Темнота

\Середина третьей части, жизнь Вадика в лесу и деревне\ Сверчки трещали, темнело не по-весеннему стремительно, хотя и тепло пришло настолько рано, что косить сено стали уже в мае, а с луга до деревни было далеко. Если бы не было холодно для людей ещё, заночевали бы тут. Сено лежало на телегах, холодное, высокое и душистое, телеги ждали, когда в них впрягутся люди. Работа была тяжёлая, но не такая выматывающая, как сгребание навоза, чтобы к лету перепрел. Завтра надо будет сложить сено на просушку, а позже устроить его на хранение, Вадик смутно помнил грузные сенные спирали вокруг шестов на гумнах, но учился он быстро. Потом следовало купить на ярмарке ткани, да — глупость, конечно, — ковёр, может, обменяв один из последних перстней. У них в поместье было полным-полно ковров, возможно, из-за каменных полов, даже когда отец уже проиграл большую часть их состояния. В башне, приведённой в практически жилой вид, тоже должен был быть хотя бы один ковёр, как дома. Вадик так задумался о пышном ворсе восточного ковра, пахнувшего овцой и, наверное, какими-то восточными вещами, лежавшего в комнате Глеба, что не заметил, как люди вокруг, такие же чёрные от тяжёлой работы и грязи, в такой же перелатанной одежде, с такими же блестящими на худых лицах глазами, как у него, начали тяжело подниматься, окликивая его. Перерыв был кончен, и, оступаясь по сырому пойменному лугу, они, как тени, пошли к телегам, впрягаться по двое и тащить их в деревню, надрывая плечи. *** Воровать тоже приходилось, Вадик этим не гордился, но и не стеснялся. Крал он у тех, кто выглядел побогаче, крал немного, чувствуя себя кривым разбойником — недостаточно злым, недостаточно лихим, недостаточно смелым. Потом сжимал монеты в руках, сидя, где придётся — в очередном хлеву, где подкинули работу, у погреба, куда сгребал редеющий к весне снег и лёд, получая за это еду и медяки, на крыльце, которое зажиточным хозяевами было лениво поправить самим. Сжимал в руках, чуть не роняя в землю, везде тёмную и неприветливую, и думал: мог бы он как-то иначе? Не тенью умыкнуть, а заработать, орудуя кривыми вилами или молотком? Несколько раз, уже под конец, когда он был всё больше похож на человека, даже обзавёлся приличной одеждой и мылся чаще раза в две недели, ему удалось продать то, что он умел и любил делать. Он пел в кабаках, на праздниках и один раз какому-то залётному дворянину, смутно вспоминая его на каких-то отцовских приёмах годы назад, когда он в первом взрослом кафтане сидел за столом подле матери. Денег это приносило сравнительно немного, но было гораздо легче работы в поле. Самыми лёгкими деньгами были деньги за побрякушки, бывшие на нём в момент побега. Перстни, жемчужную серьгу, которую он эпатажно носил при дворе. Эпатажа, на самом деле, практически в ней не было, потому что его слишком боялись, чтобы быть шокированными какими-то деталями его гардероба. Куски вышивки с одежды. Там же ругал себя последними словами, задёшево продавая их в ближайшем городке — зачем был так строг в выборе костюма? Ходил бы павлином, как половина двора, — может и вообще работать не пришлось бы! Иногда это всё отдавало страхом и глупостью — зачем он здесь, ворочает какую-то солому и знакомится с коровами куда ближе, чем когда-либо хотел, пока Глеб там, где-то чёрт знает где, чёрт знает, живой ли? Сердце не принимало разумных доводов о том, что без сил идти за ним было самоубийством и убийством, что после всего им следовало иметь место, где можно провести хоть первое время, и что с каждым днём он всё ближе к своей цели. Были и дни, когда он, вымотанный, засыпал, пригревшись, в чужом доме на лавке, в запахах непритязательного крестьянского быта, и не мог думать ни о чём вообще. *** \Глеб в то же время в темнице\ Рёбра подживали, еда скрипела на зубах песком, камни были серыми, холодными и вечными. Уже потом, спустя время, он поймёт, что пара месяцев без дела убила бы его — в такой сырости медленно забрала бы всю силу из мышц, силу воли, вытянула бы жизнь из груди. Спасла же его неуёмная жажда дела, жажда выбраться к чертям, посмотреть на огромное небо, на Вадика, на чёртовы восточные кривые башни. Сначала он пытался сломать ошейник, фантомно жгущий шею светом. Пытался бить камнем, расшибив пальцы и ключицу, зацепить о прут у стены, чуть не задохнувшись. Даже, отчаявшись, разорвать руками, до боли в ослабших плечах. Это было больно и бесполезно, тогда он принялся расшатывать прутья, смутно вспомнив, что так пленники выбираются из темниц. Прутья были металлическими, толще двух его пальцев и вросшие в камень настолько, что расшатать их можно было разве что взорвав темницу. Подкупить стражников он тоже попробовал, но то ли переговорный талант его был не велик, то ли стражники были злы и осторожны, но его попытки закончились только тем, что еду ему перестали передавать в руки, а оставляли на полу у решётки. Всё устройство темницы: камень, солома, дерево нар и решётки, вонь и гниль, да темнота. Что темно, он заметил не сразу, только когда очередной солдат, запнулся, матерясь на чёртову темень, он понял, что в его темнице света и правда нет, хотя он видел всё до последней шероховатости камня. Тени были ему родными, и тут ему помогли. Если никто не видел всё, как он, то и планов его, выцарапанных на стене никто не увидит. Он попробовал, со временем осмелев, — никак его тюремщики не учли этого. А потом, неделями копая лаз, сквозь едкий пот заливающий глаза и сорванные нестриженые ногти, он всё ждал разоблачения: вот, сейчас зайдёт стражник и закричит — за нарами темнеет провал! Но никто его не видел, и всё глубже он уходил, расшатывая кладку и выкапывая рыхлый песчаник.