холодные цветы

      

恋に師匠なし

      Вспоминает Рюноске, скуривая последнюю из пачки сигарету.       «Любви никто не учит», если хотите знать перевод. Рюноске же считает это пустой тратой времени. Что любовь, что учёба. А совмещать это уж тем более глупость и не более. Для него, по крайней мере, недопустимая, что по смыслу, что по потраченному впустую и без того короткого отрезка времени жизненного пути.       Сжимая краснеющими на морозе пальцами железные холодные перила, смотря на просыпающийся город, выдыхая облачко пара он всë ещё так считает. Ему не холодно. Он кашляет кровью в белоснежный платок и снова сжимает глупые перила. Стоит. Курит сигарету из только что открытой пачки. Снова смотрит на город. Щёки предательски болят на ледяном ветру.       — Эй, Джинко, — завидев нужную фигуру, хрипло кричит Рюноске с балкона, на котором проторчал не меньше часа. Хотя как «кричит». Опять же, если хотите знать, по мнению Рюноске и его тихого голоса, кричать он не умеет вовсе, только громко хрипеть. И не собирается учиться.       Мальчишка вздрагивает и оборачивается, чтобы найти источник голоса. Именно мальчишка, Рюноске плевать на их двухгодичную разницу в возрасте. Ацуши по сравнению с ним — ребенок. Причём глупый и едва научившийся ходить.       — Ты что здесь делаешь в шесть утра? — сейчас Рюноске даже жалеет (самую малость), что тот не в бета-релизе. Мальчишка бы точно смешно напугался и дернул ушами и своим дурацким хвостом.       — Курю, — Рюноске демонстративно показывает ему сигарету, зажатую между пальцев.       — Курить вредно.       — Думать тоже вредно.       Вот и всë. отлично поговорили. Рюноске совсем не просто так отмораживал себе задницу. А, погодите. Ему же не холодно. Точно.       Ацуши вздыхает. Из его рта вырывается облако пара. Рюноске затягивается сигаретой.       — Тут холодно, — замечает Джинко.       — Интересно, почему в ноябре холодно, — сигаретный дым улетает высоко в воздух.       — Очень смешно, — Ацуши подходит ближе и задирает голову наверх. Идеальная позиция, чтобы прямо сейчас сплюнуть ему на лоб или стряхнуть пепел, но Рюноске сдерживает этот порыв. Видите, он послушный. Перевоспитался, ебать. Стоит, просто с лёгкой полу-ухмылкой смотрит на мальчишку под собой и делает новую затяжку. — Ты что, пьян?       — Я не пью спиртное, — только чистый медицинский спирт время от времени. Водку, если, опять же, кому-то хочется знать.       — И ты не собираешься рассказать почему ты тогда куришь здесь, а не дома?       — Не-а.       — Очень красноречиво, — Ацуши стает в позу «руки в боки» и Рюноске хочется рассмеяться. Какой раз за этот короткий разговор?       — Джинко, ты тупой.       — От трухлявого пня слышу.

花氷

      Именно так сейчас описал бы Ацуши Рюноске. С этим смешным живым цветом кожи, потому что всякие оборотни явно имеют повышенную температуру тела, неровной стрижкой, в шесть утра, стоящий и смотрящий с тупой упрямостью куда-то наверх.       Вы не хотите знать перевод. В этом Рюноске уверен.       — Хочешь знать, что я тут делаю, да? — бычок Акутагава растаптывает ногой. Очередной. Да, сегодня он свинья и не хочет ходить до мусорки.       — Потрудись объяснить. Ты опять хочешь меня похитить? Позавчера мы выяснили что дальше двух кварталов ты меня не унесешь, — что-то больно весёлым тоном докладывает Ацуши очевидные вещи. Придурок. Рюноске кладет руку на перила, второй подпирая голову, подставив кулак под щёку.       — Если ты называешь это похищением, то плакала твоя романтическая натура внутри тебя.       — Ты спёр меня прямо из офиса. Буквально вытащил в окно Расёмоном.       — Тебе не понравилось?       — Ни капли.       — Тухляк.       — Маньяк.       — Да ладно, ты только сейчас узнал?       Ацуши фыркает. И в два движения запрыгивает на перила, не совсем уж грациозно, но точно по-кошачьи. Рюноске убирает руки в карманы своего тоненького пальто. Пальцы совсем окоченели. Не от холода, от чего-то другого, необъяснимо давящего на грудь до учащенного сердцебиения.       — Что, свяжешь меня и предашь правосудию?       — Какой-то ты сегодня говорливый, — заключает Ацуши и тянет своим тигриным носом, который тут же зажимает пальцами: — Фу, ты правда пил!       — А ты не ори, я взрослый человек.       — Ты взрослый ребенок, Акутагава.       — Как официально.       — Акутагава Рюноске, замолчите и не благоухайте вашим амбре на всю улицу, — Ацуши садится жопкой (какое смешное слово, жопка) на перила, руками упираясь в свои колени. Идиотская поза в которой он всегда сидит. В ней он кажется ещё хрупче чем есть. Хотя, Джинко удивительно легко сочетает в себе настолько несочетаемые качества, такие как подростковая хрупкость и неимоверная звериная сила, запертая в этом самом почти болезненно худеньком теле.       — Говорю же, из-за тебя тухнет любая романтика, — Рюноске хрустит шеей, разминая её. — Я свалил с корпоратива нашего отдела, даже относительно здравомыслящий, и пришёл тебя проведать. Само очарование, нет?       — Ты пьян, замёрз, накурен, стоишь около моего общежития и говоришь, чтобы я просто стоял и, эм? Восхищался? Не, не пойдёт, — Ацуши спрыгивает на пол с громким стуком ботинок об железо (Рюноске морщится от этого звука, если вам интересно) и тянется к пальто. Пальто же, в свою очередь, в очередной раз предаёт Рюноске. — Привет, Расëмон.       — Давай, уведи у меня ещё мою способность, другого же мало, — раздраженно фырчит Акутагава, на что Ацуши несильно бьёт его кулаком в плечо. — Спасибо.       — Не благодари, — Ацуши заходит за его спину и пихает ногой под зад. — Шевелись.       — Куда? Мне тут просто отлично стоится, — и холодно, и мрачно, и высоко, и противно так, всë как надо, да, Рюноске?       — Домой, Рюноске, взял ноги в руки и пошёл, — Ацуши пинает его ещё раз.       — М-м… нет.       — Да и ещё раз да, — Джинко предпринимает ещё одну попытку, на что Рюноске возмущено оборачивается. И встречается с аметриновыми глазами в нескольких сантиметрах от своего лица. — Я тебя поцелую, если пообещаешь уйти сейчас домой.       — Опять тянешь из меня обещания?       — А ты по-другому не умеешь.       — Дазай-сан на тебя плохо влияет.       Ацуши пожимает плечами:       — Зато плодотворно.       Ладно, Рюноске уйдёт. Как только до конца насладится этими сухими, до противного горячими губами и как только его достанут впивающиеся перила в его поясницу. Ацуши — животное. Буквально. Целуется неумело, глупо, грубо, очень собственнически. Давит, кусает, неуклюже вжимает Рюноске в это дурацкое ограждение. Сколько раз им надо ещё поцеловаться, чтобы этот пушистый идиот научился контролировать вкладываемую силу?       Хер с ним, с этим Дазай-саном прямо сейчас, вот этому Акутагава точно сможет обучить Ацуши самостоятельно. Особенно, если вот так, как сейчас, притянет эту обманчиво хрупкую талию к себе.       Ладно, оно и правда стоило того, чтобы простоять час на этом долбанном ноябрьском морозе.       Хотите знать, как переводится та фраза? Рюноске вам никогда не расскажет, хоть стреляйте и режьте его на куски. Зато с вами этим с радостью поделится Ацуши, закрыв своей ладонью рот своего недовольного всем и вся парня.       «Цветы, замороженные во льду». Такие же, как чувства Рюноске. И такие же, как их отношения в целом.