Счастье в лжи, что ты даруешь...

Погадаем на ромашке...

Сколько дней до океана

Нам идти пешком вдоль пляжа

Бесконечного обмана?

Шаг за край грозит прозреньем,

Осторожно, след за следом...

В этом лишь мое спасенье:

Наслаждаться сладким бредом,

Плыть в тумане ожиданий,

Обнимая твои плечи...

Верить, что нет расстояний...

Верить, что любовь все лечит...

Время лижет твои пятки,

Ты бежишь песок вздымая.

То ли салки, то ли прятки?

Но я преданно играю

В эти игры между нами,

Что очерчены надеждой

И написаны словами,

Веря в то, что все, как прежде.

Ложь танцует с облаками,

Когда ты меня целуешь...

Счастье в лжи, что между нами...

Счастье в лжи, что ты даруешь...

***

      Это лето слишком жаркое...       Его жар перемалывает кости, въедается в кожу солёным потом, течет по вискам, туманит мысли и обжигает глотку неизменной жаждой.       Но Минхо плевать на этот жар, когда каждый раскалённый полдень он ловко и уверенно спускается по уступам отвесного скалистого берега к небольшому плато у самой кромки воды.       Камень под его ногами шершав, хоть и отполирован сотнями приливов. Он поблескивает на солнце мелкими вкраплениями то ли слюды, то ли раздробленных волнами и буквально вплавленных в его поверхность перламутровых осколков ракушек.       Минхо ждёт, пока солнце доползет до его укрытия у самой воды и начнет жечь в полную силу, ведь в момент, когда его глаза окончательно ослепнут, произойдет чудо.       Свою тайну он хранит бережно и тщательно.       Скрывает ото всех, даже от любопытного братишки Енбока и его неугомонного друга Джисона, что приехал этим летом в их загородный дом вместе с братом на каникулы.       Эта тайна невероятна и зыбка. Любой, кто приоткроет ее завесу, заставит полуденный мираж рассыпаться в прах, а потому Минхо готовит то ли поздний завтрак, то ли ранний обед, кормит братишку и его друга, а затем молча выскальзывает из дома за полчаса до полудня, рассчитывая, что набившие брюхо и осоловелые от еды мальчишки не ринутся искать его компании в ближайший час. Больше времени ему и не нужно, ведь портал в дивный мир приоткрывается совсем не надолго.       Минхо прислоняется к соленой щеке скалы своей потной спиной, делает глубокий вдох и зажмуривает глаза, чтобы не ослепнуть, когда лучи солнца достигнут нужной точки и начнут резать алым его вовремя сомкнутые веки.       Проходит лишь миг или целая вечность, прежде чем солнце продолжает свое движение, а на глаза соскальзывает долгожданная тень.       Тогда Хо открывает их и устремляет полный жажды взгляд на бледно-сиреневый пляж перед ним.       Волны, что бушевали мгновение назад под самыми ногами, едва не слизывая парня с узкого уступа, теперь плещутся где-то вдали, подсвеченные ультрамарином незнакомого неба.       Минхо знает, что он уже не в своем мире.       Это знание дают ему вовсе не странный лёгкий оттенок сирени в сизых песчинках, что липнут к подошвам голых стоп, не небо, противоестественно яркое и какое-то более темное и глубокое, чем то, что привычно глазу, и даже не диковинные то ли ящерки, то ли крабы, деловито перебегающие между чахлых кустиков на своих костяных лапках.       Вся чуждость этого мира отражается в фиалковых глазах существа, что сидит чуть поодаль, скрестив ноги, точно так же как и сам Минхо, и замерев в скопированной позе. В создании нет ничего человеческого, и вместе с тем он похож на человека слишком сильно, чтобы можно было принять его за мираж или иллюзию. Стройный и гибкий, с медовой сияющей кожей, длинными ногами и изящными кистями рук, силуэт перед Хо кажется на первый взгляд простой фигуркой мальчишки, не старше его самого.       Вот только меж полных губ парня, растянутых в улыбке, красноречиво сверкают острые иглы чуть прозрачных слюдяных зубов, на скулах поблескивают странные узоры серебристых чешуек, а шею с двух сторон чуть ниже места, где должны быть мочки ушей, разрезают тонкие линии жаберных отверстий. Сами же уши то ли человека, то ли неведомого существа, располагающиеся гораздо выше привычного, заострены и загнуты вверх вдоль головы, едва не сходясь кончиками у самой макушки. Длинные черные волосы, что вьются на ветру, в свете солнца отдают все тем же небесным оттенком ультрамарина, а в глазах цветут самые темные из фиалок. Не человек. Весь образ, включая странные блестящие одежды, кричит об этом.       Но все это не важно.       Хо не ищет обьяснений, он лишь смотрит в прекрасные лисьи очи напротив и чувствует счастье, распирающее изнутри.       Какой-то дивный портал на скале приводит его каждый полдень в странный чуждый мир, где его ждёт странный чуждый парень.       Но разве все это имеет значение, если в их взглядах, обращённых друг к другу, отражается любовь?       Хо верит, во всяком случае, что это именно она, хотя они с партнёром по тайным встречам едва ли обменялись парой слов.       Язык морского парня не знаком Минхо, а сам он не говорит по-корейски, потому общение их сводится исключительно к жестам и нерешительным поступкам.       Но Минхо знает, что прекрасного парня зовут Хенджин и что тот собирает странных ящеро-крабов в свою сумку-сетку, переброшенную через плечо, каждый день на пляже.       Когда Хо впервые внезапно появился у скалы незадолго до заката, то напугал беднягу так сильно, что тот бросил свое занятие и умчался прочь со скоростью ветра.       Сам Ли был ошеломлён ничуть не меньше, но все же собрал всех разбросанных ящериц в сумку-сетку незнакомца, завязал ее ручки аккуратным узлом, чтобы добыча не расползалась в стороны, да так и оставил, воротившись к своей скале. Почему-то ни паники, ни сомнений не возникало в голове от нереальности окружающей действительности.       Едва последний луч пурпурного солнца отразился в темно-синих волнах, ослепив на миг, Хо оказался снова на уступе скалы в своем жарком полуденном мире.       С тех пор вот уже второй месяц их встречи с Хенджином происходили ежедневно.       От того, как самый прекрасный парень из всех, что встречал в своей жизни Минхо, постепенно доверчиво раскрывал свою душу ему навстречу, сердце буквально плавилось в груди от нелепого счастья.       Такие далёкие друг другу, оба они понимали, сколь мимолетна и случайна их связь, но это не помешало двум встретившимся на стыке вселенных одиночествам обманываться сладким очарованием тайных свиданий.       Первая неловкая попытка разговора, первое несмелое касание пальцев, первые прогулки вдоль дивного иномирного пляжа, первые объятия и первый поцелуй...       Хо складывал эти мгновения как редкие жемчужины, в копилку воспоминаний, гоня прочь мысли о скором окончании лета и невозможности остаться на этом пляже навсегда.       На третью встречу иномирный парнишка принес подобие альбома и набор из чего-то вроде мелков всевозможных оттенков синего и фиолетового.       В альбоме, который был вручен Хо, обнаружились рисунки, приоткрывающие тайны жизни в дивном ультрамариновом мире.       С рисунков на Ли смотрели странные холмы, усеянные шляпками гигантских грибов, деревня, состоящая из таких же грибоподобных приземистых домиков, дети, играющие в незнакомые, но наверняка веселые игры на узкой улочке той самой деревни, женщина, так похожая на Хенджина, с усталым, но ласковым взглядом и сетью редких морщинок, а также ещё одно удивительное изображение. На одном из рисунков на Минхо смотрел он сам, глазами, полными изумления, прислонившийся к голой скале и какой-то полу-прозрачный.       Осознание, что таким его увидел Хенджин впервые, было мгновенным, острым и головокружительным. Именно в этот миг Ли понял и признал для себя, что все происходящее, пусть и совершенно не объяснимое, происходит на самом деле, а не только мерещится ему в полуденном бреду.       С каждой встречей новый стежок ложился на сердце Минхо, плотно сшивая его с сердцем красивого художника из иного мира.       Они гуляли по пляжу, рассматривали рисунки Хенджина, на которых все чаще поселялся сам Ли, бегали в догонялки, купались в теплых водах тёмно-синего моря, учились ловить ящеро-крабов, ели странные закуски, что приносил порой художник из своей грибной деревни, и плавились во взаимном любовании.       Когда мягкие губы Хенджина впервые встретились с губами Минхо в робком поцелуе, мелькнул на миг страх перед частоколом чужих острых зубов. Но со временем, когда поцелуи стали чаще и решительней, Ли с удивлением обнаружил, что никакого дискомфорта и неудобств чужие прозрачные зубки не создают, становясь будто мягче и меньше, превращаясь лишь в щекочущие щетинки. Странные выверты иномирной биологии. Минхо было не понять, но понимать и не хотелось.       Хотелось плавиться в чужих объятиях и наслаждаться ими целую вечность.       Сегодня Минхо пришел не с пустыми руками. Он достает правый кулак из-за спины и разжимает пальцы, являя ультрамариновому миру свои дивные дары. Фиалковые глаза Хенджина распахиваются в изумлении, а с губ срывается милый щебет. Минхо не может разобрать ни слова, но чувствует, что его любимое чудо рассыпается в благодарностях и восхищении. На ладони Минхо лежит немного завявшее соцветие ромашки и ярко-желтый мелок пастели, украденный из кабинета отца.       Хенджин берет дары так аккуратно, благоговейно и трепетно, будто это древние реликвии, не меньше. Глаза его полнятся искрящимся восторгом, заставляя сердце Минхо мурчать расслабленной кошкой от удовольствия.       А тем временем темноволосый парень вытаскивает из сумки альбом и принимается за активную работу. Ловкие пальцы что-то старательно выводят на листе бумаги, кончик языка высовывается время от времени и напряжённо облизывает пухлые губы, а левое ухо смешно дёргается каждый раз, когда Хенджин недовольно пытается стереть какие-то неверные штрихи длинным пальцем.       Минхо молча любуется образом перед собой. Дивный, стройный и прекрасный, Хенджин кажется ему самой гениальной из картин. Если бы только мог, Минхо с радостью тоже запечатлел бы его на бумаге, вот только он, в отличии от отца, никогда не умел хорошо рисовать.       А потому живую картинку Хо старается просто рассмотреть в деталях, пытаясь отпечатать ее в свое сердце.       Когда рисунок закончен, Хенджин поднимает искрящиеся фиалки своих глаз на чужемирного гостя и, гордо выпятив грудь, разворачивает рисунок.       Секунду Минхо сдерживает рвущийся наружу смех, но в итоге не выдерживает и валится на песок, сотрясаемый хохотом.       С картины на парня смотрит дивный синий ромашковый лес, по узкой голубоватой тропинке между стеблей белых цветов идут два парня, держащиеся за руки, высоко в небе сверкает мириадами звёзд прекрасная ночь, и лишь сердцевинки ромашек во всем этом изобилии синего сияют пронзительно-желтым.       – Значит, вот каким ты видишь мой мир? – тепло вопрошает Хо, вволю насмеявшись.       И Хенджин бодро что-то щебечет в ответ, лаская слух своим нежным голоском.       Но слов не разобрать, а потому Ли придвигается ближе, вырывает альбом из чужой руки, отбрасывает его в сторону и зарывается пальцами в гладкие волосы на чужом затылке.       Хенджин доверчиво льнет к его рукам, счастливо растягивая губы в наивной улыбке.       Удовольствие искрится пузырьками шампанского в мыслях Минхо, пьяня и дезориентируя, когда прекрасные пухлые губы, наконец, встречаются с его собственными.       Они падают на песок, сплетаясь в нежных ласках, и теряют счёт времени.       Эти мгновения всегда так горьки и сладки одновременно, что Минхо просто до безумия хочется наплевать на все и, не дожидаясь заката, который непременно нужно встретить у скалы, рвануть рука об руку со своей иномирной мечтой, по тропинке вдоль пляжа в сторону родной деревни Хенджина.       Но всякий раз, когда жестами Минхо пытается предложить подобное своему любимому художнику, тот в панике лишь отрицательно крутит головой.       Последний поцелуй догорает меж их губ, и день подходит к концу.       Минхо смиренно прислоняется к скале, а Хенджин отходит на безопасное расстояние, чтобы с изумлением наблюдать, как чужеземец медленно тает призрачным силуэтом в воздухе, распадаясь на сияющие пурпурные пылинки и медленно оседая на сиреневый песок.       Минхо знает, как это выглядит со стороны, потому что видел это на многочисленных рисунках Хенджина...       В следующий миг он распахивает глаза под тихий шепот:       – Братишка, ты как?       Секунду Минхо заторможенно вглядывается в веснушчатое лицо брата. А следом его накрывает паника и ощущение неотвратимой беды.       Место его тайных встреч с любимым художником раскрыто!       Что же теперь будет? Минхо отчего-то уверен, что портал непременно будет сломан чужим присутствием.       Хочется зажмурить веки и проверить уже прямо сейчас, правда ли это, но он не может, ведь полдень давно миновал, а значит, до завтра придется терзаться страхами и сомнениями.       – Что вы тут делаете? – шипит Хо с досадой.       – Ты напугал нас, братик. Когда мы увидели, как ты лежишь тут на выступе, у самых волн, то подумали, что ты сорвался со скалы и разбился! – дрожащим голосом бормочет Енбок, в его больших карих глазах стынут непролитые слезы тревоги за брата.       Минхо становится стыдно за собственную ярость, а следом сердце вопросительно вздрагивает в груди:       – Как давно вы меня нашли?       Брат смотрит с жалостью и заботой, когда отвечает:       – В полдень. Мы спустились, все пытались тебя добудиться, а ты будто без сознания был! Я так перепугался! Что ты здесь делал, Минхо-хен?       – Очевидно - рисовал! – восклицает Джисон и протягивает младшему брату до боли знакомый синий альбом.       Енбок, приоткрыв в изумлении рот, с интересом вглядывается в рисунки, перелистывая страницу за страницей, а затем поднимает на застывшего брата искрящийся взгляд.       – О! Минхо-я! Это так волшебно! Отец был бы горд, если бы смог увидеть, как ты снова рисуешь.       Он приближается и порывисто обнимает Минхо за плечи.       А тот сидит и ничего не понимает.       Дрожащими пальцами Ли старший забирает альбом из рук брата и вглядывается в изображения на его страницах.       Со страниц на него смотрят знакомые и незнакомые картинки.       Деревня - грибница и скалы, поросшие гигантскими грибами, длинноухие дети, бегающие по узкой улочке, ультрамариновое небо над темно-синим морем, странные крабо-ящерицы меж чахлых кустов...       Но все они, эти рисунки, неуловимо другие, будто рисовал их вовсе не Хенджин. И ни на одном изображении нет портретов самого Хо, так часто позировавшего для своего иномирного возлюбленного...       Он сжимает альбом до судороги в пальцах и листает, листает в поисках неведомого ответа, пока не находит синий лес из желтоголовых ромашек, сквозь который бредут рука об руку два силуэта.       Единственный рисунок, что остался неизменным.       Единственный, что держит сердце Хо на краю пропасти, когда он, осторожно ступая, выбирается вслед за братом и его другом наверх.       Следующие два дня бушует шторм.       А сам Минхо мечется по постели в горячечном бреду, все повторяя и повторяя имя Хенджина.       За полчаса до полудня третьего дня с момента разлуки с иной реальностью Хо возвращается к месту своего чуда.       Да только ничего не находит.       Волшебное плато над самыми волнами слизал беспощадный шторм, не оставив и намека на то, что здесь когда-то что-то было.       Минхо рыдает над синей пропастью, чувствуя, как что-то в груди крошится на мелкие осколки.       Крепкие руки накрывают его плечи и притягивают к себе, утешая и поглаживая.       – Я скучаю, я так по нему скучаю, – шепчет отчаянно Минхо между всхлипами.       А чужие губы отвечают в макушку:       – Я тоже, братик, но не надо плакать. Папа всегда с нами. Папа наблюдает за нами с небес.