overthinking

pirates!au       — Парла. . .пар— так как ты там говоришь?       — Парламентер, капитан Баден.

***

“Говорила мне мать, что не надо ехать на эти острова” А впрочем, ради науки ничего и не жалко. Джозеф чертежи собирает воедино, ведь именно сегодня их должен увидеть граф Кэмпбелл. Ну, как сегодня, через часов так десять, когда проснется, в отличие от Джозефа, у которого сна ни в одном глазу. Множество бумаг, шпага под рукой — кажется, о лучшей жизни он и мечтать не мог. Еще будучи мальчишкой, он хотел увидеть свет, но в планах не было чего-то конкретного. А сейчас. . .сейчас поездки от имени короля, договоры с людьми с самых разных уголков планеты и, наконец, океан. Бескрайний, беспощадный, но безумно красивый. От одного его вида на подкрашенных губах улыбка стынет, а уж дух как захватывает там, под светлыми парусами! Отчего-то хочется выйти на берег, на корабельную стоянку, взглядом окинуть эти огромные судна и вспомнить благополучно, как еще пару дней назад эти новые черные сапоги стояли на деревянной палубе. Джозеф наспех стопку бумаг сдвигает на край стола, по дороге из комнаты только успевает что накинуть на светлые обновки темный плащ, который обязательно защитит его от прибрежных ветров, а еще взять с собой шпагу, ведь знатному юноше в такой час нужно уметь постоять за себя. Под стуком каблуков мелькают ступени, а воздух свежий с улицы холодом отдает точно в легкие. Впрочем, даже кашель не мешает исполнить появившуюся идею в голове довольно-таки находчивого для своих лет изобретателя. Джозеф ведь и жизнь так строит: по кусочкам из самых разных мыслей. Не медлит, почти всегда рискует, провалы оставляя позади. Мечту ведь только так можно реализовать, верно? Через сотню неудач и тысячу ссор, через смену людей рядом и поездку из страны в страну. Не был бы он таким резким, не представлялся бы от имени короны на званых вечерах. Разве что занятый собственными мыслями, он не замечает, как на широких улицах города-порта излишне тихо. Ни души, ни ветра, ни луны. Лишь облака, серые-серые, как клубы дыма от серии выстрелов из десятка орудий. Город словно вымер на одну ночь.       — Не стоит нынче вам, господин Изобретатель, гулять так поздно одному, — с графом едва удается не столкнуться лбом ко лбу. Он словно из земли вырастает темной фигурой, сигару прижав к губам, и останавливает крепким касанием к плечу. — Даже птицы стихли. Не к добру все это, ступайте домой. В словах своих он спокоен и даже меланхоличен? Джозеф видит, как сильно образы приторно улыбчивого графа и задумчивого мужчины разнятся, едва хмыкает, чтобы, наконец, согласиться. Местных порядков он все же не знает, прибыв буквально позавчера, а граф Кэмпбелл, наверняка проживший здесь уже половину жизни, является примером для подражания.       — И все же. . .почему?       — Пираты, господин Дезольнье. И я уверен, что Вам показываться им на глаза не стоит. Джозеф кивает. Растерянно, кратко. Почти разворачивается, чтобы повернуть обратно и забыть о белых парусах. Вот только подпрыгивает, услышав выстрел. А после еще один. И еще, еще, еще. “Это не люди” — проскакивает в голове, когда до ушей доносится какофония из криков.       — Граф Кэмпбелл-       — Доставайте шпагу, друг мой. Теперь бежать нам некуда. Если несколько минут назад улицы были тихими, словно готовились к буре, то сейчас эта самая буря набегает все с большей силой. Крики, взрывы, выстрелы. Джозеф прижимается к графу спиной к спине, и вздох выходит излишне нервным. А впрочем, все равно удается соврать.       — Мы с ними разберемся.       — Друг мой, должно быть, Вы никогда не видели пиратов. Кому, как ни графу этих островов, знать о подобных разбоях. На руках шрамы, на спине и животе — следы от кнутов, старых ножей и даже вил. Он пережил множество стычек самых разных, от неумех до огромных команд. Вот только сейчас, когда возраст все же берет свое, внимательность ни к черту, да и никакой навороченный пистолет с порохом и гравировкой не спасет от факелов и кулаков со всех сторон. Нет казни хуже, чем пасть от рук напыщенного идиота. Того, что шляпу держит в чистоте, в отличие от команды, и усы свои завивает пальцами по утрам. Глупость. Несказанная. Вот только вдвоем они ничего не сделают. Выстрел, новый, третий — череда, которая заканчивается, когда в пистолете не остается ничего. И пусть там, за спиной, новый, но наверняка надежный спутник со шпагой, надеяться на пощаду и удачу в их случае слишком глупо.       — Если Вас возьмут в плен, болтайте о переговорах. В их кодексе такое есть.

***

      — Так как тебя там?       — Парламентер.       — Француз что ли?       — Верно, капитан Баден. Волнение выдают подрагивающие под столом пальцы. Там, среди кружева рубашки и старой, заляпанной ромом скатерти. Казалось бы, каюта капитана должна вызывать столько внимания к деталям: резкой шкаф, сундуки с золотыми тиснениями, карта с циркулем на столе. Вот только Джозеф взгляд от хозяина корабля не отводит: вычурная шляпа с перьями, богато расшитые одежды, какие на себя не рискнут примерить даже герцоги и герцогини, а еще глаза. Темные, как глубины океана во время шторма. Джозеф немного щурится, пытаясь разглядеть в них отголоски характера или уловить хоть какую-то эмоцию и этом полумраке.       — Пленники обычно боятся.       — Ну, раз я по-прежнему жив, то должен быть Вам благодарен, не так ли? Четко подобранные слова, спокойные, без излишней дерзости. Что-то выточенное, непременно правильное, как учили год за годом в академии. Вот только никто никогда не объяснял, что такие, как этот капитан, о “правильном” в жизни не слышали. Джозеф не старается отвернуться, когда капитан Баден внезапно встает с места, по-прежнему не отводит взгляд и даже не жмурится, чувствуя касание холодного металла к коже.       — Лицом что ли заработал на эту должность? Хотя и слова умные знаешь, — Хосе всматривается в его глаза непозволительно долго, едва царапает мягкую, нетронутую кожу краем крюка.       — Я представитель короны, за меня Вам щедро заплатят.       — Дорогой парла– пар-, друг, Вам уже давно следовало понять, что мы с командой не ищем сундуки с золотыми монетами. Царапина кожу прожигает. Резко, больно, до стекающих горячих капель. Вот только Джозеф не позволяет себе издать хоть единый звук. Только губы поджимает, давя немой крик — ту смесь отчаяния и вранья, которая накрепко селится горечью под языком.       — Надо же. Даже кровь у тебя красивая, — Хосе смеется, звонко, в такт грому за пределами деревянной коробки под названием “каюта”. Крюком подцепляет мягкие черты подбородка, вынудив смотреть прямо в глаза. — Красивее любой распутной девки в кабаке. Интересно, а голос у тебя такой же красивый?       — У Вас отвратительные комплименты. Вздох. Чертовы красные щеки от одной только мысли о том, что будет дальше. А еще усмешка. Наглая-наглая, будто бы капитан Баден уже прочел все чужие мысли и заучил их наизусть.       — Должно быть, от дам отбоя нет. Красивый, богатый.       — Это не Ваше дело. И с каждым словом — новая ошибка. Капитан на край стола садится, по-прежнему всматриваясь в глаза, которые почти отчаянно не желают глядеть на него в ответ. Бескрайнее небо, что прячется за темными длинными ресницами, и прекраса хорошей погоды, когда океан от солнца блестит как серебро. Все это мешается с краснотой щек, но не той вычурно мерзотной, как дешевые румяна, а по-настоящему дорогой. Баден усмехается, желая сейчас узнать, что еще может показаться на этом лице.       — Ведешь себя так, словно никогда ни с кем не был.       — Был.       — Вранье, мой дорогой парламентер. Ты краснеешь, как недотрога. Баден смеется. За шею хватает, притянув к себе. У пиратов нет манеры и слова “ждать”, а также терпение ни к черту. Быть может, потому поцелуй выходит слишком резким и долгим для первого раза. Некрасивый, неподобающий для _такого_ человека, до одури жадный. Джозефу кажется, что он задыхается, что из его легких воздух весь тянут.       — Ты совершенно не умеешь целоваться, — Баден шепчет на ухо так, будто этот факт — позорный секрет. Почти урчит, сбитыми в синяки и шрамы пальцами поправляя белые, спутанные кудри. Джозеф — вопрос совершенства и эстетики богачей, невиданное пирату, едва ли умеющему нормально читать и писать на паре языков, существо. Его алые щеки, загнанное дыхание и голубые, по-прежнему чистые, как небеса, глаза. Когда корабль капитана Бадена появился у тех островов, команда и не надеялась найти хоть что-то ценное.       — Дамы, должно быть, не имеют вкуса, если ровно дышат к тебе.       — Да что же Вы заладили? То, как хмурятся тонкие брови, как Джозеф носом хмыкает, будет лучше всяких сокровищ. Хосе заправляет за красное от смущения и стыда ухо выбившуюся прядь. Хмыкает в ответ, словно подражая.       — А может, дамы тебе не интересны вовсе?       — Я. . .не знаю. Приятно наблюдать, как по крупицам трескается чужое достоинство. Дорогое, словно бриллиант, но такое нежное и хрупкое, будто бы трогать его можно лишь в перчатках и на бархатной подушке. Пираты так не умеют. Обольстительны исключительно под двумя бутылками рома, умны лишь в поисках наживы и, наконец, недалеки. И не сказать, что Хосе готов жаловаться. Все-таки с этой командой он вырос и провел в океане немало лет. Вот только поговорить особо не о чем, да и на языке, в сравнении с парламентером, одна вульгарщина. Джозеф до безумия прекрасен среди этой каюты, полной разных награбленных безделушек. Его обкусанные, влажные от поцелуя губы, дрогнувшие пальцы, так и оставшиеся на крепком плече капитана, и, наконец, почти заплаканные глаза. Стеклянные, как тонкая водная гладь.       — Это унизительно.       — Что ты, друг мой, в похоти нет ничего унизительного. Баден смеется при виде еще больше — хотя куда уж больше — залившихся краской щек. Крюком мягко ведет по кудрям, желая еще ближе рассмотреть лицо.       — У нас еще полно времени, друг мой. Тебе незачем отказываться от такого удовольствия. Стол едва скрипит, а каблуки ботинок отстукивают о старое, но добротное дерево. Хосе не церемонится и здесь, подцепив бант рубашки и оголив нежную, светлую шею.       — Вы отвратительны.       — Почему тогда ты даже не сопротивляешься? Ничего все это время не мешало тебе уйти. Джозеф замолкает. Губы размыкает в попытке подобрать хоть что-то, но в голове — звенящая пустота, а во рту — вкус дешевого, горького рома. Пальцы то ли отчаянно, то ли смиренно уже сжимают грубую ткань.       — Вы, богачи, слишком много думаете. Баден хмыкает, вполне себе переняв эту привычку у иноземца, и наклоняется так, чтобы вновь поймать губы в поцелуй. На этот раз более аккуратный, как и подобает изнеженному, по его мнению, богачу. Джозеф и сам не замечает, когда с неудобного старого стула он успевает переместиться на стол. Чувствует только крепкую хватку на поясе и горячие поцелуи на открытой шее, расцветающие бордовыми, почти темно-синими пятнами. Вздрагивает, цепляется за куртку крепче, сбивается на полувсхлип, потому что голос собственный отчего-то кажется до ужаса стыдным и неприятным. Руки у Хосе горячие и шершавые, по коже скользят под рубашкой излишне грубо. И Джозеф вьется в этих крепких объятиях, как в тисках. И где-то там, в глубине души, признавать себе не желает, что этот ничего не понимающий пират прав. В похоти нет ничего постыдного. Весь стыд находится только в его, Джозефа, голове. В очередном вздохе и крепко сомкнутых руках тонет что-то непозволительно грязное. Джозеф жмурится, когда чужие руки звякают пряжкой ремня. Вздрагивает, но не от холода или раздавшегося грома, а от того, как ладонь давит на низ живота, с нажимом спускаясь. Джозеф вновь размыкает губы в попытке выдать хоть что-то. Голову запрокидывает, сбиваясь на стон, когда плоть вместе с влажным бельем обхватывают пальцами крепче.       — Думать меньше надо. И радоваться жизни, а то вы там все невыносимо скучные. Хосе шепчет, горячим дыханием обжигая ухо. Почти мурчит, с упоением особым слушая каждый звучащий в каюте звук. Джозеф — теперь самое ценное, что в ней есть. Его разгоряченная бледная кожа с виднеющимися даже при таких тусклых свечах следами, загнанное дыхание и наспех расстегнутая одежда. Беспорядок среди идеального порядка, буря, разразившаяся среди штиля. Хосе давит на грудную клетку, кладет его аккурат на разложенные карты океанов и островов и всматривается, совсем недолго, ведь подобный вечер скорее всего запомнит на ближайшие пару лет.       — Когда-то мне подарили. . .удивительно, да? Короче дали какие-то духи или парф- как-то его там.       — Парфюм.       — В общем, да. Прошу меня простить, если будет больно. Джозеф глаза прикрывает, чувствуя, как по коже скользит ткань брюк. Где-то там, на подкорке, все еще звучит злополучное “неправильно” и выточенное, как карандаш, которым он время от времени рисует наброски, “нельзя”. Вот только в голове по-прежнему — звенящая пустота, а в каюте ныне витает запах дерева и трав.       — Кто Вам подарил их?       — А разве это так важно сейчас? Маслянистая жидкость пачкает края длинной рубашки, падает каплями на пол и излишне изящно — по мнению Хосе, разумеется — стекает по внутренней стороне бедер. Джозеф вздохом захлебывается, стоит рукам по-прежнему грубоватым, но от духов мягким, подняться выше. Пальцами он цепляется за рубашку, за ее разбросанные полы, отчаянно сжимая и испытывая целый вихрь ощущений: пылающее от жара тело вперемешку с самыми непристойными мыслями о том, что с ним сделают дальше. Он наспех обсохшие от горячего дыхания губы облизывает, размыкает их в попытке ухватить больше воздуха, когда тело предательски вздрагивает вновь.       — Капитан Баден. . .       — Хосе. Обрывают на середине, наклоняясь и собирая горькие капли с бедер. Целуют, кусают, обводят языком. Люди совершенно безманерные нынче крайне нетерпеливы. И Джозеф чувствует это, когда нежность сменяется грубой хваткой, когда ему не дают сделать и вдоха. Теряется откровенно в обилии поцелуев и касаний. Почти.       — Капитан Баден. . . И никак иначе, потому что не позволит себе произнести чужое имя вслух. Джозеф руку вытягивает, замечая как от слезинок и пелены перед глазами едва теперь может разглядеть лицо Хосе. Тусклый свет никак не помогает, а гроза, постепенно стихающая, оставляет за собой тишину. В похоти нет ничего постыдного. Разве что собственный голос и срывающееся с губ имя, когда бедрами вжимаются в бедра. На столе неудобно, до боли в лопатках и шуршания в беспорядке разбросанных карт. На столе — странно, но все, о чем думает Джозеф сейчас — горячие губы, примкнувшие к шее до невыносимого приятно. Ногти сами цепляются за мятую посеревшую рубашку. Царапают, сжимают до треска. Поначалу больно и страшно, будто с силой пихают под воду и не дают и шанса всплыть, но сейчас хорошо, до рваных вздохов и ответных укусов, потому что звонкому голосу он все же не даст появиться. Капитан Баден прав, вся стыдливость таится в голове. Вот только как глядеть в его глаза после произошедшего? Или, быть может, уже скоро он сделает вид, будто переговоры не стали чем-то большим?       — Много думаешь. Джозефа хватают за волосы, с силой оттягивая назад, и целуют. Терпко, резко, сдирая кожу с губ, возвращают все мысли в каюту, сюда, на деревянный стол, на пол, где валяются брюки и рассыпанные из карманов монеты. У Джозефа голова кругом, тело невыносимо горит. Он вздрагивает, ногами крепко обвивает бедра, и жмурится до звезд в глазах, чувствуя, как ощущений становится слишком много. Как горячка, простуда с температурой, которая не сходит несколько дней, как бред, о котором каждый раз болтают врачи при любом упоминании бессонницы. Вот только вместо светлого кабинета — потухающие свечи в каюте и темные, голодные глаза. По крайней мере их замечает Джозеф, прежде чем окончательно выбивается из сил.