gas station; 37 km

В животе что-то отчаянно сводит, когда Джисон во все глаза пялится на здание заправки, хлопая глазами. Оно выглядит практически нетронутым — даже краска нигде толком не облупилась, и его относительную поношенность выдают только выцветшие на солнце панели. Едва ли это место популярно у кого-то. Возможно, когда окончательно стемнеет, обнаружится ещё и отсутствие парочки лампочек внутри помещения, но то, что горит сейчас, уже выглядит вполне сносно — не непроглядная тьма, и ладно. В конце концов, Джисону здесь не нужна взлётная полоса, чтоб ощущать мало-мальский комфорт во время смен; отсутствие нескольких ламп точно не должно стать проблемой. Машины, проезжающие мимо, вселяют глухую надежду, что он даже не будет слишком-то одинок. Может, это место выглядит более непопулярным, чем является на самом деле. Мужчина, привезший его сюда, грузно опускает свою руку ему на плечо, и Джисон, выбитый из мыслей этим хлопком, вздрагивает. Ещё сорок минут назад он выскакивал из подъезда, а теперь стоит напротив места, которое представлялось ему более… гостеприимным? Уютным? Блять, Боже, на что он взаправду надеялся после слов про жутковатое место посреди глухой трассы… Какой же дурень. — Чё стоишь-то? Тебя наверняка уже ждут. — мужчина, нахмурив кустистые брови, ещё разок хлопает его по плечу, не то пытаясь приободрить, не то поторапливая. Джисон, поджав губы, делает пару шагов в сторону здания. — Обратно знаешь как добираться? А-а, ладно, если чё спросишь у сменщицы. Бывай, короче. Багажник старенькой «Вольво», привезшей его сюда, хлопает, и мужчина, недовольно бурча себе что-то под нос, в считанные секунды скрывается за водительской дверью. Джисон не провожает его взглядом — отворачивается и плетётся ко входу, слушая удаляющееся урчание мотора на фоне. Он оглядывается по сторонам, придирчиво осматривая окружение: высокие ели, топящие всё в плотном запахе хвои и смолы, их тёмные стволы, уходящие вглубь леса непроглядной стеной. Картина не внушает доверия и спокойствия, но Джисон, лелея мысль о перекурах на лавке в косой беседке под живым диффузором, старается не думать ни о чём откровенно дерьмовом. Да, отлично. Сигаретка под запах хвои. Что может быть пизже? Ничего. А у него это прямо на работе. Фантастика же. Он может верить в лучшее, ведь сегодня только понедельник, а надежда, как известно, умирает только по средам… Или последней? Не так уж и важно, ведь Джисону кажется, что его надежда, на самом-то деле, мертва уже с прошлой среды. О, будь он хоть немного в здравом уме, он никогда бы здесь не появился. Будь он чуть более финансово грамотным и не настолько бедным, ни одна живая душа не затащила бы его на эту забытую всеми в мире заправку. Но кредит оставался кредитом — и висел над ним дамокловым мечом — и никуда деваться не собирался, как и желание писать музыку, так что стоило сжать зубы и пыхтеть, игнорируя мурашки по позвоночнику от одного взгляда на высокий частокол тёмных елей. В чём была проблема продолжить записывать треки под одеялом на диктофон с одного дубля? Кто просил его раскошелиться на оборудование и пеерезд? Ах, если б он, блять, знал ответ хоть на один из этих вопросов. Может, послушай он родителей, всё было бы в относительном порядке. Может, у него бы за душой было хотя бы пару грошиков и не было бы вполне реальной возможности выселения из съёмной квартиры, но мечта, взявшая его зубами на загривок и потащившая вперёд, была сильнее всяких уговоров, так что он был здесь. Стоял перед зданием заправки в лесной глуши и мечтал поскорее отсюда убраться. Но только после того, как он сможет заработать хотя бы часть денег, необходимых для закрытия той огромной финансовой дыры в его жизни. В конце концов, деньги здесь обещали неплохие. Это было подозрительно, но один взгляд на темноту меж деревьев и на девственно чистую трассу объяснял всё. Здесь было небезопасно и глухо, но, чёрт возьми, тут платили охуенные деньги за смену. Джисон и его шило в жопе готовы были на всё ради закрытия кредита. И, может, ради баночки мороженого после смены. Больше денег — больше баночек мороженого. О, блядский Боже, он умрёт нищим. Он точно умрёт нищим. — Э, здрасьте? — Джисон на автомате оглядывается, слыша над головой колокольчик, когда заходит внутрь. Вокруг столики со стульчиками и гудящие холодильники, полки со всяким оверпрайснутым дерьмом и — о, какой ужас — полки с едой. И блядский гриль для сосисок. Опыт работы в общепите лижет холодным языком позвоночник. Это какой-то посттравматический синдром, серьёзно. Не показывайте ему это дерьмо больше. Он готов смириться с этой хуйнёй только если здесь взаправду будет не так много посетителей — ему не хочется обжечься об эту выдумку дьявола, он слишком молод для шрамов от ожогов. — О, Хан Джисон, да? — женщина приветливо ему улыбается, неспешно двигаясь к краю рабочей стойки, минуя кассу и полки с едой. — Проходи, сейчас всё покажу. Едва ли ему нужно много времени, чтобы здесь освоится — он успел отпахать не только короткую стажировку на другой точке в черте города, но и несколько запарных смен, — и касса с кофемашиной, как и все вопросы, связанные с бензином и его продажей, уже не казались ему хоть какой-то проблемой. Затупы и промедления вызывает только планировка, да ебучий гриль, которого не было на другой заправке, но с первым он управляется быстро — заправка не такая уж и большая, — а по поводу второго его утешают смешливым «да ещё бы тут кто-то бывал и что-то заказывал, дорогуша». О, он так, блять, надеется на непопулярность хот-догов, кто бы знал. На прошлой точке ему обязательно считали своим долгом напомнить об одиночестве на предстоящих сменах, как только он согласился перевестись в долбаную глушь. Постоянно кто-нибудь приседал на уши со своим «бро, ты там будешь совсем один, так что положиться не на кого», выставляя это главной проблемой. Но Джисону это не казалось такой уж бедой — одиночные смены имели массу плюсов для его интровертской задницы. За исключением того, что заправка всё ещё выглядела немного небезопасно для нахождения здесь в гордом одиночестве. Ну ничего. Он справится. За него просто говорит его тревожность. С другой стороны… а кто может его винить? Лопата и бита, скромно ютящиеся в уголке, не дарят никакого позитива, дофамина, серотонина и чего-то мало-мальски схожего. Нет, серьёзно, какого чёрта они здесь? Явно ведь не в бейсбол играть и копать рассаду. От одного их вида хочется поёжиться и убежать, отказавшись от работы, но Джисон буквально врастает в пол, во все глаза пялясь в злосчастный угол. Может, пялится он слишком долго, потому что женщина, уютно щебечущая до этого момента, внезапно замолкает. Она хмыкает, скрестив руки на груди, и покачивает головой, когда решает пояснить: — Знаешь, дорогуша, до тебя тут работал очень впечатлительный юноша. Он постоянно жаловался на то, что ему тут неуютно, но, если честно, ещё он постоянно плакался, что забывает выпить свои успокоительные. — она недовольно хмурится, отворачиваясь от угла, и, помедлив, идёт дальше. — В любом случае, не бери в голову. Бояться тут нечего — я же как-то работаю здесь. Возможно, стоит обзавестись успокоительными. Джисон думает об этом, провожая взглядом главное интерьерное решение треклятого угла, и следует за женщиной. Он жадно впитывает всю информацию о закрытии замков на дверях и о том, где хранятся ключи, потому что это дарит ему хоть какую-то надежду на безопасность. О, отсутствие автоматических дверей в это месте — настоящее благословение. Зовите его параноиком и паникёром, но гремучая смесь из лопаты, биты и непроглядного леса за окном порождает в нём настоящее недоверием к возможности случайного открытия дверей посреди ночи. Самым здоровым решением для своего менталки было бы тупо сбежать, но… двадцать баксов — это двадцать баксов, да? Старый мем не может подвести его. А он не может подвести себя и свой кредит. Так что, водрузив на голову форменную кепку и махнув женщине на прощание, Джисон ускользает за стойку. Похуй. Он как-нибудь справится. И, в конце концов, он всегда сможет уйти, если всё будет совсем плохо. Но, может, всё не будет так уж плохо? * То самое «так уж плохо» настигает его совсем скоро. Ему не хочется связывать это с приближением полночи, так некстати во всех масс-медиа наречённой самым мистическим временем, но отделаться от этой мысли никак не выходит. Он — дитя интернета, пропустившее через себя слишком много фильмов ужасов и игрушек-хорроров — невольно оглядывается на лопату и биту в уголке, когда очередная волна тревожности заполняет его грудную клетку. Возможно, стоит взаправду задуматься над покупкой успокоительных. Джисон, вздохнув, качает головой, и всё-таки делает несколько шагов в сторону угла. Ему не нравится, что он вместе со своей тревожностью на ровном месте из всего делает проблему, но его проблема сейчас имеет под собой реальные основания. Она — проблема — завывает где-то за пределами заправки, натягивая его нервы этим скорбным звуком, которого он никогда в жизни не хотел бы слышать в начале одиннадцатого ночи; она иногда прерывается на странные вскрики и скулёж, рваный и почти что неестественный. Хочется лелеять себе дурной мыслью о пранке, но кому бы захотелось тащиться в такую глушь ради, чёрт возьми, розыгрыша? Конечно, Джисон не сомневается в умственных способностях пранкеров, готовых ради контента залезть даже в сраку Сатаны, но… это всё как-то не вяжется. Он сжимает в руках черенок лопаты, прижимая её к себе так сильно, как только может. На биту остаётся кинуть только тоскливый взгляд — Джисон не сомневается в её эффективности в правильных руках, но вот себе пиздеть не будет. Он никогда в жизни не брал биту, так что скорее вывихнет себе что-то, если попытается ей взмахнуть хотя бы парочку раз, не говоря уже о попытках отбиться от кого-то. Конечно, лопата тоже не ощущается достойной защитой от какой-нибудь ебанистики, но она тяжелее, чем сплошное нихуя, так что перебирать не приходится. Боец из него, конечно, никакой, но сдаться без попыток отбиться будет совсем уж позорно. Хотя хочет ли он взаправду с кем-то биться? Блять, ответ очевиден. Так что взгляд сам по себе падает на дверь подсобки. Спрятаться там и дождаться сменщика будет не очень правильно, но Джисон — не Леон Кеннеди с пистолетом наперевес, окей? Он не собирается идти куда-то и с кем-то воевать, ведь он — мирное трусливое создание, которое едва заставляет себя отмереть и перебирать ногами вдоль стенки прямиком к двери подсобки. Отодрать одну из рук от черенка лопаты и взяться ею за ручку выходит не сразу, ведь его глаза намертво прилипли к окнам, чтобы ничего не упустить. Джисон почти успевает нажать на ручку, когда на улице мелькает что-то крупное и чёрное, и его сердце встаёт поперёк горла. Что-то проносится мимо окон, юркает мимо двери, с грохотом задевая собой мусорку, а потом возвращается и останавливается неподалёку от входа. Отодрать себя от стены и впихнуться в подсобку кажется неразрешимой задачей — ему придётся отвернуться и показать спину незакрытой двери, ему придётся упустить из взгляда то, что медленно близится к заправке. Ладонь, мёртвым грузом осевшая на дверной ручке, потеет так сильно, что это кажется почти нелепым. Казалось бы, если бы Джисон задумался об этом хоть на секундочку, а не ощущал в голове сплошное «нихуя» и долбящий по затылку шкалящий пульс. А потом что-то виляет хвостом. И зрение Джисона, затянутое пеленой волнения, резко прорезается обратно, когда мозг осознаёт то, что видит. Собака. Ебучая дворняжка. Может, конечно, и не она вовсе, а целый волк — выглядит животина вполне себе массивно, да и выла душераздирающе, но всё ещё не блядское чудовище, которое успел нарисовать его больной и прогнивший от хорроров мозг. — Вот же… — он, едва переставляя ватные ноги, отлипает от стенки, медленно продвигаясь ближе к двери. Что-то заставляет его обязательно подойти и убедиться, что тёмное пятно точно является дворняжкой. Ну, или волком. Это уже правда не настолько важно — точно нет, по крайней мере, до тех пор, пока это не какая-то нечисть. — Боже, ну я и придурок. Ты просто волк. Пиздец. Он пялится на зверюгу ещё пару секунд просто для собственного успокоения, а потом отходит обратно к стойке, когда та продолжает просто пялиться, лупя своими глазёнками. Одеревеневшие от волнения пальцы не разжимают черенок его новообретённой подружки-лопаты, даже когда удаётся втащить себя за стойку и угомонить бешено колотящееся сердце. Подумать, блять, только. Просто чёртова лесная шавка. Джисон прыскает от осознания нелепости собственной тревоги, когда волк всё-таки удаляется вдоль окон туда же, откуда и пришёл. — Подумать только… Волк, блять. Ещё и такой большущий. Сука, хоть бы предупредили про… Жалкое окончание фразы, слабо похожее на «диких животных», тонет в его визге, когда о стекло что-то с силой ударяется. Он едва не прикусывает себе язык, на автомате отшатываясь назад, и снова сжимает лопату в руках с такой силой, что становится больно. Из горла почти что вырывается крик, когда, бешено оглядываясь по сторонам, Джисон замечает на окне чью-то ладонь. Ноги, деревянные и негнущиеся, сами кое-как протаскивают его к двери подсобки, но он не находит в себе сил отодрать руку от черенка, чтоб провернуть ручку, и бестолково пытается попасть по ней локтём. Блядская, блять, ладонь на чёртовом стекле никуда не пропадает. Наверное, Джисон так и умрёт тут с лопатой в руках, пытаясь беспомощно открыть дверь подсобки, потому что пульс по ощущениям взлетает до значений около трёхсот и долбится где-то внутри головы. Последний раз его накрывало с такой силой лишь тогда, когда он играл в какой-то совсем стрёмный хоррор, нацепив выкрученные на максимум наушники. Жаль, что это всё происходящеее — не компьютерная игра. Джисон позорно скулит, не ощущая ничего, кроме страха и слёз на глазах, когда ручка двери снова и снова не поддаётся ему. Может, стоило и правда послушать уговоры мамы? А может, стоило найти работу попроще? Да, с более скромной зарплатой, но зато на порядок безопаснее. Ну, копил бы он дольше, ну и что? Зато копил бы, а не пытался не умереть от сраного сердечного приступа. Когда ручка внезапно опускается под его локтем, Джисон валится в подсобку и почти падает ничком из-за того, с каким усилием он упирался спиной в дверь. Подгоняемый страхом и первобытным ужасом он тут же вскидывается и дёргает дверь на себя, оторвав-таки одну из рук от лопаты, но в маленькую щель, прямо перед закрытием, успевает увидеть в окне белое тряпьё и чье-то бледное лицо. Наверное, именно это заставляет его не только закрыть щеколду, но и — черт знает какими усилиями своего хиленького деревянного тельца — подпереть дверь пустым морозильником для мороженого. Сердце всё ещё бьётся где-то в горле, а на всё его естество обрушивается горький привкус подбирающейся тошноты. Быть, блять, такого не может, что это всё происходит взаправду. Джисон оседает на пол возле морозилки и, уперевшись в неё спиной, обнимает лопату. Долбящий в голове пульс утихает, но ужас, охвативший всё его тело, только наступает; дрожь, начавшаяся в коленках, пробирается по всему телу, заставляя его трястись, и Джисон, не выдержав, заходится в рыданиях. Надо просто дождаться утра — чёрт с ними, с посетителями, он ни за что не выйдет отсюда раньше, чем стрелка окажется хотя бы на шести часах утра. За дверью, вопреки всему, остаётся тихо. Не бряцает приветственный колокольчик и никто больше не долбится о стекло. Даже завываний, ставших первым предвестником его ночного кошмара, не слышно, а может они стали тише, и Джисон их просто не слышит за шумом в ушах и своими рыданиями.Хочется верить в первое, но мозг, опалённый паникой, услужливо подсказывает, что здесь точно второе. Он уволится, он, блять, обязательно уволится отсюда и будет до почернения в глазах бегать между столиками в той кафешке возле дома, но больше не сунется сюда никогда и ни за что. Сейчас, сидя в маленькой подсобке, он как никогда ясно понимает причину столь долгого поиска персонала, понимает причину наличия в углу лопаты и биты. Понимает, почему ему постоянно напоминали про одиночество посреди леса и называли полным идиотом, когда он мечтательно рассуждал о лёгких деньгах за смену. За ночную, блять, смену. За ту самую, которую брать здесь не соглашался почти никто. Какой же он дурак. Полный, блять, идиот и полудурок. Безмозглый кретин. Жадный до денег имбецил, которому приспичило не просто закрыть кредит (и взять его тоже зачем-то приспичило), а обязательно как можно быстрее, чтобы можно было не бояться потратиться лишний раз на кофе и банку любимого мороженого. Ещё и переехать хотелось.. ему что, в его квартире плохо живётся? Ему туда даже водить некого, так зачем искать что-то побольше? Он перестаёт думать, когда снова слышит визг где-то там, вдалеке. Вопль точно звучит за двумя дверьми, на едва освещённой парковке, а не в самом помещении — и только это заставляет Джисона сжать челюсти, замерев, а не закричать и забиться в угол. Ну, по крайне мере, это нечто не лезет внутрь. Так, только взвизгивает и воет-ноет. Он обнимает лопату покрепче, спиной сильнее вжимаясь в морозилку. А потом всё внезапно прекращается. Затихает единомоментно, словно по мановению чьей-то руки. Джисон, исподлобья глядя на часы на стенке напротив, ждёт десять минут, двадцать, час, но — ничего. Во внезапно наступившей относительной тишине он наконец-то слышит свою икоту, накатившую следом за истерикой. Это ощущается странно: пережить такой адреналиновый скачок, истерику, но не свалиться в паническую атаку — может, терапия не прошла даром? Тогда имеет смысл и правда отсюда свалить, пока не пришлось снова возвращаться к дыхательным упражнениям и перечислению всех рядом стоящих предметов по три раза за день. Джисон вытягивает ноги, гудящие от напряжения, перестав съёживаться в комочек, и поднимает голову, чтобы наконец-то обратить прямой взгляд на часы. До утра ещё дохуя и больше. После тяжелого вздоха на него сваливается и затёкшая шея, и гудящая голова, и заноза от черенка лопаты, впившаяся в руку. Паника отступает волнами, ничуть не ласковыми, скорее штормовыми, приглашая вместо себя усталость, и он окончательно растекается по полу подсобки. К чёрту, он выйдет отсюда только к утру. * С утра на заправке… неплохо. Солнце поднимается ровно над уходящей вдаль дорогой, не прячась ни за одной из полос деревьев, что высятся справа и слева. Да и сами ели, чего греха таить, выглядят очень даже ничего. Джисон разминает рукой шею, наконец-то оставляя лопату в сторону, на её законное место, без чувства тревоги. На прилавке лежат несколько купюр и какая-то мелочь. Надо же, кто-то невероятно честный умудрился оставить ему деньги взамен за пропавшее с прилавка печенье. Это странно и удивляет, но точно не сильнее, чем то, что загнало его в подсобку. К тому же, Джисон не припоминает шума гремящего колокольчика, но он и не особо уверен в том, что не отключился в какой-то момент от того, насколько его измотало произошедшее. Впрочем, плевать. Если кто-то настолько честен, что оставил после себя деньги, то это охуительно замечательно для его собственного кошелька — он не горит желанием выгребать собственную наличку за что-то, что пропало с полки. Так что Джисон просто сгребает деньги в кассу и пробивает чек, чтобы печенье не осталось исчезнувшим в никуда. Его счастье, что тут нет камер. Он пялится в сторону окна, в которое ночью кто-то долбился, пытаясь разглядеть на нём хоть что-то, но тщетно. Может, у него всё же разыгралось воображение и никого тут не было? Возможно, что его мозг заигрался с ним после увиденных в углу декораций и высоких тёмных елей? Никто не может гарантировать, что его не выключило от усталости. Джисон вздыхает, выходя из-за прилавка. Ладно, он просто проверит нет ли на стекле каких-нибудь отпечатков — это же не значит, что он сошёл с ума, раз хочет это сделать. Наоборот, он просто подтвердит, что ничего такого ночью не произошло, просто… просто он снова оказался заложником собственного мозга, да и всё. Стёкла бликуют на свету, не давая разглядеть себя издалека, и приходится подойти поближе, чтоб точно увидеть всё в подробностях. Хотя Джисон правда надеется, что видеть ничего не придётся. Пусть лучше окажется, что он ёбнулся от волнения, и теперь ему необходимо парочку новых сеансов у психотерапевта. Мурашки жгучей волной кусают загривок, когда глаза находят то, что хотелось бы списать лишь на дурной сон. На стекле действительно остался смазанный след, какой всегда остаётся, если решаешь потрогать пальцами чистое стекло. Что ещё страннее — от окна к кроме леса тянется дорожка из тины. Он не рехнулся. Но в этом и проблема. Здравомыслие подсказывает схватить телефон и кричать в трубку начальству, что он больше никуда не выйдет, что он, несмотря ни на что, запрётся у себя в квартире и никогда его оттуда никто не достанет ни за какие деньги. В конце-то концов, это реально ненормально — сталкиваться с такой хуйнёй на своём рабочем месте. Нет, конечно Джисон всякого дерьма навидался, ведь работал в общепите, и всё такое, но это не влезало ни в какие рамки. С другой стороны… Нет, только теоретически, правда. Но ведь… двадцать баксов — это всё ещё двадцать баксов, как гласит надпись на одной из его домашних футболок, купленных в очередном «блять, вот это мем» порыве. Не так ли? Может, он продержится тут хотя бы немного, чтобы просто закрыть свой кредит? К тому же, ему ведь шепнули на ушко, что за кофе в автомате не слишком-то и следят. Он может… что-нибудь придумать. Придумать и выпить кофе. Нет, блять. Это точно ёбаное безумие. Он клялся себе ночью, что убежит отсюда, не оглядываясь. Он чуть не откинулся на полу крохотного подсобного помещения на глухой заправке посреди леса. Какого хуя он снова думает о деньгах? На что он вообще готов пойти ради закрытия кредита и переезда в квартиру побольше? И ради ебучей возможности купить банку мороженого. Он точно больной. Больной вдвойне от крохотного перепуганного интереса, что робко вскидывает голову где-то глубоко внутри. Что это всё-таки было? Джисон кивает сменщице, когда та появляется в дверях около восьми утра всё с такой же неохотной и едва ли дружелюбной улыбкой. Он забирает свой рюкзак, прихватывает полупустой стаканчик с приторным латте, а после выходит через главную дверь, не сказав и слова на прощание. Может, он и правда не совсем в порядке, раз после произошедшего хочет остаться и попробовать ещё раз. Может, не стоит откладывать визит к психотерапевту. Может, ему стоит созвониться с матерью и услышать её взволнованный голос, чтобы одуматься. Может… может он что-нибудь всё-таки придумает? Да, было страшно, но ведь в подсобке было вполне безопасно, да и та… штука не ломилась внутрь. Всё не так уж и плохо. В конце концов, он жив и держит в руках бесплатный кофе. Джисон ещё раз смотрит на дорожку из тины, уходящую к лесу, и долго пялится на то, насколько близко к окну она начинается. Он отмирает, когда слышит шум автобуса, и спешит к остановке. Завтра он попробует снова.