Цветы Звездопада

«…я, как и все остальные паладины, прекрасно знаем этот глупый ход мысли, Ина.

Сначала такие как ты помогают одному, затем второму, третьему, сотому, тысячному — и вы продолжаете это делать в тщетной надежде, что этого хватит. Но это обман, в который ты и сама не веришь, ведь так?

Когда тебе будет достаточно?

Когда ты спасешь сотню тысяч? Миллион? Весь Голарион? Что ты будешь делать после того, как мы закроем Мировую Язву?

Я то, например, знаю чем займусь! Сначала буду неделю пьянствовать по барам Кенабреса, затем две недели ходить на очень важные встречи и званые ужины в Дрезене, а уж потом отправлюсь дальше — мир большой, и зла в нем еще достаточно. Но когда я с ним сражаюсь, мне радостно от того, что его стало меньше — а ты, дорогая, прости уж, но выглядишь так, словно даже не задумываешься о том, почему жертвуешь собой ради других. И, что даже хуже — когда ты спасаешь очередную жертву демонов, я совсем не вижу в тебе от этого радости. Ты словно исполняешь какой-то долг, вроде часового, который стоит на стенах последний десяток часов и хочет только чтобы его дозор подошёл к концу.

Ты же знаешь, верно? Когда мы закроем Мировую Язву… Остальные слишком боятся тебе сказать, так что давай я это сделаю. Когда все это закончится — тебе надо будет остановиться.

Почти всем из этого Похода нравится спасать людей. Я делаю так, потому что это правильно. Ведь это мой долг как паладина, мой выбор и мое предназначение, в конце-концов! Но ты? Я, конечно, могу ошибаться, но кажется мне, дорогая, что делаешь ты это потому, что иначе не умеешь. И поверь мне, ты уже сделала предостаточно, о Иомедай, да ты сделала больше, чем сама Королева Годфри! Так что…

Когда закроем Язву, пообещай мне, что положишь свою кинетическую диадему в сундук и перестанешь рвать себе душу своей странной магией. Дейран много раз говорил тебе это, ведь так?

Даже для обычных кинетиков столько выгорания, сколько ты используешь, слишком опасно. Для тебя, учитывая что мы до сих пор не знаем, как Мировая Язва влияет на душу, это может быть смертельно.

А я не собираюсь терять свою лучшую подругу, ясно?

Так что вытащи голову из задницы и начинай следить за собой! Ару и Айву не переживут, если с тобой что-то случится, да и Уголек тоже. Нам остался последний рывок перед тем, как Язва будет закрыта. А потом все снова встанет на свои места…

Просто… Не делай никаких глупостей, хорошо? Всех спасти у нас не получится — но благодаря тебе Пятый Крестовый Поход уже сделал больше, чем все крестоносцы прошлого вместе взятые. Теперь, когда нам осталось всего одно сражение до победы, главное просто дойти до конца.

Мы уже сотни раз били демонов — от Кенабреса до самой Бездны. Осталось сделать это еще один, последний раз»

Из известной серия мемуаров паладина Иомедай из Отряда Командора. После публикации текст вызвал неоднозначную реакцию паладинов со всех уголков Голариона. Многие, в том числе главы ордена Сияющей Розы, Чистого Сердца и Последнего Оплота были возмущены тем, как в тексте были показаны их собратья. С другой стороны, обычные солдаты отзывались о серии книг крайне положительно — очень многие отметили, что впервые читали про служителей богов как про обычных людей — пьющих, попадающих в неловкие ситуации, веселящихся, грустящих — ведущих себя как смертные, а не как боги, которым они служат.

«Записки бравой паладинши» Том IV; Глава Предпоследняя — «На Рубеже Иза».

Четвертый День Огня, Гозран, 4720 AR

Сиила

***

      Инари решила, что ей нравится океан.       Это странное осознание пришло к ней четыре года назад, когда полуэльфийка впервые увидела в километре от себя начинающуюся безбрежную водную гладь, простирающуюся так далеко, что даже её острое зрение не могло помочь охватить и малую толику серо-зелёной, немного мрачной, но бесконечно величественной рябящей бесконечности. Решила в тот самый миг, стоя совсем недалеко от места, где сейчас они остановились вместе с растерянно, но воодушевленно озирающейся по сторонам Илией.       Той мрачной ночью она была одна, ужасно устала, с обожженной в пламени хищного пожара многострадальной рукой, которую несколько лет спустя рассекут когти невермора — её дыхание было сбито от дикого бега по трущобам. В боку кололо, грязная голова чесалась от пота, а ноги ныли. В голове полуэльфийки, долгих пять десятков месяцев назад, все ещё звучали крики объятых пламенем людей — оказавшихся в пожаре по вине крошечной девочки с белыми волосами и тускло-зелёными ледяными глазами, которая безжалостно заперла их наедине со стихией.       Будь она настоящим ребёнком — это непременно бы оказалось навсегда запечатано в её памяти искаженным ночным кошмаром, что вставал бы пред глазами Инари, стоило закрыть глаза.       Командор Пятого Крестового Похода не была обычным ребёнком — и потому картина огненной бездны, в которую она толкнула полтора десятка человек, дабы спасти одного, не произвела на неё особенного впечатления.       Не после Рябиновой Слободки.       Не после Алушинирры.       Не после…       Инари вздрогнула, когда в ярком солнечном свете, бликующем на стеклянной витрине небольшой пекарни на площади, куда их завела обратная спутанная дорога, серпантином вьющаяся от двух верфей, змеящаяся вплоть до трущоб Неморы, ей на короткий миг почудился знакомый аккуратный, почти элегантный оскал ухмылки заточенных зубов — и лишь чудовищным усилием воли ей удалось подавить нервную дрожь.       И всё же… — Как тут красиво! — ахнула Илия, почти подскочив на месте, наконец поняв, почему её старшая спутница застыла, глядя на простирающийся вдали океан. Крутанулась на месте, отчего её каштановые волосы растрепались непослушными прядями, и бросилась к низенькому металлическому ограждению, облокотившись на него и прикипев взглядом к склону берега перед ней. Когда они шли сюда несколько часов назад, на солнце внезапно наползли тучи, но сейчас солнце гордо сверкало на бликах безбрежного океана.       Инари не ответила.       Лишь сделала пару шагов по каменистой брусчатке небольшой площади, с десятком магазинчиков классом выше всех остальных, что были в Неморе. Одна чашка кофе в ресторанах неподалёку могла стоить больше сотни льен — столько полуэльфийка редко получала даже за несколько дней побирания на Площади. Впрочем, это было понятно, ведь даже внешне уютные кафе, светлые, смотрящие окнами на восток, встречающие ослепительное сияние солнца своими огромными стеклянными витринами, всем своим естеством кричали о своём отличии от привычной унылой серости зданий вокруг. Видные даже отсюда ручные интерьеры, живые цветы на подоконниках и, конечно, посетители — опрятно выглядящие мужчины и женщины, в основном с портфелями и небольшими сумочками. Люди спешили по своим делам, не обращая внимания ни на что вокруг.       Ни одного фавна или ребёнка в этот час вокруг не было. За исключением них двоих.       Обе девочки стояли на небольшом удалении от ряда магазинов и ресторанов, около невысокого кованного заборчика, огораживающего каменную площадь от крутого склона и высокого склона — заканчивающегося около далёкого берега. Узкая полоска камней, две пристани по левую руку от них - небольшая и выглядящая почти заброшенной, для частных судов и вторая совсем неподалеку, огромная, масштабная, грузовая.       Высоченный башенный кран, напоминающий Инари странный металлический каркас из ребёр, сейчас подпирал небеса, недвижимый и какой-то слишком, на взгляд полуэльфийки, хрупкий. Она видела его всего пару раз, но каждый раз при взоре на этого механического исполина ей казалось, что тот вот-вот рухнет на её голову и погребёт под своими обломками. Ещё во время Рейда в Алушинирру Командору довелось послушать, что Грейбор рассказывал Уголёк — об очередном контракте от Технолиги. Один маг конкурировал с другим и заказал устранение конкурента, одного из ведущих советников из правительства Серебряной Горы. По словам старого наёмника-дворфа, там тоже все вокруг было в металле, каких-то светящихся огоньках и гротескных конструкциях, неподвластных человеческому разуму. Да и они сами видели что-то похожее — тогда, в поселении Чёрной Воды, куда Командор со своим Отрядом отправилась, завлеченная слухами о таинственном оружии, что должно было дать бой демоном.       Оружие они действительно нашли — омерзительный механизм, состоящий из мешанины стали, меди и электрических разрядов, выжигающую душу своих жертв и подчиняющих их Машине. Она действительно создавала армию — достаточно могущественную, чтобы уничтожить армии Мировой Язвы.       Это, впрочем, не помогло против мифических сил Командор — которая уничтожила мерзость, и все её армию, похоронив под обрушившимися пещерами всю подчинённую единой воле Машины рождающуюся цивилизацию, управляемую единым разумом. Сей грубый металлический исполин нисколько не напоминал ей хрупкую и страшную красоту переплетения проводов и металлических штырей Машины, созданной истязать человеческий разум. И все же даже крошечного внешнего сходства было достаточно для того, чтобы Инари неприязненно повела плечами, с каким-то вызовом глядя на тянущийся в небеса стальной каркас.       Она не доверяла металлу.       Не доверяла почти ничему и никому, но почти меньше всего на свете — холодной стали. Она могла казаться прочной и твердой, но именно эта несогбенность, отсутствие гибкости, тупое упрямство, и вызывало её недоверие.       В отличии от обычных людей, она была кинетиком. Магом, что спаял свою душу со Стихийным Планом, получив от этого как великую силу, так и несомненную слабость. Каждый кинетик, воссоединяющийся со Стихией, был её человеческим воплощением. Пламенные Кинетики были вспыльчивы, скоры на расправу, но столь же быстро остывали, стараясь не таить обиды. Водные Кинетики были на вид спокойны, но горе тем, кто решился бы потревожить мрачные и далекие темные глубины их души — таких глупцов ждала встреча с тем, что таилось под безэмоциональной поверхностью души её собратьев. Кинетики Ветра были легкомысленными, легкими на подъем и непосредственны в лучшем смысле этого слова. Кинетики Земли — их полной противоположностью.       Кинетики Металла не были исключением. Прямые, жесткие, неуступчивые и бесконечно сильные. Независимые. Твердые, в мыслях и поступках. Быть может, подумалось ей, это было вовсе не недоверие. А зависть.       Хлад создавал лед. Настолько, что хладных кинетиков, к числу которых она принадлежала, некоторые называли кинетиками льда — хотя это была лишь одна из многочисленных граней её способности. И все же, лед был для неё ближе любого другого стихийного элемента. Лед был чем-то похож на сталь, если так подумать — он тоже не был гибок, тоже стоял на своем, тоже не подчинялся внешнему воздействию, крошась, ломаясь, но не сгибаясь…       И все же стоило кому-то поднести крошечный огонек пламени к массивной глыбе льда, как та начинала истекать слезами, плавясь заживо. Огонь трудностей закалял сталь, ковал её, видоизменял и улучшал — но убивал лед. Уничтожал. Стирал до основания, оставляя лишь жалкую лужу прохладной водицы, годной лишь для того, чтобы освежиться в жаркий летний день, но никак не служить могучим, монументальным укрытием или вострым клинком в нужный час.       Она была льдом.       Не сталью — никогда не сталью.       Льдом.       Иногда твёрдым и неуступчивым, до тех пор, пока сопротивление не становилось слишком сильным. Но стоило чему-то пробиться сквозь её хрупкую броню — подобно крошечному огоньку рядом с ледяной глыбой, как её защита таяла, обнажая постыдную, жалкую слабость. Воистину, кинетики были идеальным воплощением стихий в человеческом обличии…       И она была воплощением слабейшего из Планов. — Что мы будем делать дальше? — с любопытством и ярким, неугасимым оптимизмом поинтересовалась Илия, усевшись на перила и раскачиваясь на них туда-сюда, балансируя на краю обрыва, совсем не замечая, насколько другим сейчас были заняты мысли её старшей товарки по несчастью.       Утром, когда они только шли сюда, океана почти не было видно, но сейчас картина открывалась замечательная. И все же, даже воплощение природной красоты и величия, воплощенной в одном мгновении, могли лишь ненадолго занять разум бойкой девочки. — Ну, по крайней мере мы знаем, из какого порта вы отплыли. — автоматически растянула губы в ободряющей улыбке Инари. Как мясной голем, натянувший слишком узкую, неподходящую плоть на жесткий каркас из костей, её движения были… слишком. Слишком неестественными. Слишком грубыми и сбивчивыми. Слишком… неподходящими ей. — Это уже очень неплохо! А совсем скоро мы сможем…       Её губы продолжали автоматически изгибаться, горло рождало звуки, которые она сама не отображала и почти даже не слышала. Она пыталась сделать с этим хоть что-то, но…       Всего её мастерства было недостаточно — видит Дезна, в искусстве лицедейства ей почти не было равных, и даже среди искуснейших из них она могла дать фору многим, но происходившее прямо сейчас было для неё слишком изматывающим. Она не любила боль, по причинам даже более личным, чем у большинства разумных. Её почти не смущал физический аспект того, что недавно её руку изорвали когтями на лоскуты и сейчас лишь плотная повязка и грубые швы не давали её плоти развалиться на части — нет. Обычная, привычная агония тела была утомительна, но не в той степени, сколько мучительным было то, чем эта агония сопровождалась.       Когда она поступала неверно, её наказывали.       Презрением. Ненавистью. Жесткостью. Болью.       Наказывали до тех пор, пока она не начала сопоставлять боль и собственные ошибки. Собственную… Неидеальность.       Инари не беспокоила рука.       Инари беспокоило то, что означала болящая рука.       Её личный просчет — не первый, конечно, но и далеко не последний. Она была обречена совершать одни и те же ошибки, раз за разом топтаться на месте и надеяться, что хоть кто-то поможет ей сойти с проторенной тропы в Бездну, куда она направлялась с привычной стоической улыбкой. Могла ли она догадаться, что на том складе опасно?       Конечно, одним из первых уроков, который вдолбил ей в голову Регилл Деренге, которому, несмотря на все свое нежелание признавать это, она была обязана своими немногочисленными познаниями в тактике и стратегии ведения боевых действий, была необходимость всегда оставаться наготове. Расслабляться можно и нужно — никакой солдат, даже идеально натренированные Рыцари Преисподней (Сиила, презрительно фыркающая, когда кто-то упоминал этот Орден, предпочитала термин «выдрессированные», который Инари никогда не использовала. Именно так, в худшие из дней, называла их отношения Камелия) не мог вечно поддерживать сумасшедший темп Крестового Похода, который состоял из одних лишь сражений. Но делать это надо в лагере, там, где бдительные часовые, верные стены и могущественные заклинания защищают тебя от нападения врага. И, несмотря на это, на том складе она позабывала обо всем, предаваясь сладким мечтаниям и горькому самобичеванию, в то время как должна была ни на мгновение не переставать анализировать ситуацию.       Открытая каморка охраны.       Незапертые ворота.       Запах.       Таинственная темнота в конце склада.       У неё было столько подсказок, что даже трети из них было достаточно для того, чтобы скорректировать план операции. И сделать это должна была она, именно бывший Командор Крестового Похода, а не кладовщик-интендант или карманная воровка, лишившаяся дома. Из них троих лишь у неё был сравнимый опыт, который она была обязана использовать к своему вящему благу. Естественно, она этого не сделала.       Она никогда не училась на своих ошибках.       Ей всегда надо было все повторять по несколько раз.       Тупая, отвратительная тварь.       Инари улыбалась, но её короткие ногти впились в кожу с такой силой, что могли бы разорвать плоть, будь они лишь самую малость длиннее. Она сгрызла их почти до мяса, так что этого не произошло — но желание видеть свою кровь никуда не делось.       Она понимала, что сходила с ума.       Это было очевидно, полуэльфийка видела это ясно, словно солнечный свет над их головами.       Осознавала, но ничего не могла с этим поделать. Потому что намеренно, осознанно толкнула себя на этот путь.       Двенадцать долгих лет, из которых по меньшей мере шесть она осознавала себя как полноценную личность, были потрачены на борьбу с самой собой. На выстраивание абсолютного, непроницаемого барьера на пути той Бездны, что скрывал её разум. Она давно подозревала, что могла ясно мыслить — там, на Голарионе, лишь благодаря Дезне, что каждую ночь незаметно, но неутомимо исцеляла разум своей дочери. Иногда своими руками. Иногда через обитателей её Командорского Дворика. А иногда, в лучшие из дней, с помощью…       Инари вздрогнула…       Но уже не было смысла скрывать что-то от самой себя.       Не было смысла пытаться не вспоминать.       Все печати были сорваны, хрупкая пелена нормальности, которой она укуталась, была изничтожена её собственными действиями и на обнаженной поверхности осталось лишь её истинное «я». Жалкое. Омерзительное. Зависимое. Несамостоятельное и бесконечно, невыносимо одинокое. — Я скучаю по тебе, — горько прошептала она бесконечному океану, игнорируя недовольное ворчание Илии, которая то и дело тыкала её в бок, призывая обратить на себя внимание. Инари вновь улыбнулась и пустоту в её глазах было бы не заполнить даже тысячей водных бесконечностей, подобных той, что расстилалась перед ней. — Я так по тебе скучаю… — По кому? — встряла неугомонная девочка рядом, чуть притопнув ногой. — И ты не слушаешь! Та милая тетя сказала, что корабль уже уплыл назад! Папа, кажется, тоже! Получается, мне теперь тут ждать следующий, да? А когда он приплывет? Я занятия в школе пропущу! Мама на меня злиться за это будет!       Инари не ответила. Лишь отстраненно мотнула головой, вызвав очередное недовольное фырканье у крошечной фавна неподалеку.       Она больше не могла принимать в себя горе других людей.       Не после прошлой ночи.       Жестокая правда заключалась в том, что её больше не хватало — ни на Илию, ни на Фиру и Берка, ни на кого бы то ни было ещё из Подвала. Она хотела, что бы это было не так — и она продолжала вести себя так, словно ей не все равно — но впервые за долгие годы она уже не чувствовала той последний ниточки, что связывала её с Голарионом.       Ей не хотелось помогать им.       Никому.       Единственным её желанием было остаться тут — около этого низенького металлического заборчика. Прижаться к нему всем телом, слиться с ним, стать единым целым — и остаться на месте навсегда. Просто… Навсегда. Смотреть на величественный океан, лишенный забот и тягот человека, вдыхать соленый прохладный воздух, обрушивающийся на побережье, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Конечно, она бы так никогда не сделала. Она была не столь эгоистична, чтобы потерять шанс помочь хоть кому-то ещё перед её неизбежной смертью. От болезни, травмы, голода или холода, ножа в спину от бродяги в переулке — ей было неважно. Что-то обязательно рано или поздно прервет её глупое, бессмысленное существование, на которое её обрекла жестокая судьба, лишившая её даже покоя в посмертии. Но до тех пор она, конечно, будет стараться.       Делать то единственное, что у неё иногда получалось.       Спасать людей вокруг.       Если у неё и были хоть какие-то остатки сил, сбереженные за эти годы, прошлая ночь разорвала их, подобно кнуту Балора Коррамзадеха, разрывающего с одинаковой легкостью как воздух, так и стену зачарованных башенных щитов, выставленных фалангой лучших паладинов Похода. Когда-то давно Сиила, её первая и лучшая подруга, огромная и высоченная паладинша, рассказывала о том, почему ей нравилось спасать людей. Это дарило ей покой и радость, было поводом поднять бокал пива в ближайшей таверне после очередного подвига…       Она никогда не была такой.       Для неё спасение людей стало рутинной, изматывающей и утомительной работой. Оковами, в которые она со всем почтением и гордостью заковала сама себя, подчиняясь амбициям окружающих.       Арушалай разорвала эти оковы.       Но теперь её тут не было.       Тут не было ни-ко-го. Кроме неё.       Инари безразлично выдохнула, привалившись к холодной стали. — Кто умер?       Этот вопрос был таким странным, непосредственным и выбивающимся из её мыслей, что она почти вздрогнула — а затем с недоумением, и откровенно читающимся изумлением на лице посмотрела на серьезно глядящую на неё Илию. Фавн хмуро встретила её взгляд, пнув камни набережной, и вновь забралась на заборчик, продолжая не отрывать взгляда от неё. — Что, прости? — попыталась улыбнуться Инари, но… Даже на это её сил не хватило. — Кто умер? — с непосредственностью, присущей лишь детям и блаженным, переспросила Илия. Её носик сморщился, небольшие чешуйки на щеках так были видны даже сильнее обычного, а глаза прищурились. Она выглядела… привычно. — С чего ты взяла, что кто-то умер? — недоуменно переспросила полуэльфийка, настолько смущенная внезапной сменой темы разговора, что даже её тягостные мысли на короткий миг отступили перед детским напором. — У мамы всегда такое лицо, когда кто-то умирает, — пояснила Илия безразлично. — Она тоже говорит, что все хорошо, а потом всю ночь пьет свою гадость на кухне и плачет. И спать мне мешает. Так кто умер?       Инари вздрогнула…       А затем усмехнулась.       Правду молвил Сказитель — старый эльф, присоединившийся к их Походу в поисках интересных историй, оказавшийся, в итоге, одним из самых старых архимагов, что застал ещё Мирокрушение, случившееся многие тысячи лет назад. Он сказал тогда, после очередной беседы у их лагерного костра (это было ещё до взятия Дрезена, когда их Поход лишь выдвинулся из освобожденного Кенабреса на Север, в сторону новых территорий Мировой Язвы), что в словах детей зачастую было куда больше мудрости и проницательности, чем в устах старейших из мудрецов. Старик был прав. Как и всегда, собственно… — Ну так кто? — строго поинтересовалась Илия, уперев руки в бока. — Та тётя вернулась пару дней назад и у неё все хорошо. Большой и строгий тоже! Расскажи мне… Когда мама мне рассказывает, ей становится не так грустно. — Мама рассказывает тебе о тех, кто погиб? — не могла не удивиться Инари, неодобрительно нахмурившись. — Когда выпьет, — пожала та плечами. — А теперь говори! Мне… Мне не нравится, когда ты такая. А мама когда расскажет сначала много плачет, конечно… Но потом засыпает и просыпается уже совсем веселой… Ну или не такой грустной… — Прости, — искренне извинилась Инари, сделав широкий вдох. — Не обращай внимания. Давай лучше пойдем обратно и подумаем, как вернуть тебя домой, хорошо? — …Ладно, — спустя добрых полминуты возмущенного молчания буркнула фавн, отвернувшись и быстро направившись в сторону темных переулков трущоб Неморы.       Даже слишком поспешно, на взгляд Инари. Она бы с куда большей радостью предпочла бы остаться тут и насладиться открывающимся видом подольше. Пожалуй, именно умение наслаждаться мелочами вокруг — искусство, которому она научилась у жреца Шелин, Зосиэля, одного из её Спутников, удерживало её от окончательно падения в Бездну.       В этом мире было хоть что-то.       Солёная прохлада морского ветра, треплющего её растрепанные волосы.       Приятные падающие с небес лучи солнца, покрывающие её, подобно легчайшей теплой шали.       Дразнящие запахи еды, на которую ей никогда бы не хватило денег, но дарующие воспоминания о том, насколько вкусным может быть теплый, свежевыпеченный хлеб.       Это было немного.       Но это все же было. В отличии от полной, разрушительной боли, в которую она окунулась после того рокового шага в Сердце Язвы, и которая, как ей оказалась, не закончится никогда. Тогда, на крохотное мгновение, ослепительная боль изничтожила её естество… Но затем пришла бесконечное теплое покрывало пустоты. Мягкое, успокаивающее и нежное ничто, в которое она погрузилась мгновенно, без остатка.       Большинство разумных страшились смерти.       Она знала смерть. Смерть была её подругой — на всем её пути, с первого, неуверенного шага по подземельям под Кенабресом в роли потерявшейся и лишенной памяти девчонки, у которой не было ничего, кроме рваной от падения одежды, кинжала на бедре (утерянного где-то там, в темных тоннелях) и невероятной, чарующей способности повелевать холодом, до последнего шага в Язву. Конец и начало этого бесконечного пути были закольцованы в одной точке.       В начале у неё не было ничего.       В конце она своими руками от всего отказалась.       Именно поэтому смерть — темная и теплая, нежная и принимающая, была для неё лучшей наградой. В том бесконечном мареве тьмы не было вины и скорби, не было печали и отчаяния. И главное — не было Инари Ворлеш. Полуэльфийка, которую она ненавидела даже больше, чем демонов. Чем Лордов Демонов. Чем Камелию. Но именно ей достался редчайший шанс — узнать, что было по ту сторону владений Госпожи Гробниц. Фаразма, по преданиям, принимала всех — Инари точно не знала, никогда не интересуясь тем, что будет после того, как она умрет. Именно поэтому сразу после пробуждения она даже на мгновение обрадовалась.       Самонадеянно и глупо подумала, что, быть может, мир в качестве награды даровал ей второй шанс. Вновь встретиться со всеми оставшимися позади друзьями — которых надо было только найти.       Несколько мгновений она даже весело размышляла о том, насколько, наверное, будет весело дразнить Арушалай тем, что та влюбила в себя ребенка, и как Арушалай, наверное, сначала яростно накричит на неё за то, что та подвергла себя такой опасности, но затем непременно простит свою супругу… И, наверное, как обрадуется Айву, которая вечно сетовала на то, что её мама выглядит слишком взрослой и грустной? Успела она подумать о и том, что, наверное, Уголек будет в восторге от того, что старшая сестра стала младшей, а Ланн просто будет отпускать свои ехидные комментарии ближайшую вечность.       Что Грейбор, наверное, будет в ярости от того, что его Заказчица таким ловким путем сбежала от того, чтобы платить ему за контракты (потому что формально Инари Ворлеш же была мертва — кому было платить ему?!), а Вольжиф, несомненно, сразу после встречи начал бы подбивать её на новые авантюры, ведь «ты выглядишь абсолютно невинно, сестренка! Давай ты скажешь, что у тебя болит зуб, а я пока попробую, все же, проникнуть в нашу сокровищницу…».       Ульбриг бы защищал её от своей кратковременной влюбленности (хотя Инари и хотела надеяться на обратное, ей казалось невозможным, что Нэнио может, ну, остепениться), которая бы явно решила зафиксировать ВСЕ возможные подробности внезапного преображения, и насколько сложно было бы избегать безумной кицунэ, почуявшую академическую находку в непосредственной близости от себя (и от своей книжки).       Как были бы рады Маленькие Крестоносцы тем, что в их полку произошло пополнение из самой Командора. Как весь её Дворик бы спорил, какой день теперь считать её днем рождения — дату рождения Инари Ворлеш своей матерью больше сотни лет назад, ещё до её первой смерти, дату её пробуждения на площади в Кенабресе, или, быть может, сегодняшнее чудо? И не только они — весь Вольный Крестовый Поход, как их называли, были бы в восторге от этого. Аневия бы с ума сошла вылавливать настоящих и выдуманных шпионов, Ирабет бы к ней в этом обязательно присоединилась, а граф Дейран бы хохотал до упаду, наслаждаясь хаосом и разрухой вокруг. Её спутник, после того, как они изгнали из его души Тварь, был куда более легкомысленным и совсем не таким злым, как раньше — но наслаждаться паникой людей вокруг умел и любил до сих пор.       Может быть…       Может быть, она бы даже увидела, как улыбается Регилл. Не то что бы она в это верила — это казалось уже совсем безумной фантазией, верить, что Параликтор Рыцарей Преисподней, который, казалось, был физически не способен на проявление положительных эмоций, улыбнулся бы ей. Или хоть чему угодно, если уж на то пошло. И все же, в её мечтах, даже он кривил губы в легкой, мимолетной улыбке, будучи довольным, что она, все же, не умерла. Быть может не от теплых чувств, которых она явно не заслужила своими поступками по отношению к нему, но от осознания, что его многочисленные усилия не прошли даром, и он не потратил время зря.       Хотя бы так.       Естественно, это были мечты. Но она предавалась им с такой самозабвенной надеждой, что у неё заняло больше минуты — просто осознать страшную реальность.       Она не в Голарионе.       Она находилась в мире, который был настолько далек от неё, что Стихийные Врата в её душе были заперты — что было невозможно. Кинетика была намертво связана с душой человека. Именно поэтому среди некромантов так ценились души кинетиков — из них, даже если ритуал поднятия был выполнен некачественно и с многочисленными ошибками, получались могущественные поднятые колдуны, способные творить магию ничуть не хуже, чем до смерти.       С тех пор прошло много времени.       Она нашла сверстницу с янтарными глазами и пепельной душой, которая росла в одном приюте с ней, и приняла на себя вину за то, что та сделала в своей злобной жажде мести.       Убила полтора десятка человек, заметая следы и сбежала, лишь для того, чтобы оказаться на улице и быть подобранной фавном-гиппопотамом, который, несмотря ни на что, все же был обладателем огромной и нежной души, принимающей в себя слишком много чужого горя.       Побиралась на площадях, засыпала ночами, забывая о том, что потеряла… И все же не смогла этого сделать, встретившись с гриммом на том складе.       Если так подумать, у неё была не такая уж и насыщенная жизнь, да?       Не то что бы она многое потеряла, если бы…       Взгляд Инари опустился к бесконечному, полному острых камней и уходящей почти на километр дальше, склону. Не отвесному, но достаточно опасному, чтобы никто не смог пережить падение с него.       Не то что бы она многое потеряла бы, верно?       И все же… — Я иду! — прикрикнула она в ответ на возмущенный писк Илии, которая повернулась и обнаружила, что та не сдвинулась и на сантиметр, оторвав взгляд от соблазнительного зрелища и легкой, беззаботной походкой отправившись следом за крошечным фавном.       Конечно, она мечтала вернуться.       Не домой, конечно, в это она больше не верила.       В темноту.       Но возвращаться она планировала на своих условиях, а не глупо и бессмысленно, как вся её жизнь. Хотя бы в смерти она молилась Дезне принести хоть немного пользы окружающим, как на том Складе. Да, в итоге они добились успеха, но… Она не могла не думать, как, все же, было бы хорошо, если бы Берк не успел прийти к ней на помощь. Если бы тот невермор добрался бы до неё и она истекла кровью прямо там. Быть может, купив своей жертвой заботу Саймона об Илии. Этого не произошло и теперь ей надо было сначала спасти Илию, вернув её в руки неидеальной, но все же заботящейся о ребенке матери, и лишь потом найти новую цель.       Нового человека, которого можно было бы спасти. — Инари… А что с тем мальчиком?       Она не хотела этого. — Мы должны попробовать помочь!       Это было ей не нужно. — Правда? Но ведь… Мистер Берк был очень недоволен, когда ты привела ещё и меня, правда?       И все же… — Тебе нужна помощь?       Она просто не могла остановиться.       Сидевший около мусорного бака парень вздрогнул, бросив на неё яростный, злой взгляд. Он выглядел неопрятно, как и все они, но даже в сравнении с истощенной Инари и грязной Илией он явно выглядел хуже среднего. Рваная легкая куртка прятала уродливые синяки на теле, которые уже давно сменили цвет с насыщенно-фиолетового на грязно-желтый, с темными алыми подтеками. На ребрах, животе, груди, предплечьях — его явно хорошенько отделали перед тем, как отпустили. Левый глаз заплыл от огромного кровоподтека, а в злобном оскале ощеренных зуб было несколько провалов и сколотых костей.       Илия ойкнула и сделала шаг назад. Затем, осознав, что это не помогало скрыться от злого взгляда, сделала шаг вбок и спряталась за спину Инари, так, что казалось, будто у полуэльфийки из-за плеча выросла любопытная голова, то и дело высовывающаяся, чтобы бросить быстрый взгляд на сидящего в подворотне мальчика.       Инари даже не вздрогнула от этого взгляда.       Она видела вещи тысячекратно более страшный, чем гнев очередного беспризорника. — Тебе нужна помощь? — повторила она, чуть склонив голову. — Иди отсюда, — прошипел тот, болезненно поморщившись. Очевидно, что даже глубоко дышать с такими травмами ему было больно. — Меня зовут Инари, — аккуратно присела она рядом, оглядывая того внимательнее.       Синяки и ушибы не были главной проблемой — его правая рука, ладонь с пальцами, ужасно распухла. Наспех, судя по качеству, наложенная самостоятельно повязка не помогла, а скорее мешала — даже отсюда полуэльфийка видела, что без соответствующего медицинского ухода она бы навсегда потеряла функциональность. Если её и вовсе можно было сохранить — судя по тому, насколько та болезненно распухла и покраснела, сделавшись больше похож на шар сырой плоти, чем на нормальную конечность, Инари не была в этом уверена. — Я одна из людей Саймона Берка, со свалки у окраин.       Тот не ответил, сверля её подозрительным взглядом. Его левая рука дернулась к поясу, и тот коротким движением достал из кармана нож.       Щедро окропленный засохшей кровью — заметила она безразлично. — Не приближайся ко мне, — хрипло прошипел тот. — Тебе нужна помощь, — тупо, так, словно не знала других слов, повторила Инари. — Мне она не сдалась, — выдохнул тот болезненно, сделав крошечное движение назад и застонал, прижав к себе травмированную руку. — Судя по характеру ран, у тебя несколько переломов, — безразлично заметила полуэльфийка, не приближаясь, но и не думая уходить.       Зачем она это делала?       Почему продолжала помогать?       Почему не могла просто… просто позволить себе, наконец, отдохнуть?.. — И что? — зло переспросил он. — Спасибо за откровение. — Ты беспризорник, — вздохнула Инари. — У тебя нож в крови, но держишь ты его неуверенно. Кто-то раскрошил тебе правую руку, судя по всему, ведущую. У кого ты решил украсть? — Тебя не касается! — прорычал он, сделав резкий взмах чуть проржавевшей сталью, которая прошла всего в паре сантиметров от лица даже не шелохнувшейся девочки. — Просто вали отсюда! Что ты пристала ко мне со своей помощью?! Ты думаешь я не знаю, что ты хочешь со мной сделать?!       Инари вздохнула…       А затем сделала шаг ближе и протянула ему руку. — Хватайся. — Ты что, глухая?! — Бери меня за руку и пойдем в безопасное место, — твердо заявила она, и на короткое мгновение в её глазах полыхнула искра того самого Командора, что вдохновлял бесчисленные тысячи воинов сражаться против Бездны. — Или убей меня. Мне, честно говоря, все равно. — Что? — два голоса слились воедино, и только сейчас Инари поняла, что все это время тянуло её назад. Илия отчаянно схватила её за куртку и пыталась заставить её отойти от сидящего в переулке парня. Тот, в свою очередь, смотрел на неё как на сумасшедшую, неуверенно держа в руках острый нож и явно подумывая о том, чтобы сделать ровно так, как она и сказала. — Я сказала, что меня устроит оба варианта, — пожала плечами она. — Я не позволю ребенку умереть тут в одиночестве. Но, если ты так не хочешь идти, то можешь меня убить. Я не буду сопротивляться. Честно.       И улыбнулась.       Он вздрогнул, и резко подался назад.       Глупенький.       Она бы никогда не причинила ему вреда.       Илия что-то бормотала рядом, пытаясь увести её подальше, а очередной человек, которому нужна была помощь, просто смотрел на неё с распахнутыми глазами. — Если не перестанешь, я тебя ударю, — почти даже неуверенно заметил он. — Окей. — Улыбнулась Инари, сделав ещё шаг ближе и аккуратно присаживаясь рядом. — Бей. Или не мешай мне. Выбери уже что-то одно.       Он вновь вздрогнул, почти вжавшись в стену, отчаянно вертя головой по сторонам.       Быть может, он действительно убьет её?..       Инари протянула руку к нему…       И он, наконец, ударил.       Это был не самый лучший, меткий или изящный выпад. Грязная сталь клинка двигалась медленно, неловко. У Инари было достаточно времени, чтобы убраться с дороги. И все же… Она этого, конечно, не хотела. — Ты… — она болезненно ахнула, стиснув зубы… а затем медленно, дрожаще выдохнула, вздрогнув всем телом от омерзительного скрежета, с которым сталь дотянулась до кости. Ослепительная вспышка боли родилась в её правой, доселе неповрежденной руке, когда ржавый, но острый нож распорол её предплечье, вонзившись в мягкую плоть и прорыв себе дорогу дальше.       Она замолчала, глядя на его глаза, в которых было больше ужаса, чем она ожидала.       Он боялся её.       Или боялся того, что она передумает?       Ей было неважно. — Если хочешь убить кого, меть выше, — посоветовала она, болезненно выдохнув и стиснув зубы. А затем медленно опустила взгляд на нож в её руке. Левая рука была на перевязи. Правой было не дотянуться. Что же…       Юноша перед ней почти заскулил от ужаса, когда она зубами вцепилась в рукоять воткнутого в её руку ножа и одним жестом вырвала его из раны, позволяя тонкому ручейку горячей, обжигающе теплой крови хлынуть из раны вниз, стремительным потоком. Сплюнула. Нож с металлическим лязгом задребезжал по холодной каменной мостовой под ними. — А теперь идем, — серьезно заявила она, посмотрев на рану.       Не смертельная.       К сожалению.       Тот подчинился. Застонав от боли, все ещё боясь встречаться с ней взглядом, он на дрожащих ногах медленно приподнялся над землей, не отрывая взгляда от окропленного кровью полуэльфийки ножа на земле… А затем упал на землю с глухим оханьем, когда Илия завизжала и яростно набросилась на него. — Ты зачем её ударил?! — провизжала та, пиная его изо всех сил. — Перестань! — паникующе вмешалась Инари, но с двумя неработающими, теперь, руками это было не так просто.       Илия не перестала вопить и пинать лежащего на земле юношу.       Парень на земле продолжал злобно что-то кричать и пытаться оттолкнуть от себя взбешенную девочку.       А Инари…       Инари просто смотрела на этот беспорядок и устало вздохнула, слишком уставшая, чтобы продолжать попытки разнять их. Тусклый блик клинка привлек её внимание, и она устало опустила взгляд на него.       Полуэльфийка в зеркальном блеске клинка смотрела на неё усталыми, чужими глазами. И глядя на это лицо, Инари отвлеченно, совсем не замечая мир вокруг, смогла задать себе лишь один вопрос: в какой момент зеркала перестали искажать отражение тела — но начали отражать искажение её души?..