Семнадцать песен

У Сэма редко дрожали руки. Он уже давно выработал в себе устойчивость к любым событиям, к виду растерзанных тел, к предательству, к боли и его нервозность осталась лишь беспокойными мыслями в голове. До этого момента Сэм так думал. Сейчас он сидит на кровати, в одной из комнат бункера и чувствует, как дрожат его руки. Пальцами он крепко сжимал ножницы, ощущая, как в кожу впивается металл. Он не режет кожу, но давит на суставы, из-за чего пальцы краснеют и немеют. Пару раз Сэм ловил себя на том, что замедляет собственное дыхание. Сам Гавриил — миниатюрная фигурка, а губы у него тонкие и мягкие, а потому их было так легко протыкать, зашивая рот. Сэм не хотел об этом думать, но надеялся на то, что был прав. У него дрожали руки, болели суставы пальцев, а глаза беспокойно бегали — смотреть на пропитанные кровью нитки, разбитые губы и корки спёкшейся крови, залепившие рот, было страшно, а в глаза — больно. Взгляд архангела блуждал по комнате, без намека на разум или эмоцию. Те пара минут, за которые Сэм должен был разрезать и вытащить нитки, показались ему парой часов. Разрезать все нити получилось только спустя двадцать минут, а вытащить их не получалось — раны на губах зажили, засохшая кровь мешала, а хуже всего было то, что при попытке Сэма потянуть за кончик нити Гавриил вздрогнул, жалобно замычал и пополз назад, пока не достиг края кровати. Нагрев воду, забрав аптечку и полотенце, Сэм вернулся в комнату. Гавриил сидел на кровати, и смотрел настороженно, не отводя взгляда и не моргая. Хоть так, но все лучше, чем тупое безразличие. Руки дрожали, но сжали полотенце, смоченное в горячей воде и Сэм прижимал его к губам архангела, и промывал в тазике, оставляя красные разводы. Гавриил жмурил глаза и сжимал пальцами колени, но молчал и не дергался. Комки крови стали отходить, и охотник стал помогать себе руками, задевая губы и кончик носа. Когда кровавое месиво исчезло с лица, то Сэм вновь смог увидеть тонкие губы и от облегчения откинулся назад, оглядывая результат своих работ. В тазе, в противной розовой воде плавали ошметки засохшей крови. Пока он отмывал рот, смог вытащить пару ниток, и сейчас планировал закончить работу. Нервов не осталось, страха и боли — тоже. Остались смирение и желание помочь. Для охотника, а может и для человека он был слишком… Милосердным? Грубым? Наплевать. Гавриил стойко выдержал манипуляции Сэма и его извинения после каждого неосторожного движения. Этот большой человек впервые вел себя с ним так осторожно, аккуратно и бережно. И ради него и этого отношения к себе, архангел был готов схватиться за крупицы сознания среди пустоты и боли и держаться за них, как за последнюю надежду. Как только Сэм закончил, он разжал пальцы и упал на кровать. Спина болела, но эта боль была терпимой, и даже немного приятной. Влажное полотенце еще касалось его лица, вытирая пятна грязи и даря приятное ощущение влаги. Когда Сэм начал протирать его руки, то почувствовал слабую дрожь. У Гавриила тоже тряслись руки. Почему его это так порадовало? Но радостно посмотрев на архангела, Сэм отложил полотенце и сжал его руку в своих ладонях. Губы Гавриила сложились в слабое подобие улыбки, а раны на них стали кровоточить.