Страх и облик твой

Хомура. Иногда набор букв в ничтожно короткие сроки приобретает такое масштабное значение, что создаётся впечатление, будто так было всегда. Будто он заранее глубоко сокрален в сознании. Будто Мадока всю жизнь впадала в транс посреди улицы в любой момент своей жизни, стоило ей вспомнить имя из шести символов и всё с ним созвучное. И каждая частица аморфного «всего» так нестерпима. Стало казаться, что все вокруг делят имя с этой особенной девушкой, что дайджесты нарочно пестрят новостями о знаменитостях по имени Хомура. Всё подстроено, лишь бы насолить конкретно Мадоке, лишь бы растоптать и уничтожить. Либо лишь бы подтолкнуть её к уже кажущемуся невозможным принятию. Да вот только любое напоминание бросает обратно в начало пути. В этом виновато искаженное созависимостью восприятие? Или, боже, так банально, знаками судьбы там даже не отдаёт, ибо Хомура — популярное имя? Знает, что да, но видит перед собой другое. Прикреплённые к этим постам фотографии — не её Акеми. Никогда не её Акеми. Но в каждой отчаянно ищет ту безупречность. Тело полно чувств. Чувства ещё сильнее вне тела, всё неизмеримо и непередаваемо. Звон в ушах будто нашёптывает ей вполне однозначные реплики, от непрерывного распознавания которых голова кружится или шатается, едва-едва удерживаясь на плечах, и в поле зрения ведь ни конца, ни края. И вот, она знает, откуда это, знает, что влюблена. И можно хоть в глаза долбиться, но не заметить невозможно. Но вместе с тем знает, что зависима. Не помнит, впервые ли влюблена, но помнит, что зависима впервые. И чувствует себя ужасно, осознавая, что думает лишь о ней и причиной грусти становится лишь она. Что любая мысль берёт начало в любой точке мира, ежеминутно порождающего так много уникального, а оканчивается очередной гнусной попыткой залезть ей в голову да посмотреть, что же там скрыто. Крушение корабля произошло у самой гавани. Кому-то надо быть влюблённым беспокойно и больным так очевидно. Все не могут быть счастливыми, а замков на мостах и так предостаточно. Опасность тенденции изначально была ясна, пусть и не в полном масштабе, не в таком, чтобы вовремя остановиться. Было ли это вообще возможно — другой вопрос, не требующий ответа. Саяка убежит по делам, затем, возвращаясь, прочтет в их тёплом чате входящие сообщения, напичканные опечатками, будто писанные в состоянии изменённого сознания (так оно и было). Помочь Мадоке нереально, но бросать её наедине с деструктивными чувствами и мыслями ведь нельзя. Саяка надаёт недейственных советов, из последних сил пытаясь участвовать в состоянии лучшей подруги, но убедится, что выход только один, да и тот плох, да и тот бесплоден. «Пора бы делать шаги назад». Хомуру не заколдуешь, не влюбишь и не сотрёшь из памяти, даже душу на это обменяв. А убийство своей любви, как говорят, лишь способ самоубийства. И любя, Мадока видит эти меры дикостью, но подозревает, что наступит момент, когда даже ей станет очевидно: выбора нет. И Саяка, в настоящем самый близкий для Мадоки человек, в будущем поставит в приоритет партнёра. Правильно ли это? Наверное. А Мадока будет одинока за невозможностью посвятить себя кому-то, ведь способна посвятить себя лишь одной, но, что называется, насильно мил не будешь. Тоска Мадоки состоит из Хомуры, но по какой-то причине напрямую зависит не от её действий, а от новых и новых изощрений паранойи, по-своему отвечающей на объективную реальность. И первопричиной является существование Хомуры именно там, где они могли пересечься. Странно полагать, что если могли, то пересеклись бы непременно. Но пересеклись, и эти пересечения Мадока видела и видит по сей день в самых страшных своих кошмарах. И она давно уже ненавидит условность, нервно выдыхая в окно против холодного ветра. Даже если лето. Холодно или жарко, неважно, правда, всё такое пустое и неспособное более осчастливить. Всё именно так, как есть, насколько бы искаженным ни было её восприятие действительности. Мадока, вообще, психически уравновешенный человек, проявляющий и чувствующий себя здоро́во в любых взаимоотношениях. Но в этот раз ее что-то такое коварное переклинило, а потом прежнее и привычное треснуло по швам: лёгкость и непринуждённость были быстро у неё отняты. И причиной тому то ли взросление, то ли непреднамеренное, от собственной же болезни исходящее, насилие над личностью. Некоторые вещи кажутся созданными исключительно для того, чтобы принести вред, но это другое. Любовь — это прекрасное чувство, но почему-то Мадока теперь вспоминает эту фразу с маниакальной усмешкой. Когда-то она не совсем могла сказать, что значит любовь. Да и на данный момент это едва ли можно собрать воедино и озвучить, сохранив рассудок. Мадока считает, что учиться друг у друга есть признак глубокой привязанности, потому учится у Хомуры молниеносно, не видя того же в ответ. Уже и не помнит, что в ней сейчас есть из исконно своего, не появившегося под впечатлением от вот той девушки. И если Мадока умела быть счастливой, то Хомура вот... несчастна примерно всегда и каждый прожитый ей год. И идя бок о бок с осознанием этого факта, Мадока обнаруживает внутри себя странное чувство. Похожее совсем не только на сострадание. Но тогда на что, если стоит вспомнить таблетки и... Ночью на голове расходятся швы, новый страх не за себя не даёт дышать и чувствовать что-либо ещё. И стоит вновь задуматься о ней, как уже банально плохо, дух захватывает, а лёгкие вовсю репетируют отказ. Приходится справляться, ведь стоит просыпаться и идти вперёд хотя бы ради любви всей жизни, пусть и неразделённой, и отвергающей помощь и вовлечённость. Нет, в чём-то она права, но попробуй объясни это печально влюблённой девочке, желающей забрать чужую боль себе. Жадные вдохи в рывком распахнутое окно как попытка выстоять. Всё становится совершенно другим. Любовь, если это так называется, затягивает в какие-то страшные зыбучие пески. Ощущения меняются со случайной частотой: минуту назад ты задыхаешься в панике, пытаясь контролировать рвотные позывы, а сейчас задыхаешься в любви, пока внизу живота что-то приятно потягивает, а руки тянутся к ширинке. А шарм весь в знании сути и происхождения этого чего-то. Страшно? Страшно. Но не то чтобы так нежеланно. И слишком дорого. Без этого себя уже не воспринять целостно, это уже стало чертой характера. В последнее время становится всё тяжелее рассуждать. Хочется ли раздеть Хомуру? Хочется. Отрицать это означает обманывать саму себя, Мадока этого не любит. Раздетая Хомура, осязаемая Хомура — то единственное, чего фундаментально не хватает в жизни. Мадока позволяет себе в которой раз вытаращиться на Хомуру и вздумать, что Хомура создана для неё и скована изо льда для её любви. И это никогда не «созданы друг для друга», а куда более горько и одностороннее. И всё указывает на это: Хомура холодна. Осознанно или нет, но, скорее, не со зла, не из плохих побуждений. Пусть и всем своим видом заставляет думать о плохом и ожидать плохое. Она действительно добра и вежлива, конечно, она хороший человек и не стала бы намеренно причинять боль невинной девчонке. Раскусившая, вероятно, все к себе чувства, намеренно отстраняется, либо обнаружив в себе отвращение, либо предпринимая непрошеные попытки сделать лучше. Мадока рассудит позже — целая жизнь впереди. Хомура — не шутница и не приколистка, от этого тяжелее раз в сто. Её мириады слов о том и о сем Мадока любила слушать заткнувшись и пропуская каждый звук через всю свою сущность и свою душу, но с каждым разом всё тяжелее ей быть рядом и строить из себя черт-те что. На практике Хомура немногословна. Но любой изданный ей звук возвращает к жизни. А потом вновь низвергает в бездну, не оставляя возможности здраво помыслить. Я боюсь тебя и люблю столь же сильно, но, наверное, нам не следует иметь ничего общего, пусть даже ничего и никого кроме тебя я не хочу. Все вокруг сочувствуют состоянию Мадоки и волнуются. И Хомуру, кажется, тоже это интересует. И Хомура никогда не узрит воочию все примыкающие к этой ситуации причины и следствия — Мадока дала себе обещание. То, что не получит ответа, должно быть уничтожено. Может, кто-то осудит, кто посмеётся, кто испугается, иной и, быть может, поймёт... Но всё гниёт и ничего давно не выходит наружу. Хочется вернуться и не сглупить, не наломать дров, очнуться чуть раньше, уберечь себя. «Кому нужна любовь вообще!!!» — как бы в шутку воскликнет Хомура, чувствующая мир в корне по-другому. Мадока как бы искренне рассмеëтся, мутно думая про себя: «мне». Ведёт себя так странно и так глупо отталкивает Хомуру. Осознанно, но нехотя. Это и страшно. Узнаёт о себе больше и больше, видя больше и больше поводов замкнуться, абстрагироваться, но вновь не находит сил. Это откровенно вредит. Видеть Хомуру, так мило проводящую с кем-то время, так опасно. Опасно, ибо в таких ситуациях Мадока разглядывает в себе всякую мерзость, больше ревности и ненависти обнаруживает под коркой и в каждой из четырех камер слева. Есть ли у проблемы решение, не перекликающееся с прощанием? Умные люди советуют разговаривать, Хомура призывает ничего не глотать и не замалчивать, но озвученная мысль теряет свою суть и свою исключительность, так же как попытка объяснить глубоко субъективное чувство выглядит нелепо и бесполезно. Это смешно и глупо. Мнение Хомуры у неё много выше своего собственного, всеобъемлющий стыд за чувства много сильнее отваги и полностью парализованной воли. И ложь, которую Мадока ненавидит, становится единственным вариантом. Изменённый образ мыслей вынуждает странно рассуждать и предавать прежнюю себя. Она и вправду может мыслить здраво, но далеко не здесь. Согласно её картине мира Другие люди не должны себя уничтожать, но Мадока и уничтожая себя нелюбима, а иному она не научилась. В самом начале им было хорошо. Вернее, Мадоке было отлично. А Хомуре, вероятно, что тогда, что сейчас — абсолютно наплевать. Хомура так много улыбалась, смеялась, шутила, говорила так тепло, нагло привязывала к себе практически незнакомую девочку, заставляя верить, заставляя любить впервые, становясь её первой, единственной и самой-самой. А потом всё поменялось. Мадока не перестанет искать в этом свою вину. Они говорили много-много, так легко-легко им было... Мадоке. Мадоке было легко. Она летала на невесомых крылышках, которые со временем потеряли своё нежное оперение. И срок их службы был так короток, что хочется лечь и плакать, будучи не в силах принять поражение и смириться с действительностью. И месяца не прошло с того дня, как внутри что-то изменилось, как жизнь наполнилась подлинным смыслом и истинно новым чувством. Но вот. Так быстро... Так ужасно, так больно. Любить больно, особенно когда безответно. А оно безответно — верить в это рациональнее всего. И сама ведь полюбила абсолютно другую Хомуру, ее добрую, энергичную и идеальную во всём, что не возьми, а не холодную и безразличную, на которую обсессивно смотрит теперь. Жизнь проехалась катком по ним обеим, но что есть, то есть. Дни прошли мимо, не дав Мадоке и на секунду очнуться от приторного дурмана, с ними прошло и мимолётное счастье от её внимания. Но, к сожалению, Мадока глубоко влюблена в Хомуру, а не в ее к себе отношение. Посмотреть ей в лицо, понять, что влюблена в новую Хомуру не меньше, чем в старую. Понять, что она всегда одна и та же, даже утратившая и свой запал, и ясность глаз. Уставшая и погасшая, она такая, какая есть, и прекраснее в мире нет. Главными проблемами стали невозможность и нежелание ее отпустить, отказ представлять себя отдельно от этой любви в долгосрочной перспективе. В груди жар, а в голове Мадоки они беспросветно и бесповоротно влюблены, живут вместе в маленькой уютной квартирке с собачкой, по ночам обмениваются поцелуями в лоб и поддерживают друг друга во всём, но наяву она едва ли что-то для Хомуры значит. И едва ли способна выдавить хоть слово, чтобы заполнить ту звенящую пустоту. Что-то есть между ними, что ли, циклическое. Каждый новый подъём не вызывает у Мадоки искреннего доверия, но вызывает непреодолимое желание забыться и всецело довериться, почувствовать себя вновь счастливой и истинно любимой хоть на короткий срок. А спад заставляет держать нож у собственного горла. С каждым разом всё ближе: инстинкт самосохранения редуцировался. И Мадоку бросает в жар во снах, посещаемых Хомурой. Она приходит теперь раза четыре в неделю. Сначала целует, говорит, что любит. А затем охладевает, с безумным усердием пытается оборвать все их и так хрупкие связи, инициируя Мадоке полные боли дни. Время от времени она приставляет лоб к любой вертикальной поверхности в своем доме и думает. Обустраивает внутри себя пространство для беспечно паразитирующего существа, прекрасного в моменте, ради каждого из которых можно всё ему прощать и с завидной регулярностью кормить всем, что в тебе есть, и материальным, и духовным. И в непосредственный ущерб себе. И всякая эта гадость размножается. Похоже на кисту, но в этом случае физический вред менее очевиден. Быть недостаточно хорошей противно. Хочется упасть на колени и извиняться за всю себя, настоящую и напускную, но взамен непременно ждать тех же извинений — она их заслужила сполна. Но неизвестно, кто виноват больше. Мадока — среднестатистическая дурочка. Нет, всё в порядке, правда. Она симпатичная, когда постарается, смешная, иногда неглупая... Но Хомуре нужен кто-то особенный, такой же, как она сама. Этой искусственной особенности в Мадоке нет и не будет. Да и зачем... Сложно найти причины, так или иначе не примыкающие к ей самой надуманному образу, разрушающему всё вокруг. И кто-то «особенный» то и дело норовит к Хомуре присосаться, как кажется Мадоке; «Я одинока» — любит говорить Хомура, но Мадока не верит. Мадока не понимает. Но Мадока знает точно, что Хомура никем ещё не была так любима. Расквитаться им не удастся никогда в этой жизни. Она желает ей счастья, даже если это счастье она найдёт в ком-то другом. Даже если враньё. Даже если руки трясутся, а в голову навязываются пожелания смерти всем подряд, а прежде всего её новой пассии. Всё от любви — и хорошее, и плохое, что-то с этим сделать способно разве что время, но даже оно только обещает. Смотреть на Хомуру, подмечая больше и больше мелких деталей, становящихся чертами идеала в крошечном мозгу с двумя извилинами. Вполне чёткого и не имеющего общего с абстрактными философскими понятиями. Подслеповатые глазки, прямой нос, острый подбородок и извечно серьёзный вид, невысокий рост и спортивное телосложение, всё в ней стало восхитительным до такой степени, что Мадока уже решительно не в состоянии представить себя влюблённой в кого-то другого. Кто-то по ту сторону снова смеётся, так сладко и чудесно, что палец тянется к глазу — слеза сама себя не вытрет. И накрывает нежным флëром с новой силой. Флёром, на отхода́х от которого можно только рыдать. И бежать, сверкая пятками, от того, насколько всё физическое и эмоциональное к ней тянет, насколько пагубным может быть её влияние. И никогда эта тяга не достигнет цели — всё это бесполезное, бессмысленное. Попросите Мадоку описать голос её возлюбленной — она не сможет. Сможет лишь обливаться слезами странного происхождения. Хомура — нежная девочка. В ее шестнадцать она так мудра, но... Она так мила. Съела бы. Целиком. Чрезвычайно взрослая и привыкшая полагаться на саму себя. Мадока, боясь как огня, только догадывалась, что сделало её такой и любила нездешней страстью. Хомура — однозначно не тот человек, чье настроение и отношение ко всему вокруг можно угадать хоть как-то. В один момент демонстрирует себя так, что Мадока свято уверена в абсолютной и вполне обоснованной ненависти в свою сторону. А уже через две секунды слушает энергичный о чём-то таком странном рассказ, испытывая буквально пугающее облегчение. Так что компания Хомуры давно по ощущениям напоминает ультранасилие. Телепатия — магия, желаннейшая и ужаснейшая. Но несчастен и тот, кто понимает и без неё. Мадоке следовало самую малость испугаться за свою жизнь, если бы она не была мертва ещё с того самого дня, когда неизвестная опухоль разрослась до той меры, чтобы возыметь право назваться любовью. Мы любим людей, которых боимся? Или боимся людей, которых любим? Ощущение, что нет. Страх приводит к ненависти. Мадока так пуста, Хомура так полна. Но в понимании друг друга они меняются местами беспорядочно и необоснованно. Хому... И в конце-концов, я ничего для тебя не значу. А печально именно то, что время придёт. Я не смогу удержать ее возле себя, она никогда не будет моей. Я не могу вечно ходить по лезвию ножа, неуклюже, как и всё в жизни, шатаясь, и, в конце-концов, падая из раза в раз, раздирать старые раны и зарабатывать новые, я не могу калечить себя так долго, я сломаюсь. Я хочу быть счастливой. Но возможно ли такое моё счастье — я не знаю. Это спорно, как и всё в жизни. И я не встречу такую ещё раз. Я буду сравнивать её с каждой новой и с каждой старой, с каждой, улыбнувшейся или плюнувшей вслед. Искать в других людях её доброту, ум и внешность, искать то, что за гранью объяснимого отличало ее от других. Ненавидеть себя за свою страшную заурядность. И понимать, что это конец, ведь истинная любовь дается лишь раз, даруется свыше, а в том, что мы не можем ее оценить и сохранить, виноваты мы сами. А ото снов я очнусь в слезах, потому что во снах она одна и та же, что бы ни случилось. А последует ли свобода за расставанием? Или эти колодки с ней навсегда, просто в разных своих проявлениях? Они простятся, и что? Мадока, как вырванная из бледных лап, будет неполноценно проводить недели и месяцы, стараясь принять это и забыть — ничего уже не будет, никогда. Ничего. Она возьмётся за это, она, устав бесконечно страдать, примет оптимальное для себя решение. Потом окажется, что ничего не лечит. Тремор рук, акты селфхарма и дыхание в окно рано или поздно перетекут в длительную тоску, ощущение глубокой утраты и стойкое осознание своей потерянности, своей непринадлежности, а то и банальной никчёмности. Мысли те же, как и чувства, и песни, и всё, с чем жизнь давно стала связана. Исключительный ли это случай? Или любить можно теперь только так? Мадоке придётся принять любой итог. Чистой любви, какая была вначале, уже не осталось. Примесь из горечи противно скрежещет на зубах. Страсть вянет, остаются только камень на животе, тянущий на дно, зависимость и потребность слиться в одно целое, любить безусловно и всепоглощающе, ожидая того же в ответ. Её Хомура неповторима, неповторимо и место Хомуры в её жизни. Голова, какая-никакая, у Мадоки есть, причём рабочая, пусть и по-своему. Только что-то всё равно заставляет, не веря в чудеса, по-детски надеяться, что они связаны чем-то за гранью объяснимого, что последнее её слово не было последним. Она будет неосознанно и преданно стремиться к ней отовсюду, даже если они никогда больше не соприкоснутся ни душами, ни взглядами, даже если один шаг Хомуры — это десять шагов Мадоки. Всё так больно, всё так изменилось, но Мадока готова сколько угодно раз пережить их встречу снова. И пройдет много-много времени. Однажды Мадока, не помня, каким образом это получилось, застанет саму себя, бесчисленное количество раз кусающей сухие губы Хомуры, раздирающей ранки и вылизывающей кровь, безумно глядящей в безупречное расслабленное лицо. Водящей языком по соскам, взрывающейся, уже будучи не в силах выдерживать жар в собственной груди и спускающейся ниже в состоянии, видимо, какого-то невменоза. А затем, проснувшись будто от кошмара, сядет на кровать, сглотнёт предательскую слюну, и поймёт, что полностью обречена. Выбор ли это?