Dumb ways to Die

«Минхо, дело жизни и смерти. Я сейчас звонил — он просто в хлам. Выйди ещё и сегодня в травматологию, тем более, там всегда почти пусто. Пожалуйста» — пришло на телефон в середине рабочего дня, когда Минхо уже успел завершить обход и бесцельно слонялся по коридорам, избегая щебетливую ординаторскую как огня. Сначала он разозлился. Минхо прочитал сообщение и нервно застукал пальцами по экрану, перебирая в голове изощренные ругательства. От ощущения неслаженности рабочего процесса у него краснели кончики ушей. Подобное случалось не впервые — когда его привычная работа разбавлялась недоделанной чужой. Минхо прекрасно знал себе цену, цену своему труду, и каждый раз, когда заведующий просил его выполнить что-то, что унижало Минхо как специалиста, он чувствовал горький вкус несправедливости на губах. Но Минхо и вправду не занят: в их областной клинике не проводились серьезные операции, к которым Минхо привык, работая в центре. Люди доверяли свое здоровье сертификатам столичных больниц. И Минхо часто скучал. Вжавшись в то, во что одет, он почти сразу отвечает шефу: «И что там?» «Кажется, перелом кисти. Сходи в регистратуру да посмотри. Не думаю, что до конца дня ещё кто-нибудь будет» «Перелом, да? А если стоматолог уйдёт в декрет, попросите меня лечить зубы?» «Надо будет — попрошу» «У вас ко мне какая-то скрытая неприязнь?» «Мне отрывать от работы кого-нибудь ещё, или ты этим займёшься?» «Займусь» Он выкидывает в мусорку пластиковый стакан с кофе и с видом полного отвращения спускается на этаж ниже, в травматологию. Пересекает коридор, просит у стойки дело больного, так кстати попавшего в закостенелое во всех смыслах отделение, где ни врачей, ни пациентов практически нет. Где-то глубоко в душе у Минхо разливается теплое чувство от предвкушения работы, занятия для его рук и ума, каким бы оно не было. Минхо намеренно стирает это время из своей памяти, опасаясь, что чернота безысходности накроет его с головой, но когда-то он видел перед собой гораздо бо́льшие перспективы, чем есть работа штатным врачом, оперирующим по чётным дням и накладывающим гипс по запойным. Перед Минхо открывались самые светлые и широкие горизонты. Сейчас в это сложно поверить, но тогда… Может быть, его электронная почта разрывалась от предложений о работе. И может быть, он вел переписку с научным сообществом. Наверное, ему часто пожимали руку. Немногословные анатомические атласы в своё время заменяли Минхо лицо матери. «Хороший врач обязан уметь вправить человеку челюсть, даже если учится на дантиста» — твердили на учёбе, словно это была античная сентенция, и Минхо верил. Но в мыслях он всегда лечил сердца, остался верен этому до выпуска и потом — на всю жизнь. В университете его часто выделяли среди остальных — кроме прочих заслуг, в Минхо был заточен бриллиант хладнокровия. Редкий человеческий дар. Надевая на руки перчатки, Минхо переставал существовать как человек: он был запрограммирован действовать в определенном порядке, невзирая на любые внешние нескладности, исходящие от него же самого. Минхо работал безупречно — насколько только на это способен человек. Но в медицине было что-то не от науки, каким сильным её фанатиком не был бы Минхо. Работая в крупном частном синдикате медучреждений, он не рассчитывал падать. Минхо принимал участие в операциях с демонстрацией, погружался в науку и никогда не сомневался, что продолжит множить свой успех. Но в медицине многое было не от науки, а Минхо считал себя хорошим врачом. Есть один яркий сон, выцветший всё же в его памяти, застрявший там, пустивший корни, но с каждым днём всё более реальный до леденящих душу подробностей. Среди тысячей других кошмаров, явившихся ему как кара за неспасённые души, этот особенный. Потому что, проецируя его, сознание не выдумывает ничего нового — только сухо воспроизводит воспоминания, давно ускользнувшие от Минхо. Теперь это его тень, всегда блуждающая неподалеку. И Минхо помнит всё до мелочей: ночь, конец смены, свои уставшие, стальные пальцы, стучащие по обрамлению рабочего стола, вбивающийся в стёкла за спиной ливень и монотонное гудение какой-то местной техники. Там, снаружи — длинные, по-больничному скупые на краски коридоры без освещения. Ни души в радиусе десятков квадратных метров. Пока… Резкий звук, и стеклянная дверь бьётся о стену, раскалывая его сонное сознание на две части. Бледная медсестра бормочет что-то про неотложку, про экстренный случай и какие-то обстоятельства, которые ускользают от его внимания, и в части, конечно, есть другие врачи на дежурстве, но этот случай особенный. Мальчик с пороком сердца — это по его части. Минхо молча натягивает на себя перчатки, поднимаясь на ноги. В операционной неестественно светло и тихо — и то, и то по-своему доставляет ему боль, но это обязанность, долг, и Минхо успокаивающе почёсывает свои раззудевшиеся нервы глотком холодной воды. Он ждёт, пока всё подготовят, вчитываясь в немногословную карточку пациента, и сразу после этого нависает, как огромная грозовая туча, над щуплым тельцем, занимающем немую позу на белых простынях. Ему не верится, что в этой оболочке от живого человека, жалкой и слабой, может быть заключено адовое число пороков. Врождённая патология обросла аномалиями и прогрессировала внутри — редкость даже для стариков. Последняя стадия митральной недостаточности. Минхо запомнил. Это сердце билось не так, как другие, и с каждым стуком намеревалось выпрыгнуть из груди. В тот день он не ответил себе на вопрос «почему». Когда звенит в ушах — это медсестра протягивает ему телефон. Минхо ругается, потому что совсем не время, но вчитывается в расплывающиеся на экране буквы и всё-таки берёт трубку, собираясь покончить с этим как можно скорее. Сейчас этот разговор кажется ему чем-то смутным, слова давно выскользнули из памяти, но суть — она останется в его черепе навсегда. Начальство приказывало немедленно бросить дела и быть готовым к другой операции на сердце. Пациентов в ту ночь было двое. Минхо, как великолепный столичный кардиохирург, связанный договоренностями с клиниками, обязан был оперировать второго — политика, совладельца синдиката с оторванным тромбом, заработавшим честным трудом не только все свои горы денег, но и инфаркт миокарда. Минхо не следовало судить — но он всегда действовал по одной и той же программе. Подчиниться крикам из трубки означало предпочесть одну жизнь другой. Но хорошие врачи не выбирают. В операционной уже лежал больной, чей слой кожи едва перекрывал собой острые рёбра — Минхо видит эту картину по сей день. Это сердце не хранило в себе ничего, что бы внутри заметно теплилось, и никогда бы не сумело это приобрести, реши он переложить операцию на кого-нибудь другого. Минхо нужен был здесь и сейчас. И он сделал то, что делал всегда, не сомневаясь ни секунды. Кожа, рёбра, сердце. Часы работы, шаткое терпение, испарина на лбу и щёлк — плюс в карму. Он тяжело дышал, отмывая руки в раковине и разглядывая себя в запотелом зеркале. Всё, что было потом, Минхо не помнит — или не хочет вспоминать. И неважно, что теперь ему тридцать с хвостиком, а от былых занятости и успеха остался лишь жалкий гипс — последнее, что связано с его специальностью и что Минхо позорно дорабатывает за кем-то другим. Ничего уже не изменить — и если бы, положим, такая возможность была, он бы не стал вершить судьбы. Минхо взбалтывает головой, стараясь отогнать от себя вселенскую грусть, тянущуюся своими маленькими ладошками к его разуму. Работа перенимает на себя фокус внимания. Он прижимает к себе локтем папку с делом и перебирает в руках ключи, подходя к полустеклянной двери в перевязочную. Рядом, в конце длинного ряда из больничных кресел, он замечает человека в броской одежде, выжигающей глаз. Человек без зазрения совести сидит в кресле с ногами: кеды жадно подминают под себя бирюзовый плис. — Опусти ноги, — бросает Минхо зло, просовывая в скважину ключ. Сзади сразу слышится стук кед о плитку, и он довольно улыбается, открывая дверь. Пользоваться своим положением — один из немногих плюсов собственно его положения. На практике Минхо встречалось многое. Вот очень многое. Но именно с этого дня всё пошло не так. — Док, а вы точно травматолог? — интересуются уже где-то совсем рядом, чуть ли не над ухом. — Никогда раньше вас здесь не видел. Минхо чуть дёргается от неожиданности, обнаруживает свое личное пространство поделенным с ещё секунду назад сидевшим поодаль человеком и хмурится. Глаза-пуговки не перестают следить за каждым его движением даже тогда, когда он тянется за документами в папке. На коже, по ощущениям, от такого приторного взгляда остаётся липкий след. — Джисон? — спрашивает он, сопоставляя лицо с фотографии с оригиналом. Джисон кивает в ответ. — Травматолог я или нет, а с гипсом ты уйдешь моим. Набитым глазом Ли изучает фигуру напротив, выискивая изъян, ради которого они здесь собрались, но ничего не бросается в глаза — Джисон выглядит вполне живым, здоровым и очень бодрым. Но это только пока тот сам не поднимает в доказательство руку со сломанной кистью, неестественно вывернутой на сгибе вверх и чуть посиневшей. Джисон придерживает её другой рукой и гордо улыбается. Минхо хочется щёлкнуть его по носу. В перевязочной он просит пациента сесть, веля не двигать рукой лишний раз и держать её на столе ровно. Пока Минхо готовит лангету, странное, навязчивое ощущение не покидает его беспокойные мысли: ему кажется, что человек позади него в любой момент может запросто проглотить Минхо взглядом. По негласному врачебному правилу Минхо молчит до тех пор, пока молчит пациент. В перевязочной темно, фиолетовое свечение от светодиодов и кафельные стены делают узкую комнату три-на-два похожей на туалет в клубе, где душно, воздух наэлектризован, и кружится голова. — Минхо-я, — произносит Джисон, и у Минхо дергается глаз. — А вы долго тут? И надолго? — Давно пора было оторвать этот бейджик. Давай остановимся на «док». — Кофе пьёте, док? — Не шевели рукой. Минхо одним движением перемещает под себя стул, садится рядом с занятой кушеткой и аккуратно, как ювелир, двигает чужую кисть. Пальцами касается бархатной кожи и, признаться, больше обычного боится причинить репозицией дискомфорт. Но владельца пуговичных глаз не приходится предупреждать о боли, не приходится заговаривать или переводить внимание — Джисон смотрит ему в лицо и никуда больше. Минхо судорожно прикидывает, как избавиться от этого ощущения. Кости с щёлком входят на прежнее место, как только он совершает быстрый манёвр, не самый профессиональный — куда ему, кардиохирургу — но вполне удачный одновременно. Минхо видит краем глаза, как Джисон жмурится, но только на секунду и больше непроизвольно, чем действительно от боли, и почему-то думает о том, что не хочет, чтобы этот человек перед ним ещё когда-либо испытывал боль. Минхо бы подул ему на ранку или поцеловал в костяшки рук — если только Джисон снова начнет на него так смотреть. — Мне не больно, — словно читая мысли, оправдывается Джисон. — Продолжайте, Минхо-я. Мне ещё никто так красиво не накладывал гипс. — Доктор Ли. Меня бы устроило такое обращение. Оставшийся промежуток времени Минхо выкладывает гипс, формирует по форме слепок и совсем немного — краснеет. С ним это бывает часто: когда он злится, нервничает или слишком усердствует — не только, когда Минхо смущен. К тому же, внутри перевязочной душно, и Джисон откровенно пялится на его голые по локоть руки. Джисон ещё, может быть, путает, как к нему нужно обращаться. Минхо находит сложившуюся обстановку слишком интимной для двоих незнакомцев. И он даже спешит закончить скорее. — Откуда это? — наконец прерывает Минхо несвязный рассказ пациента об отвлеченном. Он держит в ладонях замотанную в бинт кисть, теперь окончательно неподвижную, смиренную — но это только потому, что пациент не хочет разрывать их физическую связь — и кивает на неё подбородком. Джисон затыкается и мечтательно закатывает глаза, покачивая головой. — Упал. Я всегда падаю. — Вниз кистью? — Минхо щурит глаза. — Как скажешь. Мне не то чтобы интересно. Сломанная кисть быстрым движением опускается на стол, соприкасаясь с поверхностью так невесомо и едва ощутимо, что кажется, не весит ничего. Минхо поднимается на ноги, подбирая со спинки стула халат. — А… — порывается Джисон, не успевая за этими отлаженными действиями. — Я правда упал. В вагоне метро за что-то зацепился. Но проход не рельсы, да? — ловится он на крючок. — Не рельсы, — соглашается Минхо, проглатывая улыбку и открывая себе дверь. — Но больше так не делай. — Тогда прикажите мне. Звучит непринуждённо, и Минхо на секунду замирает, оборачиваясь назад. — Что? — Если прикажите мне не падать, я перестану. — Я оставлю документы на стойке. — А кофе… — Нет. Минхо уходит и почти не вспоминает об этом случае какое-то время. На работе случается всякое, и часто — скорее глупое и несуразное, чем действительно связанное с профессией, но конкретно этот раз выбивается даже из привычного ряда. Минхо винит себя уже за то, что просто думает об этом. За желание отдышаться и выпить стакан воды, выходя из той узкой комнаты. Но его жизнь полна сложностей. Утром он оперирует старика, отказывавшегося ходить на процедуры, днем непроизвольно попадает в разборки в рабочем чате. Ко всему этому он примешивает кровавые корки, то и дело всплывающие в памяти, и все это заворачивается в единый невнятный рабочий ком, разлагающийся и оседающий в недрах сознания. Дома не так. Дома зачастую бывает только хуже, и именно поэтому Минхо так старательно придирается к каждой мелочи на работе, раздражая этим всех подвластных себе сотрудников, — трудоголизм здорово отвлекает. Оставшиеся после дня с перевязкой выходные, выдавшиеся парой, долгие и навязчивые, его сильно обременяют. Минхо остаётся дома, прекрасно осознавая, к чему это в итоге приведёт. Акт самопожертвования. Он бесцельно слоняется по комнатам, от фикуса к плите и по новой, будто всё в этом мире сосредоточено на готовке и поливании. Мысли грузно оседают внутри — они такие тяжелые, что теперь действительно тянут вниз, приковывая к земле. «К земле» — это очень точно. Сложно оставаться на короткой ноге с самим собой, когда ты неуспешен. Нереализованность амбиций, прибавленная к четвертому десятку лет, доводит его до самых разнообразных мыслей, так что и галстук на шее с каждым разом сам затягивается туже, и руки подозрительно неумелы, когда нужно заменить в бритвенном станке блок, а ведь это — самый что ни на есть тревожный звонок для хирурга, от которого Минхо так тщательно открещивается. Что-то внутри подсказывает, что это только такой период, затянувшийся без причины, но обещающий когда-нибудь закончиться, и он верит себе. Потому что больше некому. Плазменный ящик сообщает комнате фоновый звук, какое-то мнимое движение, видимость жизни, сплошь гладких серых поверхностей, покрытых слабым слоем пыли, а ещё приглушенный сизый свет, но это только в радиусе его экранной периферии. «Медицина сегодня…» — самовольно вырывается слухом из контекста, и Минхо хочется ответить телевизору грубо, мол, «давай, расскажи мне, тетка из телека с уродской стрижкой, что-то, чего я ещё не знаю», но вместо этого он просто запивает обиду, растягиваясь на диване. По бутылке стекают мелкие капли конденсата. Гадкие выходные. Потом он долго «курит» на балконе морозный воздух, потому что сам давно не курит, только, может, шугает астматиков в больничной курилке, а для себя просто дышит, подолгу всматриваясь вдаль и заполняя лёгкие естественной альтернативой. Говорят, ночной воздух способствует скорейшему засыпанию — при бессонницах ещё рекомендуют больше читать, заниматься йогой или сексом, избегать кофеина в любых его проявлениях, медитировать. Пить пиво никто не рекомендует — или, по крайней мере, на такие статьи он не натыкался, но Минхо находит это действенным. Если бы только он не знал о пагубном действии, оказываемом снотворными веществами на организм, давно спал бы как младенец. Скорее всего, выходные напролёт.  Когда заиндевелый воздух начинает кожу проедать, а не просто щипать, жертвенность его стояния на балконе всё-таки сдаётся в пользу кровати. Ноги, во всяком случае, несут куда-угодно, но только не к ней: и на кухню, чтобы отсидеться, переждать ночь, обмануть мозг и сделать вид, словно он опять полон сил, и к вешалке, чтобы взять пальто и уйти куда-нибудь до утра — так даже надёжнее. Но… Как только лицо соприкасается c подушкой, он больше не чувствует ног, не чувствует головной боли — вообще ничего, и умиротворения, в том числе. Чьи-то сердца, холёные и мясистые, потом, наоборот, жилистые, несуразных форм и склизкие от основания желудочков и до аорты, сурово подёргиваются как умирающие птицы перед глазами. Трепещут, бьются. Это хорошо. Сегодня судьба его милует. Сны бывают и хуже. У хирургов всегда руки в крови — и когда всё хорошо, и когда всё плохо. Постепенно начинаешь терять грань между жизнью и смертью, когда люди, обнажённые и половинчатые, послушно теряют в чём-то прямо у тебя на руках, а иногда — даже умирают. Их кожа, кости — расходный материал, органы — механизмы, которые возможно даже передавать от человека к человеку. Так цинично. Но в тех, кто оказывается или оказывался у него под ножом, Минхо никогда не сможет увидеть характер, боль или радость, прошлое за плечами, блеск в глазах — душу. Он точно военный. И если он станет об этом слишком часто думать, то верно сойдёт с ума. Ему остаётся избегать этих самых людей с их душами и упорно работать, пряча за всем искалеченного себя. С уходом выходных всё снова встаёт на свои места. Минхо пашет как проклятый, но не потому, что работы много, а потому что сам так хочет, и согласиться на просьбу подменить какого-нибудь нерадивого сотрудника он всегда горазд. Старые пациенты заменяют новых, освобождая стационар, лица меняются, но в сущности — всё в той же больничной поре: он всё ещё «дорогой врач» и «мистер Ли, подождите», когда родственникам больного хочется о чём-нибудь спросить или дать совет, всё ещё тот, кто в первом часу ночи заполняет документы за медсестер, подпирая рукой затуманенную голову и падая в итоге лбом в стол. А ещё он «Минхо-я, классный халат!», но это уже вне обыденности. И вправду. Знакомый голос заставляет дёрнуться, и Минхо рассеянно оглядывается по сторонам, замирая в сердце оживлённого больничного коридора. Вокруг старики, упичкавшие собой все кресла, Ха-Ныль — знакомая медсестра — спорит с каким-то лысым мужчиной в очереди. И ещё: с того конца коридора улыбается ему знакомое лицо. Джисон несмело машет рукой и тут же прячет изгиб в узких джинсах за открывшейся дверью в один из кабинетов. Минхо стоит так ещё какое-то время, переваривая произошедшее и свои по этому поводу мысли, пока кто-то больно не толкает его локтем в плечо, проходя мимо. Непонятно, чем помазано Джисону в больницах, что вот уже второй раз он оказывается здесь за короткий промежуток времени, но Минхо не решается спросить. Он решается проигнорировать это, ибо с кем не бывает — подумаешь, а лёгкий флирт между ними ставит под вопрос его компетентность и вообще, не станет же он вдаваться в подробности, будто хоть сколько-нибудь заинтересован. Работа продолжается, она никуда не делась, Минхо занимается тем, за чем пришёл в другое отделение: скидывает бумажную волокиту на плечи работников дерматологического, потому что с утра переписал своего пациента на них, отвечает на звонки начальства и уходит обратно к себе, чтобы поиграть на телефоне в тетрис. Дел ведь пока нет. В тетрис не играется. Минхо хороший врач и плохой актер. Он ведь уже выяснил краем глаза, что это был за кабинет с утра. К тому же, аллерголог — его хороший знакомый, проницательный человек с мечтательным видом и оптимист до мозга костей, что аж врезать хочется; один из немногих, с кем Минхо вообще находит общий язык.  «А с халатом моим что? Такой же, как всегда» — думает Минхо, подрываясь с места. Нет, это невозможно. Слишком интересно. — Ещё восьми нет, доктор Ли. А ты уже здесь, — припевают из-за стола. — Или у тебя нет работы? — Я по работе, Феликс, по работе. Минхо падает на стул напротив, прикрыв до этого за собой дверь. Формулирует мысль, пока аллерголог манерно поправляет волосы. Следует быть осторожным — в этом кабинете ни один слух ещё надолго не задерживался. — «По работе» ты заходишь сюда с папкой в руках или засылаешь ко мне медсестру, причем раз в месяц. «Не по работе» ты эгоистично ждёшь, пока я спущусь на твой этаж — и по-другому никак. — Сегодня случай неважный, — оправдывается он. — Мне только узнать кое-что, а дальше у меня плановая. — Ну, конечно. Я уж было подумал, ты ко мне зашёл. — Рабочий день не закончился, как бы я смог… — Да, точно, Минхо. Иногда я забываю, как ты выглядишь, настолько долго тебя не видно, но вот про эту рабочую озабоченность — никогда, — улыбается Феликс. — И что там? — С чем к тебе сегодня приходил Джисон? — звучит слишком обыденно для врача, и он исправляется. — Пациент Хан, я хотел сказать. На вид лет восемнадцать, темные волосы… — Ему двадцать два, — улыбается сильнее и прищуривается аллерголог. — Вы родственники?  Феликс моргает. Минхо моргает в ответ. Он не знает, что страннее: что Джисон, оказывается, не такой уж и подросток, несмотря на свою манеру общения, или то, что Феликс так хорошо осведомлён об одном из тысячи своих каждодневных пациентов. И то, и то настораживает. — Нет, конечно. — приходит он в себя. — Так что с ним? Какой-нибудь ринит? — А тебе-то что? — выкидывают козырь с той части стола. — Врачебная тайна. — Ты всегда всё и про всех мне рассказывал. — Но ты впервые спросил сам, — с легкостью парирует Феликс. По его виду понятно: договориться не выйдет. Но Минхо не согласен на чужие условия, потому что и без того постоянно косвенно оказывается в гуще сплетен. Уходит он быстро и не задумываясь — так же, как и пришёл. Какое-то время он ругает самого себя за недальновидность, задаётся вопросом, почему это вообще ему интересно, и пытается вновь выбросить все из памяти. Но подобные видения удваиваются. Утраиваются. Минхо чувствует, что ввязался в игру. Он осуществляет свой обычный утренний обход, передвигаясь от палаты к палате, общается с пациентами, которых успел прооперировать, даёт рекомендации и выслушивает жалобы. Еще спиной он чувствует, что что-то в комнате не так, что-то в этой конкретной комнате в этот конкретный день ощущается иначе. И это не даёт ему покоя, но ощущения — ничто, когда перед тобой бледный пожилой мужчина в койке, когда в руках препарат и… Пускай ничего подобного и не случается обычно. Хриплым голосом зовут со спины, как только Минхо заканчивает «слушать» сердце старика, и он даже не чувствует удивления. Но это только до тех пор, пока осознание, что они в реанимационной палате, не посещает его голову. — Минхо-я, и вы тут, — звучит подавленно. — Доброе утро… — Молчи лучше. Не напрягайся сильно. Ха-Ныль закрывает чужой рот своей аккуратной ладошкой, бегло проверяет, работают ли все датчики, и, увидев, что врач всё-таки обернулся на такое явное обращение к себе по имени, и теперь стоит, не зная, что и сказать, показывает Минхо рукой, мол, «всё в порядке, не обращайте внимания». Но Минхо лучше знает, что для него в порядке, и это — совершенно точно не входит в этот список. Минхо отвлекается от дел и легко двигает медсестру вбок движением руки, открывая себе вид на койку. Вздыхает. Джисон выглядит лохматым, лишённым сил и сильно помятым после событий ночи, но всё так же полон жизни, если оценивать его состояние по глазам. Он виновато улыбается, немного отодвигаясь от спинки койки, потому что лежит полусидя, и поднимает брови, отводя взгляд. Может, даже краснеет, оттого что Минхо практически с открытым ртом рассматривает его так близко. Ему это нравится — Минхо знает. Начиная с подбородка и по ключицы (а больше и не видно), весь он в ряби из бесформенных красных пятен, которые, Минхо уверен, результат какого-то невероятно идиотского поступка. Всё это внушает ему одну лишь тревогу. — Не отвлекайтесь. Джисон просто разговорчивый… — начинает медсестра, но Минхо перебивает: — Подожди. Он показывает пальцем в сторону, так что это «подожди» превращается в «уйди и не мешай».  — Какого… — он кашляет себе в кулак, — ты делаешь в больнице в третий раз за этот месяц? — Три — это те, о которых ты знаешь, — отвечает Джисон, все ещё смотря в сторону. — Мы не переходили на «ты», — отрезает Минхо непреклонно. — Простите. Огненный взгляд проезжается по тонкой шее, точёному подбородку, вздымающемуся от тяжелых вздохов время от времени кадыку. Минхо хочется обругать его, этого принадлежащего себе целиком и полностью человека с тёмными блюдцами вместо глаз, обладающего таким исключительным липким взглядом, но единственное, на что он действительно способен, так это больнее искусывать свои многострадальные губы в очередной раз. Кажется, Джисон послушается всему, что он скажет. Но при этом столько же раз ослушается. — Что с ним? — теперь уже обращается Минхо к медсестре, будто с Джисоном «дел нельзя иметь». — Всё в порядке! — слышится с койки. — Я не тебя спрашиваю. — Анафилактический шок, — разводит руками Ха-Ныль. — Рецидив... Но день-другой и будет свободен. — Ясно. Минхо тяжело вздыхает, последний раз бросает быстрый взгляд в сторону Джисона, будто прикидывая, что с ним делать, и возвращается обратно к старику, заканчивает с ним и уходит восвояси, слыша, правда, слабое «док, подождите» в спину. Не оборачивается. Ему снова нужно столько спросить, что голова идёт кругом, и даже страшно браться за скальпель — он слишком рассеян. Но, в отличие от прошлого раза, он уверен, что это просто так не пройдёт и не забудется, а ещё знает, как правильно удержать Джисона на одном месте. Обстоятельства в его руках, они на его территории, и, чтобы впредь на эту территорию никаких отчаянных самоубийц больше не попадало, Минхо хочет поговорить. Возможно, у этого желания нет точной причины, но это непопулярная версия. Ночью, когда большая часть медперсонала рассасывается по домам, а самых приверженных никто не проверяет, Минхо сдаёт ключи от кабинета и снимает халат, но заворачивает всё равно не в сторону выхода. Он бредёт по тёмным коридорам, проверяет зачем-то наличие кругов под глазами в зеркале промёрзлого, кафельного санузла на последнем этаже и дёргает себя за уголки рта: «вроде, красивый». По дороге к палатам заглядывает к дежурной медсестре, объясняя цель визита. Рассказывает байки, проще говоря. Но судя по тому, как эта одинокая женщина за тридцать с надеждой смотрит ему в глаза, любая ложь сейчас сошла бы ему с рук. Но эти глаза не идут ни в какой счёт с теми… теми другими. Минхо иногда бывает трудно дышать, часто — во сне, но, когда чёртовы пепельные бусины смотрят ему вслед, на шее точно затягивается удавка. Тихий скрип разрезает тишину в палате, стоит ему приоткрыть дверь и аккуратно шагнуть внутрь, но совершенно никого это не беспокоит. Из незакрытого окна, по прямой линии до входа, сочится слабый лунный свет, забравшийся тут же, как Минхо зашёл, ему на ботинки. По обе стороны от двери есть больничные койки, и он быстро проверяет глазами, спит ли старик, меньше всего желая ворошить своей вылазкой тонкое больничное равновесие. Всё это Минхо смущает, ибо давно ничему не удавалось выбить его из рабочего строя и настроить на другой лад, но нисколько не останавливает. Только будоражит. Джисон сидит, прижавшись к спинке и склонив над телефоном голову — теперь он в футболке, слушает в наушниках музыку и слабо кивает под каждый бит, зевая. Голубой свет от экрана очерчивает его красный подбородок и оседает на ресницах усталых век. Он весь такой мягкий, от бархатных щёк с вечно выпирающей нижней губой и до округлых бёдер, и Минхо это нравится. Ему так мало одного взгляда — и так нужно разрешение прикоснуться. Или так нужно взять себя в руки. Джисон нездоров. Костяшками пальцев Минхо касается чужого плеча, толкая и переводя с телефона на себя внимание, и — о Боже — оно и впрямь настолько мягкое, будто внутри совсем нет костей. Джисон вздрагивает, как только всматривается в темноту и понимает, кто над ним возвышается, расширяет глаза, как испуганный зверёк, и снимает наушники, стараясь дыша осторожно. — Я что, такой страшный? — шепчет Минхо, не опуская с плеча руки. — Нет, — выдыхают гулко в ответ, — просто я ещё не видел тебя раздетым. — Во-первых, «вас». Во-вторых, о чём ты вообще говоришь? Минхо выгибает кверху бровь, строго всматриваясь в лицо под собой. — Без халата, — оправдывается Джисон, краснея. — Я не видел тебя без халата: откуда я знаю, страшный ты или нет. Звучать двусмысленно это не перестаёт, даже когда Джисон сильно старается, и Минхо закатывает глаза, двигая под себя стул. Включает слабый свет на тумбочке и чувствует, как всё снова возвращается на свои места. Что бы он ни делал, за каждым таким телодвижением наблюдают, жадно и с удовольствием прогоняя это в своей голове. Должно быть, он играет немаловажную роль в чужих фантазиях, и Минхо упивается этой мыслью. Только Джисон умеет вылизывать глазами — только он. — Как это вышло? — кивает Минхо на пятна, рассыпанные по чужой шее. Это не первый раз, когда он задает этот вопрос. — Укусила пчела, — пожимают плечами. — У меня инсектная аллергия. Могу задохнуться от одного жалкого укуса. Так глупо. — Глупо то, что ты вообще смог найти в городе пчелу и не смог от неё отбиться. — В городе я бы не нашёл, — улыбается Джисон, блестя глазами из-под чёлки. — Я был на пчелиной ферме. Минхо резко встаёт на ноги со своего места, создавая этим шум, и они вместе оглядываются в сторону дальней койки — там, к счастью, всё ещё спят. На лице Минхо выступают желваки. Он почти с яростью шепчет: — Да что с тобой не так? Джисон возмущенно вскидывает руками. — Говоришь так, как будто недоволен тем, как все сложилось. — Ты извел себя до полусмерти!.. — Но я тут. Со мной все в порядке. И кроме того, — заговорщически шепчет Джисон, скидывая с колен одеяло и начиная ползти по постели ближе к Минхо, — кроме того, со мной ты. И ты сам пришел ко мне. — Ты ненормальный, — отрезает Минхо, чувствуя, как начинает пьянеть его рассудок. Ему хочется приложить ко лбу что-нибудь прохладное — что-нибудь вроде тыльной части кисти или губ. — Может быть, — не отрицает Джисон. Он уже совсем близко, — но разве это минус? — Ты незрелый. Делаешь, что взбредет в голову. Джисон делает вид, что задумался на секунду, и кивает: — Это правда. Все правда, док. Мне нужно, чтобы кто-то направлял меня. Минхо тяжело вздыхает. — Ну же, доктор. Поберегите нервы, — Джисон смотрит ему прямо в глаза. — Просто так вышло. Всегда выходит. — Ты должен пообещать мне, что больше не будешь делать глупости. — Тогда дай мне руку. Минхо застревает на секунду, взвешивая «за» и «против». С одной стороны, ему нужно чем-то тушить пожар в себе, рвущийся наружу, и холодные полупрозрачные руки Джисона выглядят лучшим подспорьем в этом деле. С другой стороны, он чувствует, что поддавшись Джисону один раз, он уже никогда не сможет мыслить трезво и руководствоваться своей волей. Кисть у Минхо горит и зудит, ещё не успев отдаться на отсечение. Это теперь рудимент — на нем вздуваются вены и краснеют кончики пальцев. Минхо ужасно подвержен самоубеждению. Он отдает кисть Джисону, чуть ли не прикрывая глаза. Джисон как ребенок любопытно вертит чужую кисть в своей руке, что-то в нем, Минхо, высматривает, сплетает их пальцы. Минхо плохо делает вид, что дышит. — Горячая… — выдыхает Джисон в морозный воздух. Минхо думает, что ему самому, возможно, сейчас понадобится медицинская помощь. — Помоги. — Что? — Помоги мне встать, — серьёзно просит Джисон, уже скидывая с ног одеяло. — Постельный режим. Это чертова реанимация, — приходит в себя Минхо. — Забудь, Минхо. Это жизнь. Я потерял сознание, побывал на той стороне, мне не понравилось — и вот я снова здесь. — Я же врач, — Минхо хватается за последние обломки рассудка, говоря это вслух больше для самого себя, чем для Джисона. — Самый-самый врач. — А? Доктор? — резко раздаётся слева. Шум, который они создали, наконец добрался до другой части палаты. Старик кряхтит, подумав, что наступило утро, поэтому Минхо приходится приложить палец к губам на манер «тс» и отойти, чтобы заняться их общей проблемой, уговаривая больного вернуться ко сну. Через считаные минуты всё решается, Минхо возвращается обратно, вновь липкий, то есть, облизанный глазами-пуговками у себя в области поясницы, бёдер, рук и прочего. Минхо чувствует, как начинает сходить с ума. Он думает, смотря сверху вниз, что зашёл слишком далеко уже тогда, когда решил перешагнуть порог этой палаты глубокой ночью, — Джисон, судя по выражению его лица, думает иначе.  — Если не разрешишь мне встать, мы больше не сможем болтать. Тогда я сильно расстроюсь и снова поеду на ту ферму. — Ты не можешь вот так просто брать и мною манипулировать. — Вообще-то, могу. Это лишнее. Минхо не нравится, когда люди вокруг помыкают, когда они считают себя лучше других, когда ставят условия, но всё, что он сейчас ощущает, — желание подчиниться, быть послушным, потому что того хочет Джисон. Словно кто-то подмешал ему что-то в стакан. Минхо потирает веки пальцами, проверяя, точно ли не спит. В одно мгновение он перекидывается через койку, где сидит Джисон, подхватывает Джисона на руки, умудряясь закрыть одной рукой ему рот, и стремительно выходит в коридор. Джисон с каждой секундной сильнее растекается на нем. Его тело становится мягче и молчаливее — будто в нем нет и не было ни единой косточки. Кроме лекарственного запаха, из-за которого Минхо становится трудно дышать, шея Джисона, его руки, футболка, находящиеся теперь в опасной близости от носа Минхо, затуманивают мозг каким-то своим природным ароматом, от которого у Минхо сводит челюсть. Джисон пышет нездоровым теплом — очевидно, ему следовало бы продолжать соблюдать постельный режим. Наверное, повышенную температуру в нем вызывает не только вечно тянущаяся за ним шлейфом простуда. Их симбиоз проделывает немалый путь. Уже в коридоре, на полпути к дежурному посту, за которым расположена полоса кабинетов, Минхо опускает Джисона на ноги. Джисон ищет в темноте его ладонь и вновь переплетает их пальцы вместе. Минхо не в силах ничего даже подумать на этот счет — он почему-то испит до краев. Шарканье тапочек прерывает абсолютную тишину. Минхо смутно думает о том, что скажет держурной медсестре, но не отступает назад, как любой совестливый преступник, уже совершивший какое-то зло. Им везет — за постом никого не оказывается. Кабинет, в который они заходят, Минхо видит в первый раз. Это не его кабинет, не кабинет его знакомого, но этот кабинет не закрыт — и Минхо хватает этого. В комнате выключен свет, но основание настольной лампы быстро находится наощупь пальцами, и внутри становится обозримо темно. Здесь только они, потертый рабочий стол, пару ручек на нем, десяток баннеров о важности ведения здорового образа жизни по стенам и скелет в шкафу, о котором Минхо только догадывается. Джисон с наслаждением падает в кресло — Минхо стоит напротив него, переводя дух — закидывает ногу на ногу, опускает на спинку шею, постукивает пальцами по подлокотникам. Минхо успевает подумать о том, какую страшную ошибку он совершил. И ещё о том, что тело Джисона на 90% состоит из уверенности, в противовес которой в нем существует только капля аллергий и сломанных костей. — Минхо-я, — зовет Джисон, — подойти, пожалуйста. Не стой там. И Минхо подходит, словно заводная кукла. Опускается на корточки, оказываясь у чужих ног. Никто не просил, но он чувствует — ему там самое место. — Хороший доктор, — поощряет Джисон, смотря сверху вниз. — Говорят, ты лечишь сердца. — Кто говорит? — Ха-Ныль сказала. Мы старые друзья. — Так, значит? — юркие пальцы ненавязчиво обводят Минхо скулу. — Ну, хорошо, допустим, я лечу сердца. Почему ты спрашиваешь? — Просто подумал, что если ты действительно очень-очень хороший доктор… — Очень-очень хороший. Джисон кивает. — …то смог бы починить моё сердце. Минхо сглатывает скопившийся в горле ком, поджимая губы. Он думает: есть этот человек над ним, улыбающийся криво, чуть лохматый и сгорбленный в плечах, тянущийся навстречу холодной ладонью; есть эти давящие на сознание побеленные больничные стены; есть ответственность — большая ответственность; есть груз смерти, стоящей всегда где-то неподалеку, преследующей его, потому что он врач. Есть эта бесконечная воронка мыслей и чувств, настоящий ураган, и есть он — очень слабый он. Слишком слабый. — Минхо? — зовет откуда-то Джисон, и голос его расходится у Минхо в ушах эхом. — Я очень рад, что ты пришел ко мне сегодня, — снова говорят откуда-то губы Джисона. На них же расцветает улыбка. — Спасибо. Джисон, кажется, все ближе к нему. Джисон тянется к нему и… Минхо нехотя поворачивает голову вбок, хладнокровно избегая поцелуя. Джисон зависает в воздухе со странным выражением лица — Минхо хочется стереть с него эту эмоцию. Джисон снова — на этот раз поверженно — откидывает голову на спинку кресла. Минхо теперь это хорошо различает. Он поднимается на ноги и отряхивает колени. Минхо никогда не был в таких ситуациях — безумие совсем не его конек. Ему хочется поскорее выпутаться из сложившегося положения: он мало говорит Джисону, даже не пытается объяснить, почему так поступает с ним и что по-настоящему чувствует. В этот день Минхо крепко спит. Какие-то жалкие часов пять, но в собственной постели, где обычно получается только посмотреть телевизор, без гадких ночных масок, мелодий для сна и ароматических палочек. Действительно спит — без снов и кошмаров. Без ничего. И это ощущается благословением наутро. Мышцы не ноют, когда он добирается до работы, мозг живо переваривает информацию, а руки не трясутся, когда нужно взять в них чью-то жизнь. Минхо даже как будто хочется петь. Его привычный адский котел, в котором он варится каждый день, теперь не сильно жарит и вообще — очень снисходителен. Окружающие смотрят на Минхо с опаской — не такой, как обычно, нет, но с опаской врачей, смотрящих на за день излечившегося смертельно больного. Феликс ловит Минхо в кафетерии и первым же делом спрашивает о личной жизни. По его словам, «обрадовать Минхо может только поступивший в их захолустную клинику сердечник или крепкий сон, а сон — не приходит один». Для Феликса «выспался» — это упал лицом в подушку. В действительности всё сложнее. Но Минхо с ним даже в чём-то согласен. Он старается удержать момент морального неразложения на подольше в своей жизни — практически буквально складывает ладони «лодочкой», сохраняя огонёк внутри. Поэтому и делает всё то, на что обычно не остаётся сил: дома убирается, обращает внимание на отражение в зеркале, задумывается о том, что вообще существует за пределами клиники. А жизнь снаружи есть, вот только уже слишком поздно, и кроме лучшего друга на другом континенте, до которого не дозвониться, не дописаться, если вы «взрослые», у него никого нет. Но едва ли и это проблема, когда есть желание и силы. Оказывается, свободного от работы времени (если не взваливать на свои плечи чужие часы) у него достаточно, чтобы заняться собой. Минхо скролит тиндер, стараясь отделаться от назойливой мысли, что что-то идёт не так. Партнера на одну ночь он ищет не впервые и только потому, что старые разбежались как тараканы под брачные узы. Минхо даже не рассчитывает построить крепкие романтические отношения — он врач и глубоко одинокий человек. Но теперь многое идет «не так». Минхо тошно. И от людей, которых он ни разу не видел в жизни и которые кажутся чужими, неинтересными, просто не такими, как его внутреннему перфекционисту бы хотелось. Тошно и от себя самого. Аккорд его недели заканчивается этой нотой. Минхо лежит в постели и смотрит в потолок, откинув в сторону телефон с открытой вкладкой тиндера. Он смутно представляет что-то, что кажется ему светлым и простым. Что-то, что на уровни генетики сходится с его вкусами и желаниями, влечет его всегда, не вызывая привыкания. Минхо хочет воссоздать это и привнести в свою жизнь. Конкретный образ, который он не может найти. Ему слышится щекочущий изнутри голос, похожий на звук вспыхивающей спички. Представляется вздернутая губа и властное выражение лица Джисона. Минхо противится теплу, мгновенно растекающемуся у него по телу, но хорошо осознает, что доставляет ему такое удовольствие. Минхо давно для себя все решил. Но хуже всего то, что они действительно видятся ещё пару раз после случая ночью. Джисон мелькает в разных частях клиники, как призрак, вылечившийся от аллергии, но продолжающий упорно, раз за разом попадать сюда по разным поводам снова. Минхо мог стерпеть разное, но не это — на каждую похожую тёмную макушку в толпе в нём просыпается злость, смешанная ещё с каким-то странным влечением. Их связь… Минхо не может взять в толк. Джисон его избегает? Не передать словами, как холодно становится Минхо каждый раз, когда эта мысль вклинивается в его мысли. Минхо теперь вообще — то зол, то холоден, то замолкает с грусти и ни с кем не говорит. У Хан Джисона всего один враг — он сам. Минхо считает, что этого вполне достаточно, чтобы вечность жить в опасности. Знать об этом и ничего не делать — личный сорт его безысходности. Минхо, насколько может, копает на Джисона. Спрашивает у знакомых, проверяет документы. Джисон болеет много и часто. Его жизнь, судя по картам здоровья, одна сплошная череда несчастий. Болезни Джисона Минхо перестал считать. Но Минхо и сам в каком-то смысле отравился. Процессом и Джисоном. В больничных записях, историях болезней зачастую оставляют пометку не только о характере проблемы, но и о причинах её возникновения. В случае с травмами пишут: «подвернул ногу, упал, перелом» или, например, в кардиологии: «резкий эмоциональный всплеск, результат: инфаркт». Если сопоставить рулон таких, принадлежащих Джисону, картина выйдет совсем безрадостная: вечные бытовые травмы, аллергические шоки, нелепые падения, негативные реакции организма чуть ли не на любой внешний фактор этого мира — и это только за год. Другие люди так не болеют. «Мне хорошо в больницах» — прокручивает в голове Минхо. Таких самоубийц поискать. Это быстро стало главной загадкой его жизни — понять, что не так с Джисоном. Не возможность вернуться в «большую» медицину, найти, наконец, применение своим безупречным навыкам, и не возможность очиститься от несмываемых следов чужой крови на руках, уйдя в какой-нибудь монастырь в глуши, — именно это. Хорошие доктора часто так поступают — лезут не в свою жизнь. В этом нет нонсенса. И если Минхо будет держать себя в руках… Он просит знакомую медсестру, работающую в регистратуре, чтобы позвонила сразу, как увидит нужное имя в документах, и получает звонок очень быстро. Правда, звонят во время операции, когда он в перчатках, маске — практически скафандре, кружится над незакрытым полотнами квадратиком чужого тела. Минхо в такие моменты оторван от Земли — далеко, за тысячи километров от планеты он левитирует в вакууме, держа в руках скальпель. Но эта операция — не самая сложная и энергозатратная, поэтому медсестра, освободившаяся и шатающаяся снаружи, всё-таки заглядывает внутрь операционной с его телефоном в руках, чтобы показать номер, — вдруг что-то важное. И вправду, важное. Минхо тяжело вздыхает и продолжает операцию, но уже не так невозмутимо. Остаток медперсонала с широко открытыми глазами следит за тем, как он беззвучно ругается матом и просит сбросить звонок. Это настоящая редкость — и повод обсудить за спиной. Сразу, как Минхо заканчивает, он скидывает с рук перчатки в урну и, не успев перевести дух, мчится на этаж ниже, поздно вспоминая, что стоило сначала подойти к зеркалу, потому что за время работы он сильно вымотался и вообще — выглядит уже не так безупречно, как с утра. Тем не менее, Минхо перебивает эту мысль другой: зачем Джисону опять понадобился врач. На регистратуре показывают пальцем в сторону неврологического отделения. Минхо стоит под дверью среди других пациентов, как верный щенок, и считает минуты, прикидывая, что такого могло случиться на этот раз. Когда дверь открывается, он перекрывает собой проход, подсознательно стараясь отрезать пути отступления. Джисон, выходя, бессмысленно смотрит себе под ноги, и поэтому почти врезается в Минхо. Он поднимает взгляд на Минхо — смотрит тревожно, с немым вопросом. И Минхо сильно теряется, хотя старается не подать вида, отчего, наверное, Джисон и уходит раньше, чем он успевает сказать хоть слово. — Джисон… — зовёт теперь уже Минхо со спины и догоняет, подстраиваясь под чужой шаг. — Снова ты здесь. Что на этот раз? — Всё в порядке, — отрезает Джисон. — «В порядке» — это когда ты не в больнице. А ты здесь постоянно. — Это так вас раздражает? — При чем здесь я? — удивляется Минхо и пытается избавиться от горького послевкусия обращения на «вы», — Может, остановишься? Мне неудобно так говорить. Джисон вдруг останавливается. «Он бледнее обычного» — делает замечание Минхо мысленно. Джисон смотрит вроде и на него, но вроде и сквозь. — У тебя мигрень? — складывает Минхо два плюс два и порывается убрать прядку волос с чужого лба. — Что не так с этим миром? Есть что-нибудь, что у тебя не болит? Должно быть, невыносимо сложно находиться в людном месте с головной болью — Минхо понимает это. Но ему все ещё тяжело видеть, каким каменным выглядит Джисон рядом с ним. — И как часто? Они дали тебе что-нибудь от головы? Сильно плохо? Джисон отводит глаза и поджимает губы. — Нормально, — отвечает он сухо. Минхо чувствует, как рвется что-то внутри. — Можно я уже пойду? — Ты не должен спрашивать… — чуть жмурится Минхо, потирая веки. Отпускает: — Иди, конечно… И Джисон уходит. Таким чужим, каким не был ещё до того, как они познакомились. Минхо рассыпается на тысячу маленьких осколков, смотря ему вслед. Просит, пока помнит: «И береги здоровье!», а потом пытается собрать всего себя заново в кучу и оторваться с места, к которому прирос. Ближайшую неделю ему предстоит очень плохо спать, периодически вскакивая на ноги посреди ночи от перманентного страха, со сбившимся дыханием и полусухими дорожками на щеках. Неприятный осадок после их разговора раздраконивает в нём залежи беспросветной черноты, заполнявшей ему жилы всё это время, но успевшей ненадолго затухнуть. Минхо чувствует себя раздавленным, но это в порядке вещей. Его собственные чувства занимают последнее место в списке его проблем. Из способов, способных заставить Джисона прислушаться к советам по здоровью, Минхо знает только один действенный — но он убийственный для них двоих, и Минхо боится принимать крайние меры. Минхо, работая, думает, что его старания хотя бы немного, но должны были внушить Джисону толику благоразумия. Но все его надежды разбиваются, как что-то, вероятно, тупое и металлическое, разбивается о бровь Джисона. Минхо даже ахает, придя с утра на работу, выложив на рабочий стол вещи и получив бдительный звонок с регистратуры. Именно тогда, когда он решает больше не вмешиваться, не давать советов и забыть — забыть наконец о Джисоне, происходит это. Минхо от обиды и злости хоронит руки в карманах брюк и спускается на этаж. От безысходности ему хочется безрассудств — здесь и сейчас. Минхо издалека замечает его. Помятого и растрепанного, но отнюдь не несчастного, стоящего в гуще больничных джунглей. Джисон выглядит обыкновенно бодрым и хитрым: в его темном взгляде переливаются, может быть, те же мысли, что заставляют Минхо идти навстречу. Что-то, о чем не говорят вслух. Джисон держит ладонь у лба, поддерживая набухающую от крови марлевую повязку. Кое-где маленькие капли убегают от его рук и кровь, струясь аккуратными полосами, сбегает по вискам. Минхо представляет, как слизывает её. Бежать Джисону некуда — рядом почти никого нет. Травматология — пустейшее место. Да и Минхо не намерен отступать. Подходя, он бесцеремонно хватает больного за свободную ладонь, сжимает свою и чужую руки в крепкой хватке и заталкивает Джисона в перевязочную, где по-прежнему тускло и душно. Минхо толкает больного в сторону кушетки и молча уходит куда-то на несколько минут. Возвращается он с железной ёмкостью в руках, заходя — закрывает за собой дверь на ключ. Под чутким, но непонятливым взглядом он молча раскладывает по столу принадлежности, по привычке двигает под себя стул и оказывается сидеть напротив Джисона. — Рука, — командует Минхо, и Джисон, немного помедлив, послушно подает руку. — Давно уже не болит, — заверяет Джисон. Минхо молча рассматривает старые шрамы. Запястье у Джисона такое узкое, что Минхо запросто может обхватить его ладонью. С чужой брови на Минхо смотрит невнятное месиво, бывшее когда-то кожей Джисона. — Отвратительно. Джисон поднимает на него округленные глаза и ёжится от холода. — Никто не заставляет вас на это смотреть, — буркает он. — Конечно, нет. Я сам этого хочу, — наконец заговаривает Минхо. Он заглядывает Джисону в глаза и долго, прищурившись, о чем-то думает. — Ты должен прекратить это. — Прекратить что? — Обращаться ко мне на «вы». Джисон едва заметно улыбается. — Я думал, вы попросите меня не нарываться на опасности. — Это потом. Когда ты выполнишь приказ. Минхо выглядит абсолютно невозмутимо. Джисон начинает ерзать на кушетке. — Просто пациенты всегда обращаются к докторам на «вы». — Ты не просто пациент. Ты постоянный пациент. — Разве это что-нибудь меняет? — Джисон, — прерывает Минхо и вдруг накрывает своей ладонью чужую, наклоняясь ближе, — пожалуйста, называй меня так, как будто мы гораздо ближе, чем просто врач и пациент. В глазах у Джисона заводят хороводы дьявольские огоньки. — Как скажете, доктор. Минхо мычит и закатывает глаза, как будто ему физически больно. Молча и неудовлетворенно он вздыхает и тянется за иглой. — Потерпишь? Я буду аккуратен. Обещаю. — Просто делай уже. Лезвие крючковатой иглы входит в кожу легко, так что Джисон практически не щурится. Перекрёстные швы соединяют кожу воедино. Минхо выкладывается на полную и уверен, что все его старания не останутся без внимания: Джисон кажется завороженным выступившими от усердия на его шее и руках венами. — Доктор, — прерывает тишину. Минхо на секунду отрывается от своей работы и убирает руки. Джисон, сидящий напротив него, выглядит так, как будто замышляет мировой переворот. — Тебе удобно так зашивать? — спрашивает Джисон. Минхо пару раз моргает глазами. — Я привык. — Но тебе было бы удобнее, если бы я сел ближе? Минхо, начиная смутно различать суть «мирового переворота», недоверчиво кивает. — Тогда можно я сяду к тебе на колени? — Садись. Джисон, сам не веря в то, что только что провернул, несколько секунд сидит с широко открытыми глазами. Минхо же шире расставляет колени и ждет. Он осознает, что совершил, только когда Джисон действительно умещается на его бедрах и кладет руки на его плечи, смотря сверху вниз с какой-то свойственной себе властностью. Иголка выпадает у Минхо из рук. Он выдыхает: — Ради всего святого… Минхо едва ощутимо касается чужой головы и притягивает Джисона к себе, ближе, теплее, уже. Минхо целует его во влажные и раскрасневшиеся от ощущений губы, жадно втягивая носом воздух, разделяя его на двоих. Когда они отрываются друг от друга, Минхо целует ещё раз, потому что Джисон одобрительно проводит холодными пальцами по его разгорячившейся шее, оставляя на месте своих прикосновений пятна аллергической любви. Джисон, кажется, подходит ему генетически, природно. Каждое движение, температура, вкус — всё кажется Минхо единственным в своем роде, исключительным, наркотическим. Джисон почти ничего не весит, он занимает у бога дни, но в его словах — сталь, из которой куют кандалы. Минхо хочется сделать все, что он скажет. Джисон ненасытен, он жадно берет все, что дает жизнь. И даже в секунду, когда они почти едины, Джисон умудряется высасывать из него энергию, рвать пуговицы на рубашке, портить прическу, поднимать все в воздух. Минхо, целуя его, не чувствует, что контролирует ситуацию, и боится, в лучшем случае, сойти с ума. Джисон вытягивает у него из брюк края рубашки — и Минхо серьезно напрягается, блуждая в темных коридорах своего сознания. Он полон разных чувств. Он ходит от отчаяния к принятию. Джисон хочет полностью завладеть им — не только физически, целиком. Джисон, наверное, в довершение любит его, в самом правдивом и естественном понимании этого развращенного слова. А Минхо любит, когда его любят. Сладкие, липкие, как его взгляд, выпирающие джисоновы губы мажутся по щеке Минхо. Они начинают терять координацию. Это невозможно. — Подожди… Просит Минхо и упирается ладонями в чужую грудь. Джисон выглядит непобедимо грозно. — Молчи, — приказывает он, смотря глаза в глаза, — просто молчи. — Это становится слишком… — Я сказал молчать, — тихо напоминает он в раскрасневшееся ухо, наклонившись ближе к Минхо, и Минхо почти чувствует, как по рукам бегут мурашки. — Мне жаль, — немного погодя, проговаривает он, — сейчас не время и не место… — Ну же, доктор. Вы мне нужны. А я вам. В подтверждение, Джисон почти вдавливается Минхо в грудь. От ощущения скованности в брюках Минхо краснеет и хочет поскорее отдалить Джисона от себя. Вместе с этим, Минхо чувствует себя на краю ножа и почему-то наслаждается этим чувством. — Посмотри, у тебя снова пошла кровь. Что мы делаем… — вздыхает Минхо, протирая лоб. Джисон только закатывает глаза. Собираются они молча. Минхо выглядит ужасно, как самый настоящий беспорядок. Его тело и одежда всячески отмечены присутствием Джисона. Минхо и сам больше не чувствует себя собою. Он не приверженец врачебной этики, а самый настоящий отступник системы. Медицина заводила его в разные, самые неожиданные ситуации, учила жить — она никогда не ограничивалась струпьями и швами. Но вот так у Минхо не было ещё никогда. В тесных стенах душно, и Минхо прикидывает, собирая на груди остатки рубашки, сколько желающих уединиться здесь уже побывало. Рано или поздно что-нибудь неприкрыто извращённое обязано было случиться в этой перевязочной, и если не они, то это бы сделал кто-нибудь другой. Минхо не может винить себя в этом. Он не может думать — у него в висках пусто, голова кружится от недостатка крови. Это осознание, абсолютно бредовое, неуместное и вредное, что этот болезненный человек перед ним, местами вообще едва существующий, влюблён в него по уши — теплом расплывается у Минхо в груди. Минхо даже думает, может ли это быть судьба той, кто свела их. Ведь он все думал, рассчитывал, как понять Джисона, разглядеть хоть крупицу здравого смысла в его поступках, а потом просто отдался в руки его безумству и все — больше не осталось никаких сомнений. Многое крутится у Минхо в голове, пока он с еле заметной улыбкой закрывает шов на чужом лице марлевой повязкой. Он делает крестик из пластыря почти родительски. Джисону к лицу идет все — кроме хмурости. И Минхо думает, что нужно сказать ему об этом, но молчит. Они ведь и так думают об одном? — Можешь считать это специфическим предупреждением. Чтобы больше я тебя здесь не видел. Джисон озадаченно выгибает бровь: — Как грубо. — Могу же я хоть раз тебе что-нибудь приказать. Быть выше. — Зачем выше, если ты можешь быть сверху. Минхо встряхивает головой. — Ты не выйдешь отсюда без обещания: никаких травм и необдуманных поступков, соблюдай все рекомендации, надевай шапку зимой. Уверен, ты уловил суть. — Зачем мне вообще тебе что-то обещать? — Потому что я могу тебя укусить. — Знаешь, — прикрывает глаза Джисон, — ты так плохо торгуешься. — Я врач. Да, кажется, не самый компетентный и резко слабый, когда дело касается заядлых больных, но у каждого свои методы. Мне бы… Мне бы очень не хотелось, чтобы что-то случилось с тобой, Джисон. Что-то отчаянное, покоившееся внутри Джисона всё это время и вдруг вскопанное в нем неосторожно, загорается искрой в глазах. — Со мной? — Да. А теперь посмотри на меня, — просит Минхо и держит пациента за плечи. — Как думаешь, легко будет объяснить начальству такой внешний вид? Мне бы хотя бы умыться. Поэтому, пожалуйста, не тяни время. — Я могу пообещать, — колеблется Джисон. — Но не хочу тебе врать. — И что это, чёрт возьми, значит? Джисон выглядит растерянным. Минхо пытается разглядеть в нем отблески настоящих мыслей, непроговариваемых вслух, но читает в Джисона только острые края тайн. — Я так живу. Иногда мне хочется есть с кончика ножа, прыгать в море с высокого обрыва. Пробовать разное… Чувствовать… — Какие глупости, — срывается Минхо. — Все, что ты говоришь, сплошной инфантилизм. Нежелание брать ответственность за собственное здоровье. — Все мы когда-то умрём. — Это верно, — хмурится он, — но я здесь, живой, и я не хочу, чтобы ты умирал. Его слова заметно влияют на Джисона. Он кажется уязвимее, чем когда-либо. Впервые на памяти Минхо его глаза стекленеют. Когда краска чуть спадает с лица Джисона, на его шее и плечах остаются пятна неестественного цвета. Минхо делает вывод, что Джисон всё ещё нездоров. — Минхо? Я буду стараться. И «ладно» само слетает с губ. Минхо не умеет отказывать. Он только пишет на марле свой номер, вкладывает в чужие ладони, выталкивая из каморки, и свято верит, что с этого дня всё наладится: и у него, и в целом, в мире. Без недосказанностей и обид Минхо чувствует себя окрыленным. Он ещё какое-то время приходит в себя, отсиживаясь в пустой курилке на нулевом этаже и глотая воздух, возвращается к работе под косые взгляды. Работа постепенно отходит для него на второй план. Минхо держит в голове их последнюю встречу следующие три, потом пять дней, взращивая внутри себя какие-то теплые, но пока аккуратные мысли. Иногда ему хочется, чтобы Джисон выпил с ним кофе и деревья расцвели, и больше ничего в мире не кажется сильно значимым. Но время идёт, утекая сквозь пальцы вместе с его уверенностью, а Джисон не пишет, как будто просто потерял номер его телефона. Минхо, работая, не перестает об этом думать, он становится нервным и иногда, выпив, признается себе, что Джисон, наверное, просто никогда и не собирался с ним связываться. Он спрашивает себя, как получилось так, что после всего, что успело произойти между ними, он резко стал неинтересен Джисону. Минхо вспоминает, как думал, что нравится Джисону, как упивался этой мыслью, и ему становится душно от стыда и тоски. Иногда Минхо пьет таблетки, помогающие справиться с бессонницей. Разве он не дал ясно понять, что готов попробовать? Разве, обнимаясь, они думали не об одном и том же? Это бы разбило Минхо сердце. Но есть кое-что, что неизменно радует Минхо: Джисон действительно держит обещание. И в течение того времени, пока Минхо по вечерам смотрит в зеркало с молчаливым отвращением, а потом до отключки пялится в экран ящика, никто даже приблизительно похожий на Джисона не посещает их клинику — Минхо-то знает, он все проверял. Конечно, Минхо наводит некоторые справки. Он пытается связаться сам, пока ещё не может признаться себе в том, что его использовали. Но в интернете Джисоном и не пахло — а в медицинских картах, которых у Хан Джисона не одна, как на подбор указаны выдуманные номера телефонов. Это очень в его стиле, думает Минхо. Размытые следы, полупрозрачные силуэты в толпе, недосказанные признания. Или это Минхо — тот, кто теряет связь с реальностью? Но вообще-то: все вернулось на круги своя. Работа всегда значила для Минхо многое — она приглушала зудящую неполноценность внутри. Минхо брал в руки скальпель и приводил заржавевшие механизмы в жизнь, не чувствуя давления со стороны вспоротых животов и вывернутых наружу рёбер, как остальные. Он нужен был людям — они ему. Минхо не чувствует себя живым или полезным, не чувствует ничего, даже когда видит благодарность в глазах у людей. Но это его занимает. А то, что ожило и заржавело в груди, его обмануло. И Минхо с новой силой ударился в привычное хобби. За высвободившееся время он успел начать писать статью. Не то чтобы каждодневных операций Минхо не хватало для удовлетворения научного интереса, но операции эти практически всегда относились к сердцу только косвенно, а мыслей теперь было много, почти столько же, сколько требовалось, дабы глушить ненужные. Когда-то он писал блестящие работы, но тогда и практики было больше. Сейчас же с ним оставались одни болезненные воспоминания. Так и родилась идея конвертировать сны во что-то материальное. Минхо сидел по вечерам за кухонным столом, почёсывая себя за шершавый подбородок и подпирая руками точёную линию челюсти, печатая на ноутбуке сухую правду о человеческом теле. Он использовал только самые интересные случаи: врождённые пороки далеко в своей неизведанности уходили от возрастных инфарктов, вызванных неправильным образом жизни. Существовали люди, платившие за несуществующие грехи с самого появления на свет. Жизнь так жестока. Минхо смотрит на это скептично, как учёный. Если бы он знал, что кто-нибудь из его родственников болен и неизбежно кончается, угасает с закатом каждого дня, всё так же продолжал бы стоять поодаль, как и если бы угасал сам. В этом был смысл — быть выше беды. Но все-таки это никогда действительно его не касалось. Вечером очередной пятницы статья была опубликована, мысли подуманы, прожёваны, а сон — ими убит. Примут теперь его сверху или нет, впустят ли снова в своё общество, воздадут ли заслуженные лавры — вообще-то, давно было не важно. Минхо чувствует себя пустым. От нарастающего чувства усталости он засыпает прямо в ванной, позволяя векам слипнуться и утопая уже не так фигурально. Вода доходит ему до кадыка, размывая по поверхности пряди тёмных волос. Ещё слегка скользнуть, согнуться в коленях или наклониться набок, и дышать он станет водой. Но даже так это остаётся достойной платой за «сон». За «джи» и «сон». Если в жизни Минхо не может быть уверен, что ещё когда-нибудь увидит его воочию, то во сне без грамма тревожности смотрит в упор. Джисон напротив, такой, каким бы Минхо хотелось его видеть, сидит в этой же ванне у него дома. Его личный источник неисчерпаемого счастья, берущегося неясно откуда, так что Минхо не нужно переживать об успехе, работе, прошлом и будущем. Он просто перетягивается на ту сторону, опирается спиной о чужую грудь, укладывая голову на плечи, и не ищет в этом подвоха. Это, кажется, лучший сон в его жизни. Но, как только он устаёт слушать хриплое бормотание над собой и тянется острым подбородком наверх, чтобы поцеловать Джисона в край губ, нос касается воды и беспорядочно начинает глотать воду. Минхо вскакивает в пузырях, пытается отдышаться, выбивает жидкость изо рта и ушей со жгучим чувством испуга. Стоит ему прийти в себя, и кулак тут же врезается в керамику от обиды, сдирая кожу с костяшек. Больше в эту ночь ему ничего не снится. Рациональная и вполне логичная мысль о том, что с этим пора заканчивать, посещает его голову наутро и, какой бы удручающей она не была, Минхо перестраивает себя насильно. Он даже планирует встретиться с Феликсом, может, развеяться где-нибудь, но это происходит снова и снова: «Доброе утро. Мне неудобно тебя просить, но, может, выйдешь сегодня ещё разок за нерадивого хёна? Там дел на час» — пишут с контакта «мудак-заведующий». Минхо закатывает глаза. «Еду» Он поднимается к себе на этаж, держа в руках дублёнку, даёт другим людям выйти из лифта и только тогда выходит сам. Суббота — здесь немного людей, и лица сотрудников сплошь незнакомые. Минхо останавливается напротив «островка» регистратуры, потому что это первое, что бросается в глаза, и как-то сердито вздыхает, смотрясь со стороны самым уставшим в мире человеком. Удивлять его это перестало ещё раз в третий или четвёртый, так что сейчас — нисколько. Джисон опирается на стойку локтями, беспечно болтая о чём-то с медсестрой. Может, даже флиртует для вида, смущая её своей несдержанностью. Минхо знает, как ему это нравится. Он засовывает руки в карманы брюк и вздыхает: — Теперь не уйдёшь.