muam yandam

Тэхён придирчиво осматривает в отражении небольшого квадратного зеркала свой наряд даже слишком простого кроя. Удлинённый камзол с манжетами и подолом, отороченными песцовым мехом, не имеет ничего общего с тем, что королю доводилось носить. Никаких привычных ему излишеств в виде драгоценных камней, золотых и серебряных нитей или цветов из струящейся ткани — лишь несколько слоев грубого на ощупь сероватого хлопка с вышивкой. Вместо короны голову украшает венок, умело сплетенный из молодых еловых веточек и украшенный вкраплениями незнакомых омеге глянцево-красных ягод. Однако, — Тэхён отступает на шаг, чтобы лучше видеть себя в неровной посеребренной поверхности, — эта незамысловатая простота подчёркивает его естественную красоту и утонченную для здешних мест экзотичность. Подумать только, как всё изменили всего восемь лун с тех пор, как он покинул Харенсгор. Ещё чуть больше недели назад Тэхён пребывал в неведении и томительном ожидании: месяцы в одиночестве нестерпимо тянулись, шуршащими письмами аккуратно ложились под подушку Тэхёна, лишь ему понятными признаниями тлели в мыслях, принося с собой надежду на скорое воссоединение. Омега помнил каждую наполнившую их фразу, каждое слово, придававшее бездушному пергаменту особый смысл. Этими клочками бумаги Чонгук говорил с ним на языке любви, короткими, но такими полными чувств фразами будто обещал: «я помню и я рядом». И Тэхён верил. Верил и ждал, пока в очередном квадратике, запечатанном сургучом с оттиском в форме двуглавого волка, не оказалось ни признаний, ни ласковых слов. «Я иду к тебе» — тянулось чернилами по коричневатой глади, и всё в Тэхёне трепетало всякий раз, когда он считал дни до возвращения Чонгука. Оборотню потребовалось пять дней и шестнадцать часов, чтобы вернуться к нему пропитанным соловьиными трелями вечером. Тронный зал утопал в разноцветных зайчиках, отбрасываемых солнцем сквозь витражные окна, и напряженном ожидании, которое разбил вдребезги скрип тяжёлых дверей. В тот самый миг, когда Тэхён вновь поймал на себе взгляд, подобный жидкому солнцу, когда лёгкие наполнились ароматом близящейся грозы, щиплющим кончик языка, когда горячие губы ликана учтиво коснулись пальцев короля, усыпанных кольцами, омега ощутил, что снова обрёл целостность. Словно частичка его души вернулась к нему вместе с Чонгуком. — Мой король, — ликан прижал его ладонь к своей щеке, тронутой едва заметной щетиной — слишком спешил к нему, чтобы привести себя в порядок перед встречей. — Традиции ликанов гласят, что я должен подарить тебе нечто, созданное своими руками — так мы выражаем готовность и желание создать семью. Но мой подарок было бы затруднительно доставить из Алгарда сюда, — его глубокий голос стелился по тронному залу, порождая в омеге внутреннюю дрожь. Тонкая рука Тэхёна утонула в большой твёрдой ладони, что держала её так бережно, словно в целом мире не было ничего драгоценнее. — Наш дом ждёт своего хозяина, Тэхён. Как и моё сердце. Количество эмоций, захвативших омегу в ту секунду, было сложно описать. Будто взвесь из мельчайших капель накрыла его с головой подобно вуали, просочилась сквозь кожу и искрила под ней, не позволяя сосредоточиться на чем-то одном. Но некая незавершенность все ещё ощущалась на периферии, не давая покоя. Словно королю хотелось сделать этот момент ещё более ярким, особенным. — Прежде у меня есть одна просьба, Чонгук, — отозвался Тэхён, и буквально кожей почувствовал, как весь тронный зал застыл в напряжении, как если бы эти вибрации стелились по воздуху, захватывая каждого из присутствующих: любопытных слуг, приглашённых чиновников, сопровождающих алгардцев и две фигуры рядом с королевским троном. — Что угодно, — ясный взгляд ликана горел решимостью исполнить самую сумасбродную просьбу, и Тэхён собирался попросить именно об этом: о том, чего желало его звенящее от трепета сердце. — Я хочу свадьбу по обрядам ликанов. Ты сможешь устроить такое для меня? Тогда на лице оборотня проступило удивление, даже недоверие, однако Тэхён действительно ждал его решения, и постепенно неуверенность в янтарных глазах вытеснилась искрящимся счастьем и нежностью, как только Чонгук убедился, что его омега действительно этого хочет. — Об этом я не мог и мечтать, muam yandam, — его порывистые объятия были крепкими, словно пятилетнее вино, и необходимыми, как рассвет после самой тёмной ночи. К тому моменту, как весь Харенсгор утопал в цветах, в туманном небе над долиной просыпалось тусклое солнце, тонкий слой снега мягкой лентой накручивался на колёса королевского экипажа, а лошади с храпом стучали копытами по стылой земле — таким Тэхён впервые увидел Алгард. Из окна кареты открывался вид на крохотные деревеньки, непроходимые леса и поля, засеянные озимыми сортами зерновых. Ледяное море, что серо-голубой лентой растянулось справа, когда лошади сделали крюк, повинуясь воле кучера, оставило в памяти короля неизгладимое впечатление — теми мощью и неотвратимостью, с которыми высокие волны обрушивались на утёс с руинами покинутого всеми замка. Но больше всего омегу очаровало припорошенное снегом поселение глубоко в горах, которое и стало конечной точкой их путешествия. И все же, не красоты неизведанных земель занимали его мысли. — О чем ты тревожишься, sathnab? Горячая рука легла на беспокойные пальцы Тэхёна на его коленях, вынудив поднять взгляд на сидящего напротив мужчину. Омега, не раздумывая, накрыл её своей, позволяя пальцам сплестись с чужими, рисуя на лице короля короткую улыбку. Сокджину быстро наскучила компания двух воркующих мужчин, поэтому уже на второй день пути Тэхён с Чонгуком остались в экипаже одни — остальные ехали в повозках. Но даже этот факт не делал напряжение омеги ни каплей меньше. — Что, если они не примут меня? Мы ведь столько времени враждовали… — произнёс он сокрушенно после недолгих раздумий, находя в родных глазах поддержку, в которой так сильно нуждался. Ликану даже не нужно было спрашивать, кого омега имел в виду — было время, когда он страшился того же, но оно давно минуло. Теперь в душе Чонгука укоренилась твёрдая уверенность: — Они узнают тебя и полюбят не меньше моего. Ведь в тебя верит их Альфа, — он крепче сжал прохладные пальцы в своей ладони, мягко поглаживая их подушечкой большого. И, будто эти ленивые движения были наполнены какой-то древней первобытной магией, сплетенный клубок переживаний в груди Тэхёна незаметно ослаб, как только лошади замедлили шаг. Процессия, состоявшая из кареты и двух повозок, замерла в паре метров от обжитой поляны посреди леса — счастье, что сюда вообще можно было доехать. Поплотнее запахнув на груди утеплённый специально для такого случая жюстокор, король распахнул дверцу кареты. — Так ты вырос здесь? — Тэхён спрыгнул с подножки и обвёл взглядом исполинские ели и тянувшиеся к небу верхушки гор, укрывшие своими силуэтами уютные хижины и их жителей с открытыми, приветливыми лицами. Здесь в каждом доме была гостеприимно распахнута дверь, здесь отовсюду звучали тёплые разговоры и слышался радостный детский смех, здесь в самом центре небольшой площади было костровище для совместных празднеств. Здесь — тепло и радушие, излучаемое самими ликанами. — Да, — позади послышался мягкий хруст снежного налёта — Чонгук подошел к нему ближе, словно сам впервые увидел окружившую их красоту. В смягчившихся чертах лица оборотня крылась нежная любовь к этому уголку Континента, облаченному в белый холодный пух. — Земля здесь суровая, но по-своему щедрая. Надеюсь, и ты проникнешься её величием, — его пронзительный золотой взгляд остановился на лице омеги, который, не дыша, любовался точеным профилем, а после плавно соскользнул к темно-розовым приоткрытым губам, — как я однажды проникся твоим… — Кхм-кхм, — деликатное покашливание со спины вырвало Тэхёна из подобия транса, в котором он уже представлял сочность и вкус полюбившихся губ, заставив кончики ушей зардеться. Впрочем, воздух был достаточно морозным, чтобы скрыть его неловкость. — Я уверен, Его Величество обязательно оценит Алгард по достоинству, как только немного отдохнёт, — Сокджин — советник и, как оказалось, близкий друг Альфы — лукаво улыбнулся вздохнувшему Чонгуку, мягко оттесняя от него не менее разочарованного Тэхёна. — Верну его тебе на закате, не переживай, — бросил Бета насмешливо через плечо, уже уводя омегу в один из домов, чтобы подготовить к церемонии. Тэхён успел лишь растерянно обернуться по пути, с досадой подметив, что силуэт ликана быстро заслонили близко стоящие аккуратные домики. И вот он здесь, в чьем-то любезно предоставленном жилище, тщательно отмытый после долгой дороги в кадке с едва тёплой водой, облаченный в традиционный свадебный наряд ликанов и ожидающий заката. Последние медно-рыжие лучи бесшумно крадутся от широкого подоконника по дощатому полу, отражаются в зеркале и золотят песцовый мех на тэхёновых плечах, бесследно исчезая. Время подходит. — Все уже собрались, — дверь приоткрывается, запуская в невысокую хижину морозный воздух и отдалённые голоса, заставляя Тэхёна внутренне подобраться и выдохнуть, собираясь с мыслями. Сокджин цепко ощупывает взглядом его лицо, словно ждёт, что человек вот-вот передумает и сбежит, бросив здесь свои пожитки и свиту, но он уверенно расправляет плечи и твёрдо смотрит в ответ: — Веди. Как только за спиной хлопает дверь, над поселением поднимаются размеренный бой барабанов и прерывистая мелодия окарины — это брачная песнь манит омегу, чарующими нотами призывает его петлять между приземистыми хижинами туда, где алые отблески костров пляшут на только что выпавшем снегу. Десятки мужчин, женщин и детей с незнакомыми, но отражающими искреннюю радость лицами образуют подобие протяженного коридора, ведущего Тэхёна к тройке ритуальных каменных кругов, вписанных один в другой. В центре их ждёт Чонгук: плечи Альфы укрыты лохматой тёмной шкурой, заплетенные в толстую косу волосы перекинуты за спину, а в глазах сверкает и множится яркое пламя. И в пламени этом — один лишь Тэхён, охваченный ореолом чужого пылающего восхищения. Омега шагает вперёд на ослабевших вмиг ногах, и только уверенность в собственном выборе подталкивает его в спину. Чонгук протягивает руку, помогая Тэхёну перешагнуть низкую каменную преграду и присоединиться к нему в самом центре. Твёрдая ладонь все такая же горячая и поддерживающая, как и всегда, приносит успокоение и ощущение того, что Тэхён не один: ни на поляне, освещенной робким сиянием первых звёзд, посреди чужих земель, ни в этом мире. — Я не знаю, что делать, — шёпотом признается омега, взволнованно прикусив внутреннюю сторону щеки, но не позволяя и толике беспокойства отразиться на красивом лице. — Сокджин ничего не сказал, а я… — Чонгук, словно почувствовав на себе его переживания, чуть крепче стискивает прохладные пальцы и коротко прижимается лбом к чужому: — Просто повторяй за мной, — такой же тихий шёпот выдохом ложится на губы, разом усмиряя все волнения. Будто околдованный чужим окутывающим спокойствием, Тэхён следом за ликаном разворачивается к невысокому алтарю, сооруженному из сухих веток, лапника, вплетенных в сложную конструкцию сухоцветов и бликующих в неверном свете кристаллов. Вместо священника перед ними возникает плотно сложенный мужчина, радушно улыбаясь — это становится ясно по одним лишь сложившимся в щелочки глазам: остальная часть лица укрыта густой каштановой бородой. — От Матери-Луны ликаны приняли особый дар: не умом, не сердцем, но душой выбирать себе пару на всю жизнь, нести любовь, не имеющую ни конца, ни начала, до самого вознесения к предкам, — стоит зычному голосу подняться над поляной, как все звуки стихают, уступая место тишине. Широкие, натренированные тяжелой работой ладони взмывают к усеянному звездами небу, на котором безраздельно правит Луна. — Сегодня пред её священным ликом эти двое клянутся друг другу в верности. Да запечатлим же их добровольный союз! Под гулкий топот десятков ног Чонгук поворачивается к Тэхёну, одаривая тлеющим лишь для него теплом во взгляде, и протягивает раскрытую ладонь, на которой лежат два крохотных пшеничных зернышка. — Под сверкающим взором всеведущей Матери-Луны клянусь: отныне я твой, — торжественно произносит Альфа, касаясь одним семенем губ Тэхёна, и тот под его чутким руководством съедает подношение, чтобы тут же неловко повторить действие: — Под сверкающим взором всеведущей Матери-Луны клянусь: отныне я твой, — бархатный баритон омеги рассеивается в тишине, потрескивающей языками пламени, пока Чонгук, не отрывая от короля немигающий взгляд, захватывает губами и разжевывает второе семечко. Тэхёну остаётся лишь сжать в кулак пальцы, на которых осталось тепло его кожи. — Эта ночь приготовила всем нам необычайный подарок: возможность увидеть, как наш Альфа обретёт свою пару, — по-отечески мягкий взгляд старшего ликана останавливается на стоящих перед алтарем мужчинах. — Пусть это семя одарит вас плодовитостью, а темнота ночи надёжно схоронит от глаз Луноликой до самого утра. Празднуем! Какофония голосов, усилившегося подобия музыки и нестройных песен набивается в уши и почти оглушает. Но в этом море разрозненных звуков у Тэхёна есть его якорь — Чонгук стягивает с себя бурого цвета шкуру, слишком уж похожую на медвежью, и набрасывает её тяжесть на тэхёновы плечи, словно этим простым жестом заявляет на него свои права и тем самым укрывает своего супруга от всего остального мира. Тэхён и впрямь чувствует это — свою принадлежность этому мужчине, безопасность, которой тот, словно щитом, огораживает его от всех, собственную исключительность для него. Под весом темного меха даже кусачий морозный воздух не может к нему подобраться. Оттого и щёки печёт сильнее, и сочный гранатовый аромат стелется над поляной, красноречиво рассказывая всем присутствующим о затопившем с головой счастье. В янтарных глазах напротив он читает те же эмоции, а большего и не нужно. У Тэхёна уже есть все самое важное. Неугомонные дети крутятся под ногами, визжат и осыпают их смесью семян и какой-то сверкающей пыли так, что Тэхён уверен: все это добро потом придётся упорно вычесывать из волос гребнем с частыми зубьями. Несколько девушек и юношей вручают ему ягодные веточки, а Чонгуку на шею вешают ожерелья из диковинных перьев и рун, которые гипнотическим образом переливаются на обнаженной теперь груди. Этот первобытный образ вызывает в Тэхёне горячую волну, что омывает, подобно неспокойному морю, низ живота от одного лишь взгляда на поджарое тело. — Мы не будем праздновать? — слова дрожащим облачком срываются с губ, уносясь вслед жителям деревеньки, которые словно позабыли о виновниках сегодняшнего торжества. Танцы и песнопения набирают обороты, кто-то разводит большой костёр, к которому тут же несут насаженную на вертел тушу. По деревянным плошкам разливается напиток куда более крепкий привычного королю вина, пахнущий резко и отталкивающе. Кажется, никто и не замечает, что их Альфы и его супруга нет на погруженной в разгулье поляне. — У нас другие планы, drakmilir, — Чонгук мягко и вместе с тем лукаво улыбается, накрыв ладонью чужую щеку. Тэхён льнет к ее теплу, изголодавшийся по родным прикосновениям. — Но остальные будут праздновать всю ночь в нашу честь. Считается, что звук празднества отвлекает Луну, заставляя её оставаться на небе дольше, чтобы пара могла зачать с большей вероятностью. — Какая чудная традиция… — омега нервно усмехается, но сама мысль о близости с Чонгуком творит нечто невероятное с его душой и телом. До сих пор они ни разу не доходили до конца, не были близки в самом правильном смысле этого слова. И сейчас вместе с осознанием грядущего Тэхёна охватывают щекотное волнение и яркое предвкушение. — Ты обещал, что покажешь мне наш дом, Чонгук. Не хочешь сдержать обещание? — омега легко ведёт головой в сторону от шумного веселья, и чужой взгляд жадно ловит это движение, загорается ещё ярче — Тэхён почти ощущает на себе его жар, а спустя мгновение смотрит в широкую спину шагающего впереди Чонгука. Его уводят от разрозненных звуков все дальше в тишину наступающей ночи: заиндевевшие травинки тонко похрустывают под ногами, где-то над головой чуть слышно срывается ввысь ночная птица да ветер лениво качает увесистый лапник. Тэхён едва ли видит что-то перед собой, но покорно следует за мужчиной, которому вверил всю свою жизнь и даже больше — собственное уязвимое сердце и бессмертную душу, зная, что Чонгук, как никто, окружит их заботой. Уверенность в этом — в осторожном прикосновении ведущей его руки, в заботливом янтарном взгляде через плечо, в бережных объятиях со спины — переполняет Тэхёна, когда перед ними расступаются ели, открывая тонкую тропку, упирающуюся в каменные ступени. Омега, ахнув, поднимает глаза выше и выше в попытке охватить взглядом островерхие окна с резными ставнями, выходящие на восток, изящные колонны на входе и балюстраду длинного балкона, выступающего вперёд на одном уровне с верхушками раскидистых елей. Монолитные стены полны танцующих по ним теней, отбрасываемых горящими на подставках факелами, что худо-бедно разгоняют топкую мглу, но даже их дрожащего света недостаточно, чтобы в полной мере оценить масштабы притаившегося в ночи жилища. Вырубленный в скале, утопленный глубоко в её плоть, этот дом будто само воплощение любви Чонгука к Тэхёну — столь же нерушимое и вечное. — Он твой, muam yandam, — низко рокочут за спиной, и Тэхён мелко дрожит от значимости момента, не смея даже моргнуть. — Как и я сам. Я положу к твоим ногам весь Алгард, если пожелаешь. Целый Континент будет твоим — только шепни мне слово, — Чонгук трется кончиком носа за его ухом, так трепетно, так обещающе, а Тэхён безбожно тает в его объятиях, ощущая, как непокорный зверь льнёт к его ласковым рукам. Как его необузданная мощь сворачивается пушистым клубком вокруг, обнимая со всей нежностью. — Чонгук, это невероятно… Воздух пожираемого полумраком вестибюля легко кусает щеки — камины ещё не обслуживаются, миниатюрный замок холоден и неприветлив, но Тэхён все равно чувствует вложенное в каждый штрих заботливое тепло и поднимается по каменным ступеням лестницы, чтобы найти те самые покои, с балконом. Здесь не горят даже факелы; омега в силах рассмотреть лишь тёмные очертания мебели, неуверенно проступающие там и тут — казалось, создатель этого невероятного строения приложил максимум усилий для того, чтобы воссоздать обстановку королевских покоев в харенсгорском замке до того, как их разгромил Чон Хосок. Вид с балкона ожидаемо захватывает дух: неровный диск луны воровато выглядывает из-за туч; над бесконечным морем еловых верхушек тянется столь же нескончаемое звёздное небо, и только яркие обрывки танцующих костров разбросаны вокруг, словно маячки: ликаны и впрямь празднуют. И омега, гладя ладонями шероховатый холод камня, тоже ощущает внутренний восторг. И в то же время спокойствие: между людьми и ликанами, наконец, установился мир. Тэхён обеспечил своим подданным обещанную безопасность. А ещё… Он поворачивается спиной к раскинувшемуся по небосводу покрывалу ночи, встречая тлеющий ожиданием взгляд Чонгука. А ещё связал свою жизнь с мужчиной, которого выбрало его сердце, в котором он уверен, как никогда и ни в ком ещё не был. И пусть Тэхён не сдержал слово, данное когда-то отцу, это уже не важно. Всё, что имеет значение — Чонгук, его переполненный преданностью взгляд, его пылающая кожа под ладонями, украшенная замысловатыми рисунками, его руки, что тянут вниз медвежью шкуру, как только омега подходит ближе. — Я за всю свою жизнь не видел никого красивее, — жаркий шёпот повисает между ними одновременно с тем, как руки ликана обводят тонкий стан — облепившая кожу ткань даже не сминается под прикосновениями, сидит как влитая. Расстояние между телами столь ничтожно, что не ощущается вовсе, когда Тэхён приподнимает голову. Только раскрытые для вдоха губы замирают в миллиметрах друг от друга, растягивая мгновение перед поцелуем до бесконечности, прежде чем реальность взрывается тысячей неизвестных красок, стоит омеге впервые почувствовать губы Чонгука на своих. Неожиданно мягкие и неторопливые, они ведут его через новые ощущения, терпеливо предлагают влиться в заданный ритм незнакомого пока танца. И Тэхён повторяет за ними, учится, пробует на вкус гибкий язык, который ночи напролёт дарил ему наслаждение, и от одной этой мысли сам пахнет так соблазнительно, что необжитые покои тонут в низком, приглушенном рычании. Чонгук слышит в воздухе его расцветающее желание. Изящные ладони гладят обнаженные плечи ликана, шуршат украсившими мощную шею ожерельями, вбирая каждый миллиметр доступной кожи. Впервые позволяя себе касаться оборотня так открыто, так искренне, не скрывая желания и не подавляя его. До этого момента всегда лишь Чонгук старался для него, но теперь омега может дать себе волю. Имеет на это право. Пальцы изучающе скользят по напряжённым мышцам груди вниз, по твёрдому животу, сквозь плотный хлопок штанов оглаживают самое сокровенное, отчего чужая хватка на теле становится только крепче, вынуждая Тэхёна промычать в настойчивый поцелуй. — Для брачной ночи у ликанов тоже есть особые обряды? — омега слегка задыхается, стараясь сделать полноценный вдох, пока губы снова не попали в приятный плен. Чужой разгоряченный выдох опаляет лицо, а сверкающие глаза едва не ослепляют в обступившей их тьме. — Только один, — Чонгук облизывает влажные губы, все ещё хранящие тепло жадных поцелуев, с короткой усмешкой подхватывая ахнувшего омегу под бёдрами и вжимая его в себя так, что Тэхёну не обязательно даже хвататься за крепкие плечи в попытке удержаться: — Оставить внутри тебя как можно больше моего семени. Эта смущающая откровенность добавляет масла в пылающий внутри пожар и одновременно поджигает королю уши. Но об отступлении не может быть и речи: он не испытывал страха ни перед сидящим на цепи зверем, ни перед обратившимся монстром — не испугается и сейчас. Тонкие пальцы заползают в тёмные волосы, туго заплетенные в тяжелую косу, и тянут Чонгука ближе, вновь сталкивая их губы, даря Альфе его молчаливое согласие. Застеленная светлым бельём кровать принимает их в свои объятия, укрывая два силуэта безукоризненно-чистым светом луны, воровато заглянувшей в покои. Тэхён позволяет стянуть с себя сковывавший движения камзол и грубую нижнюю рубаху, и его видимое облегчение дрожащим выдохом расходится по воздуху за мгновение до нового поцелуя, истекающего обожанием. Трепетные прикосновения Чонгука остаются пылающими следами на коже, своеобразными метками, каждую из которых хочется сохранить, впитать и растворить в себе. Как и десятки раз до этого, ликан ласкает его, но сегодня в этих касаниях нет той ненасытной жадности — будто даже внутренний волк Чонгука осознает, что им некуда спешить, что теперь лежащий перед ним человек полностью и навсегда принадлежит ему, а потому и наслаждаться им можно медленно, смакуя каждый миллиметр песочной кожи, каждый рвущийся из горла бархатный стон. О, Тэхён готов проклинать эту чёртову медлительность: шею и грудь покалывает от того, с какой тщательностью оборотень одаривает их вниманием, соски болезненно ноют, когда Чонгук смыкает на них заостренные клыки, вынуждая омегу зашипеть и сжать пальцы в растрепанных его стараниями волосах. Внемля его невербальным сигналам, ласка становится мягче, тягучее, перемещаясь к острым ключицам с трогательно натянувшейся кожей. Чонгук лижет каждую, норовя поранить о них язык и давая время любопытным ладоням изучить его тоже: они аккуратно обводят ширину плеч и напрягшиеся бока, ведут по бугристому от мышц животу, спотыкаясь о кромку брюк, но не пасуя перед преградой. В этом весь Тэхён: в присущей ему смелости и преодолении любых трудностей, в томном очаровании, кроющемся за непоколебимым обликом. Сладко выдохнув, омега выпутывает пуговицы из петель и не дышит, ощупывая пальцами обжигающую плоть, внушительной тяжестью улегшуюся в ладонь. Чонгук одаривает супруга одобряюшим рокотом, и Тэхён смелеет: огладив повлажневшую головку пальцами, обнимает чуть ниже и кольцом ведёт к основанию, где натыкается на утолщение… — Всегда было любопытно, для чего это… — оборотень перехватывает его сверкнувший интересом взгляд, хрипловато усмехаясь. Откуда неопытному королю знать, чем омеги отличаются от альф, помимо размеров? Чонгук тянет с себя лишнюю одежду и проделывает то же с Тэхёном, чтобы ничто больше не стесняло движения, подставляя обнаженные тела лунному свету, и жмется ближе, позволяя омеге явственнее увидеть разницу между ними. Крупный, увитый венами орган упруго шлепается о живот Тэхёна, и от мысли о том, сколько пространства он займёт внутри, спирает дыхание. — Чтобы запечатать внутри всё семя, которое я тебе подарю, — жаркий выдох касается розовеющего уха, пускает томную дрожь по телу. Тэхён прикрывает глаза, укрытый внушительной фигурой ликана, ощущая настолько острую необходимость в нём, что это заставляет выгнуться и отчаянно промычать в желании. — Чтобы ни одна капля не покинула твоё тело до самого утра… Холодящее прикосновение ложа с лихвой компенсируется пышущим жаром телом, прижавшимся сверху. И жар этот будто бы перетекает к самому Тэхёну, вырывает из горла постыдные звуки, ломко выгибает спину и затапливает низ живота к моменту, когда Чонгук нависает над его пахом. Золото глаз мерцающе подмигивает ему из полумрака, привычная влажность рта обволакивает напряженную плоть, а упругий язык жадно собирает между ягодицами густую смазку в перерывах, но этого мало — впервые. Омега тянет на себя чёрные пряди, зажатые в кулаках, подмахивает бёдрами, но сам же себя стопорит — не так он хочет встретить свой первый в супружеской жизни пик наслаждения. — Чонгук… — шепчет он сбивчиво, стараясь удержаться на тонкой грани, за которую тот его упорно подталкивает. — Не так… Я хочу по-другому, — влажные звуки снизу стихают, и Тэхён наконец может сделать относительно ровный вдох, наполняя лёгкие их смешавшимися запахами. — Как скажешь, yandamisor, — при виде того, как бесстыдно Чонгук облизывается, хочется заскулить, но омега не успевает, ощущая на чужих губах собственный вкус — страсть ликана к поцелуям не знает границ, накрывая собою и Тэхёна, почти выбивая из тронутой туманом головы все связные мысли. И все же, то, как Чонгук пристраивается между его бёдрами, опустив руку вниз, игнорировать невозможно. Пальцы собирают ароматную влагу, легко нажимают на раскрывшийся в желании вход, проверяя эластичность мышц, на что омега истекает слабым грудным стоном. — Быстрее! — командует он под чужой бархатный смешок и тут же раскрывает губы, не в силах даже вдохнуть: Чонгук заполняет его одним длинным, слитным толчком, замерев и давая омеге время привыкнуть к ощущению наполненности, сладкой дрожью прошившей тело. На мгновение Тэхёну кажется, что ощущений чересчур много для того, чтобы их выдержать, что они вот-вот схлеснутся над головой подобно морским волнам, утягивая его на дно, но ликан толкается снова, и с каждым новым его движением возвращается голод, который невозможно утолить. Это пожирающее чувство правит ими обоими: звучит в низких порыкиваниях, когда Чонгук оглаживает поджарое тело под собой, ладонями впитывая его удивительную отзывчивость; томным мычанием растворяется в нагретом воздухе вместе с тем, как Тэхён выгибается навстречу новым толчкам. Чонгук любит его медленно, откровенно наслаждаясь каждым мгновением их первой подобной близости. Поддерживает Тэхёна под ягодицами, вжимая мощные бёдра так тесно, так правильно, что удовольствие искрит у омеги прямо под кожей, капля по капле стекаясь вниз живота. Туда, где на каждом толчке вспыхивает и плавится. Тэхён тянется к своему Альфе, рисует на плечах подушечками пальцев витиеватые линии татуировок, вбитых в кожу, чтобы следом накрыть ладонями тяжело вздымающуюся грудную клетку и мягко толкнуть: — Я сам, — объясняет он свой интерес, слабо морщась от ощущения пустоты внутри, когда Чонгук покорно опускается на постель, поблескивая ожиданием во взгляде. Тяжёлая плоть нетерпеливо дёргается, напрягшись от вида возбужденного мужчины, усаживающегося на ликане верхом. Клочок звёздного неба с ярким, почти идеально круглым диском луны прячется за его изящным силуэтом, когда тёплые губы омеги ложатся на крепкий торс и шею, рассыпая по коже изучающие поцелуи. Его ласки неумелые, но оттого ещё более ценные — потому что достаются именно Чонгуку. Тэхён приподнимает бёдра, а после с тягучим стоном опускается, вбирая влажную плоть до самого узла и откидывая голову, и сама Луна становится ему короной, охватив слепящим свечением каштан растрепавшихся кудрей. Взгляд из-под опущенных ресниц горит неутолимым желанием, заставляя оборотня хвататься пальцами за узкую талию в попытке не пропасть в этом мужчине окончательно — заведомо провальной. Чонгук уже слишком давно и слишком глубоко погряз в этом невероятном создании. — Mu yandam thi, muam al`dash, — сбивчиво шепчет Альфа, накрывая ладонями рисующие плавные круги бёдра и признавая свое абсолютное поражение. — Так бесконечно люблю тебя, — вторит его голос, побуждая тысячи звёзд внутри омеги взрываться, удобряя сверкающей пылью повлажневший взгляд. Дыхание его сбивается, а тело натягивается струной в момент, когда Чонгук начинает подаваться бёдрами навстречу, вырывая из груди отчаянный вскрик — удовольствия слишком много. Оно, подобно морю, затапливает каждую клетку и выходит из берегов, не оставляя Тэхёну ни возможности пошевелиться, ни вдохнуть, и вырываясь из тела белесыми вязкими нитями. Омега скользит по ним, оросившим чужую грудь, руками, едва помня себя в бушующем водовороте. Острое наслаждение слышится в сорвавшихся с губ смазанных фразах на стыке двух языков, признаниями ложась на губы, и чувствуется обжигающим теплом, растекающимся внутри после протяжного рыка оборотня… Персиковые лучи солнца, сменившего ночное светило на его посту, расползаются по погруженным в тишину покоям; запах спелых гранатовых зёрен, брызнувших соком в разгар беспощадной грозы, клубится над сплетенными на постели телами. Смятое белье ещё хранит следы прошедшей ночи, но паре, обменивающейся утренними нежностями, нет до этого никакого дела. Тэхён лениво путается пальцами в волосах Чонгука — он и не помнит, в какой момент те окончательно распустились, — ловя на себе пропитанные обожанием взгляды. За последние несколько часов они признались друг другу так много раз, что, казалось бы, подобное уже не должно волновать… — Muam yandam. …но омега все равно чувствует, как его нежная сущность расцветает. Шепот ликана ласкает кончик уха, обдает жаром щеку, а следом тепло поцелуев ложится на украшенную памятными следами шею, заставляя омегу поерзать в сильных руках, не сдержав сорвавшееся с губ мягкое мычание. Они все ещё в сцепке, Чонгук все ещё глубоко в нём, как и обещал, запечатав собой всё до последней капли, и мысль о том, что этот мужчина обладает им полностью, безраздельно, пускает томную дрожь вдоль позвоночника Тэхёна. — Muam d`aerom, — он тепло улыбается, отмечая, как в чужих глазах, будто в осколках самого солнца, вспыхивает то глубокое и прекрасное, что они делят на двоих. И будут делить, пока их пальцы крепко переплетены, а их сердца все ещё бьются.

***

Эпилог

Золото листьев шумит высоко над головами, тусклое солнце медленно катится по горизонту, бликуя в лужах, оставшихся после недавно прошедшего дождя. Редкий лес прохладными объятиями встречает двух юных путников, облаченных в тонкие дорожные накидки с серебряными пряжками. — Может, вернёмся? — неуверенно тянет маленький альфа с крохотной точкой родинки на кончике носа, следуя за петляющей впереди спиной, которая так и норовит затеряться в высоком пожухлом папоротнике. Его спутник тормозит, оборачивается с явным укором на хорошеньком личике, сверкнувшем карамелью глаз. — Ты же не испугался, Чонхён? — вопрошает омега с короткими пшеничными волосами, воинственно задрав острый подбородок и смотря на Чонхёна будто бы с высоты своих лет, хотя между ними всего полтора года разницы. Но альфу все равно не покидает ощущение, что Джиу в свои двенадцать намного смелее и решительнее, чем он сам, и это подпитывает крохотный, едва проклюнувшийся внутри росток восхищения. — Нет, конечно! — спешит он заверить сощурившего глаза мальчика, натягивая капюшон накидки глубже на вихрастую голову. Непривыкшие к длительным нагрузкам ноги гудят, тяжёлый вещевой мешок оттягивает плечо, а живот начинает жалобно урчать от голода, но альфа лишь поджимает фигурные губы — не может показаться слабаком. Не имеет права. Джиу шагает ближе, будто бы уловив диссонанс между смыслом слов и выражением на лице младшего, и тепло его ладоней внезапно окутывает еще не покрывшиеся подростковым пушком щеки: — Уже недалеко, потерпи немного, — подбадривает он, ласково улыбнувшись, а после в глазах его появляются чертенята: — Разве не здорово наконец почувствовать свободу, а? Идёшь, куда хочешь, делаешь, что пожелаешь! — омега приобнимает друга за плечи, обдав ароматом согретого солнцем цветочного мёда и ведя его дальше по заросшей узкой тропке. — Папа рассказывал, на этом озере очень красиво, а ещё много дичи. Вот будет здорово, если поймаем пару зайцев или хотя бы перепелов. — Спасибо, что помогаешь отвлечься, — тянет младший мальчик, следом за другом взбираясь на поваленный ствол огромного дерева и спрыгивая по другую сторону от него — из-под ног тут же врассыпную бросаются испуганные их появлением кузнечики. — Я немного переживаю, что твой папа не смог присутствовать из-за занятости в семинарии, — мальчик с самого утра был погружен в беспокойные мысли, как только их двоих мягко, но настойчиво выставили из западного крыла замка, чтобы не мешались. И хотя Чонхён вряд ли мог бы чем-то помочь своему охваченному болью папе или переживающему за него отцу, его все равно тянуло назад, в королевские покои, окутанные родными запахами. — Глупости. На то мы и друзья, — оборачивается к нему Джиу, сверкнув лучезарной улыбкой и подарив Чонхёну лёгкий укол где-то в груди. Мальчик списывает это на радость от того, что у него такой замечательный друг. — Уверен, королевский лекарь справится. — Господин советник не накажет нас за то, что пропустили тренировку на мечах? — спрашивает альфа плоским тоном скорее для того, чтобы как-то продолжить беседу. Он подбирает увесистую палку и редкими рубящими движениями лупит по метровой траве, вымещая на ней свою беспомощность. — Отцу сейчас не до нас. Он же должен защищать короля, который вот-вот приведёт в этот мир второго принца, — Джиу прикладывает ладонь ко лбу козырьком и щурится, запрыгнув на трухлявый пень, словно это поможет ему высмотреть пункт их назначения через густой подлесок. — Как думаешь, — снова подаёт голос омега, задумчиво надув и без того очаровательно пухлые, как у его папы, губы, — это будет альфа или омега? — Отец сказал, что омега, — отзывается Чонхён, пройдя вперёд и придерживая для друга тяжелую еловую ветку, усеянную шишками. — Он со своим острым нюхом такие вещи сразу распознает. Рассказывал, что я для него пах туманом и утренней росой, но я-то альфа. Хотя, — мальчик задумчиво смотрит в облепленное перистыми облаками небо, — я и сам чувствую, папа стал пахнуть… слаще. Джиу с сомнением оборачивается, пытаясь высмотреть на лице друга признаки лукавства, но в золотистых глазах Чонхёна, тлеющих как два маленьких солнышка, видит только искренность. Говорят, хорошие правители должны быть честными и мудрыми. И если так, то Чонхён когда-нибудь станет самым прекрасным правителем из всех, которых только знал южный Континент, переняв от своих родителей только положительные черты. Уж Джиу-то знает. — Это хорошо, что омега, — заключает мальчик, снимая с плеча друга вещевой мешок, чтобы тот мог передохнуть, и со смешком отмечает, как Чонхён тут же с облегчением выдохнул. — Значит, мы с ним подружимся, — довольно улыбается он, до последнего не замечая, как маленький альфа, отбросив палку, срывает пушистый одуванчик, чтобы сдуть все до последнего зонтики прямо в лицо фыркнувшего Джиу. — У тебя уже есть друг, вообще-то! — звучит без упрёка, шутливо, прежде чем его несильно толкают плечом, заставляя рассмеяться — смешинки, словно звонкие колокольчики, разбегаются по лесной чаще, затухая лишь на самом берегу небольшого озера. — И это точно не мой ещё не родившийся брат. — Глупый альфа, — так же шутливо ворчит мальчик, запустив в Чонхёна запасливо спрятанной в карман шишкой. Чонхён уворачивается, и снаряд тонет в озере, пустив круги по темной воде, утыканной кувшинками. — Ты для меня всегда будешь самым важным и лучшим другом. — Обещаешь? — в глазах маленького альфы светится надежда, и в тёплых карих омутах напротив в ответ загорается бескрайняя уверенность: — Обещаю. Когда-нибудь юный воинственный омега сменит своего отца на посту военного советника короля. Когда-нибудь маленький альфа с янтарными глазами вырастет и объединит однажды враждовавшие государства в одно. Когда-нибудь эта связь между двумя мальчиками, зародившаяся в раннем детстве, станет ещё более глубокой и неразрывной. Но это уже совсем другая удивительная история.

— fin —