Темнота

— Ах, дамы! Господа! — театрально и иронично важно начал красивый кудрявый артист в цветастом жилете, — позвольте нам начать, и сказку рассказать про тьму и про любовь! — Сказка эта, — подхватил такой же кудрявый, но полуседой молодой мужчина, — загадочна и удивительна. Всё в ней есть, приключения и магия, — зал ахнул, а в полутёмном кабацком зале мигнули все свечи разом, — смерть и жизнь, любовь и ненависть! Первый, более молодой артист сыграл драматичную трель на скрипке, и представление началось. *** Чёрные звёзды иногда падали. Пачкали мостовую мутными брызгами, похожими на помои. И из них вылезало. Ну, всякое. В королевский двор оно тоже, конечно, падало, он был огромен и занимал практически четверть верхнего города. И король, будучи, конечно, не королём, а маленьким принцем, однажды стоял у прекрасной, но несколько помятой и тронутой огнём клумбы тюльпанов, чьи поникшие махровые головки были больше его кулака, и увидел оставшуюся после сожжения звезды каплю. Мазутно-чёрная, она лежала на камне, не отбрасывая тени, не пропуская солнечный свет, как мышиная нора для самой крохотной в мире мыши. Его спугнул гувернёр, напоминавший о скорых занятиях по фехтованию, вынудил спиной прикрыть край клумбы, и, когда он обернулся, капля уже практически истаяла в его тени, сливаясь с ней. Он потянулся пальцами достать её, опасную и страшную, но она, ни тёплая, ни холодная, ни вообще хоть какая-нибудь на ощупь, дотаяла между его рукой и камнем. Тогда ли, или чуть позже, когда в нижнем городе тень из звезды сожрала мальчишку-разносчика, он подумал: вдруг бы меня боялись так же, как их? Никто не смел бы шутить про него, как шутили придворные про его старого отца, сидящего на троне уже сорок лет. Старый король вскоре стал плох, чаще жаловался на боль в груди, как многие мужчины их династии, и всё меньше времени уделял делам. Придворные делали откровенно, что хотели, законы соблюдались всё реже, а по беззаконию, творимому близкими к королю оказывались ограблены или обижены те, кто жил дальше нижнего города или имел недостаточно пышное семейное древо. А принц ждал. И дождался. *** Был поздний вечер или первые ночные часы, в кабинете ярко горели свечи. За красивым строгим столом красного дерева сидел Вадим, в своём чуть поношенном домашнем сюртуке, чуть поодаль сидел его брат, уставший и встревоженный. — Я поеду к королю и, раз предлагать нечего, предложу ему себя. Но тебя оставлять тут, конечно, совершенно невозможно. В поместье сейчас было много бесцеремонных людей, переворачивающих вверх дном сундуки, бросающих на пол отцовские трофеи и мамины кружевные салфетки, если им это было угодно. Оставлять Глеба с ними, да и ещё дать ему время понять, что кто-то, заигравшись или в шутку, сломал его клавесин, оборвав струны у клавиш, когда он едва оправился после смерти матери было решительно невозможно. Брать с собой тоже было не очень разумно, чёрт его знает, что там творится во дворце, раз такой произвол возможен на окраинах страны, но выбора не было. — Я поеду с тобой? — Да, — он дёрнул за шнурок звонка и сказал уже вошедшей служанке, — Агата, будьте добры, соберите наши с Глебом вещи, скажем, на две-три недели, и попросите подать лошадей к утру. Даже так: к рассвету. Он дождался кивка и отпустил её. — А как же дом? Как же лес и лошади, Вадьк? Как же, — голос у него сломался, — мама? — Мы вернёмся. Даже столь бесчестные люди не способны на такое зверство – лишить нас могилы матери, — он выдержал паузу, — ладно, ступай к себе. Завтра выезжаем на рассвете, к ночи будем в столице. Новый король совсем молод и, люди говорят, добросердечен. Вадим уже опустил голову к бумагам, которые следовало разобрать до отъезда, часть сжечь, а часть забрать с собой, когда Глеб спросил: — Я могу остаться? Пожалуйста, я тихо посижу. — Остаться? Тут неудобно, — попробовал отговориться Вадик, но, как всегда, не смог, — оставайся, конечно. Тахта в твоём распоряжении. Так до светлого неверного рассвета Глеб лежал без сна, завернувшись в сюртук в углу узорчатой тахты, и смотрел на серьёзного уставшего брата, похожего на отца, проигравшего в карты их состояние. *** Молодой король же недолго грустил о смерти своего отца, сразу приступив к претворению в жизнь своей мечты: прекращению любых насмешек над королевской властью и уклонений от закона, и делал это весьма радикально. Виселицы не простаивали, смута, подкосившая страну во время болезни старого короля, быстро улеглась, почуяв железную руку нового суверена. Всё складывалось, как нельзя лучше, и все его мечты сбывались, как по щелчку пальцев, так что делом времени был момент, когда и строптивая небесная тьма покорилась бы ему. Шанс представился ему, двадцатисемилетнему тонкому хлыщу, новому королю с дрожащими от волнения пальцами, когда перед ним преклонил колено и голову молодой темноволосый мужчина, мальчишка практически, сын какого-то мелкого дворянина в несколько потасканном сюртуке. Он был несколько нагл, но тих, стрелял тёмными дьявольскими глазами и медленно жестикулировал. Он намекнул, и едва ли хоть кто-то в этом зале понял, на что, – король и сам понял лишь потому, что грезил об этом с детских коротких штанишек. Он выслал всех вон, и прошёл с ним в кабинет. — Я нижайше прошу одного: позвольте мне и брату оставить себе поместье и землю, хоть половину её. Взамен я весь в вашем распоряжении, готов сделать всё, что в моих силах, — он опомнился и сказал более официальной формулировкой, — торжественно присягаю на верность отечеству и моему королю. Клянусь строго выполнять его волю и приказы. Всё, что в его силах, оказалось бархатными пляшущими тенями, беспрекословно подчинённых медленными жестами. Это было не так много, но много было и не нужно. Настолько суеверно люди боялись чёрных звёзд и их созданий, что стоило лишь Вадиму, сыну мелкого дворянина, и простовато-добродушному, в целом, человеку, поднять с пола тень или разлить её, как воду, вокруг, как придворные становились шёлковыми, появлялись новые союзники, а враги кусались поменьше. А потом и слухи поползли… Сначала это было просто, в первые годы. Вживаться в роль от природы артистичному и любящему театр с музыкой Вадиму было не сложно, а подбирать страшные костюмы для запугивания врагов отечества, образ злого чёрного колдуна, было даже весело — они с братом хохотали до упаду, примеряя плащи чёрного бархата и слушая тёмно-теневые прозвища королевского волшебника. Глеб был весел, освоил скрипку и терзал брата бродяжьими романсами по вечерам, а также был устроен помощником главного королевского архивариуса и даже относительно этим доволен. Но со временем запросы короля становились несколько жёстче. *** Темнота пламенными язычками плясала между его пальцев. Она была ни тёплой, ни холодной, ни вообще хоть какой-нибудь на ощупь, он чувствовал её не кожей, а чем-то внутри. — Смотри, Вадик! — он заставил её стечь в ладонь, — смотри, как твоя! — Да, — тревожно-заворожённо отзеркалил тот, — как моя. — Мне тоже стоит начать работать с королём? — Нет, родной, нет. И не делай так пока, особенно на виду. — Всё хорошо, Вадик? У тебя глаза так блестят. Маленький Глеб, знал бы он о том, что значит работать с королём. Иногда угрожать нужно было неприятным и злобным людям, иногда — испуганным женщинам. Теперь, когда он стал поувереннее и посильнее, научился забирать себе упавшие звёзды, всё стало грязнее. Вчера мужчина орал, когда попавшие брызги тьмы прошли через его руку так, как проходили через камень. И все эти брезгливые, испуганные лица людей, в расшитых светящейся нитью камзолах, — тогда пришла мода на это, да так, что имения отдавали за десяток грамм металла, поглощающего тени. Богатая вышивка им, по разумению некоторых, защищала от чёрных звёзд, но что толку с того, если по малости запасов были защищены лишь самые богатые дворяне да король? Вадика подташнивало, и иногда тянуло проверить — сожрёт ли металл и его тьму? Жизнь в целом была жестокой, однажды вор в подворотне практически раскроил ему горло, оставив кривую белую полоску, людей вешали на площади минимум раз в месяц, слуг секли ни за что. Глебу в голову кинули камень однажды, — Вадик выдохнул, смаргивая ярость, — беспризорники развлекались, заметив мальчишку в хорошем костюмчике. Жизнь в целом была жестокой, но она становилось с каждым годом всё темнее. Иногда буквально, пьяная темнота всё чаще не стряхивалась с кистей, льнула, как кошка, к ногам. И к Глебу. Теперь хоть стало понятно почему. Стоило ли оно того? Тогда, когда он, полуголодный, с отнятым имением, пришёл к молодому королю просить о защите и возврате отнятого? Насколько ужаснее была бы попытка жить хоть как-то иначе, слугой. Рабская жизнь для него и для Глеба, привыкших к сытости и не занимавшихся никакой серьёзной физической работой? Жизнь без испуганных глаз, шепотков по коридорам и боязливых угроз в затянутую чёрной тканью спину? Даже румянец, казалось, решил больше не возвращаться на его щёки, у него появились первые седые волосы, а ему было чуть больше двадцати. Чуть больше двадцати, сын королевского казначея был его ровесником и до сих пор занимался лишь мазуркой на вечерах и объездкой красивых южных лошадей. Сын главной фрейлины был его ровесником, жамкал по углам служанок и выезжал с вельможами на охоту. Вадим посмотрел на свои руки, белые холодные подрагивающие кисти. Господи, стоило ли оно того? Хотя пока вроде всё было терпимо. *** — Снести бы эти восточные башни. Ну вот нет более уродливого образчика архитектуры, чем эти две полукривые… Вадик! Что с тобой?! Вадик упал на пол коленями, его стошнило. — Всё нормально. Сейчас встану. Встану. Его стошнило ещё раз. — Господи, что у тебя на руках? Это кровь? Ты ранен? Красивое лицо Глеба, уже заместителя главного королевского архивариуса, некрасиво встревоженно скривилось, пока он руками шарил по брату, пытаясь найти раны. Резко и кисло пахло желчью, Вадик был ледяной и потный. — Не ранен. Кровь… Не моя, — он выглядел так, как будто ещё слово, и его стошнит ещё раз. Глеб не стал спрашивать дальше. Он был далеко не глуп, брат рассказывал о части своей работы, да и слухи были вполне конкретными, — что там в застенках делает королевская тень не знал разве какой дурачок. Он знал только, что обычно это не кончалось манжетами, до хлюпанья пропитанными кровью. Брат сидел в ступоре и дал снять с себя верхнюю одежду, умыть и влить в себя полстакана вина. — Я бы убил себя, — начал он абсолютно ровным голосом, глядя в одну точку, — убил бы себя, — он дёрнул широкий блестящий браслет, светящийся отсутствием теней, — но я знаю, что потом они придут за тобой. — Что случилось, Вадик? Он что, светится?.. — Они забрали её, всю мою тьму, — он привычным жестом сложил пальцы, но только воздух задрожал около них, — сегодня я отказался, там было столько крови, Господи, столько крови. Я отказался, и они надели на меня это. Забрали её всю. Закольцованное запястье его было стёрто в мясо, особенно у острого конца, отрезавшего бы ему руку при попытке снять браслет самостоятельно. В тот день он в первый раз подумал о том, что можно бы попробовать отрубить кисть. *** Но даже тогда были и светлые дни. Светлые тёмные дни, когда они могли посидеть вместе в уединении покоев. Почитать, поиграть на новом громоздком клавесине, выпить вина, попялиться без особенной цели в каминный огонь и неверные тени от него. Глеб давал своей смелеющей темноте, как котёнок тыкающейся в руки, пройтись по чужим рукам, пропустить её через пальцы, как свою, скованную. Вадик иногда на пальцах, воздухе, показывал ему, как можно заставить её лететь жидкостью, расплываться туманом, вытягиваться в нити и падать металлом. Смотрел только тоскливо, когда брат гордо улыбался, покоряя бархатистые плотные тени. Смотрел и не учил ничему больше. *** А потом это стало невыносимо. Он был пугалом, мог обжечь и ударить, запугать до соплей и истерик, но он не соглашался быть палачом. И, что самое страшное, они угрожали Глебу, его сегодня чуть не схватили стражники, когда он собрался выйти в город прогуляться. Оба они стали пленниками замка, пленниками чудовища, стоявшего так близко к Вадику сейчас. Вадик клацнул зубами прямо около светлейшего королевского лица, считывая в бледных глазах ужас. Даже чудовище боялось его, с животным удовлетворением подумал Вадик, хотело крови и подчинения, безоговорочной власти, но боялось до судорог. — Вы ведь ненавидите меня. Ненавидите и боитесь, как зверя. Да я и не человек уже. Король боялся до ужаса, даже несмотря на свои вышитые одежды, от которых тьма шипя испарялась, даже несмотря на ружьё со слабо светящимися металлическими пулями, прижатое к его спине, пока браслет был снят. Боялся его сумасшедших дьявольских глаз спокойного человека, доведённого до края, боялся чёрных капель, срывавшихся с кончиков его пальцев и проходящих сквозь камень как сквозь масло, боялся теней, идущих в пляс по комнате подземелья. Скоро он совсем перестанет приходить на такие «встречи», оставив это на начальника королевской охраны, урода ему под стать. А потом король умрёт. Быстро, во сне. От сердечной болезни, совсем не так, как должен умереть такой ужасный человек. Вадик под траурный колокольный звон выпьет с братом запрятанную бутылку вина и заорёт в окно «Ура!», пока Глеб не оттащит его, ругая на чём свет стоит. А потом придёт новый король, далёкий от двора племянник, самый прямой наследник. И Вадик пойдёт по коридору, привычно избегаемый встречными людьми. Впереди будет тронный зал, его хрупкое окно на волю. Видит бог, если бы его отпустили бы тогда, он уехал бы и никогда, никогда больше не возвращался. Не отомстил бы ни одному человеку, стоявшего над ним, отдававшего приказы, угрожавшего Глебу, которого он всё реже видел. Королевская охрана не даст ему дойти даже до тронного зала. *** Люди в кабаке затаили дыхание все до одного, тишина длилась даже тогда, когда стихла последняя высоко взятая нота. Несчастным братьям сочувствовали, женщины прикрывали лицо на страшных кровавых моментах, даже мужчины вздрагивали на монотонном низком голосе кудрявого артиста, когда ему высоко и истерично подпевал второй, полуседой и очень на него похожий. Короля, как полагалось в кабацких представлениях, ругали последними словами. — Вторая же часть представления, дамы и господа, будет завтра!.. Они попытались поблагодарить публику, но та забесновалась аплодисментами, угрозами и просьбами продолжить, звоном медных и серебряных монет и попытками то ли вручить музыкантам выпивки, то ли насильно впихнуть их на сцену и заставить доиграть. Это был успех.