Не верь в рифмы

Третий звонок от Нанами за последние двадцать минут не сулил ничего хорошего. Да-да, Сугуру и так знал, что он опаздывает. Что смена его коллеги закончилась, и у Нанами были планы на вечер. Но бросить клинику, пока напарник не сменит его, он не мог. «Где же этот чертов банкомат?» — Сугуру еще раз сверяется с навигатором в телефоне. Судя по карте, должен быть прямо перед ним. Он тянет к телефону вторую руку с зажатым в ней кофейным стаканчиком, аккуратно, чтобы не пролить, увеличивает масштаб карты. На экране снова всплывает входящий от Нанами. Придется ответить. — Нанами, я знаю, что ты зол. Пожалуйста, дай мне час. Если я не оплачу квартиру, карга меня выселит к чертям, — Сугуру готов умолять, но мольбы плохо работают с ненавидящим переработки Нанами. Хозяйка квартиры и так дала отсрочку до зарплаты, которая только сегодня капнула на карту. Вредная старушенция упорно презирала цифровые блага, каждый месяц договариваясь о встрече в кафе возле работы Сугуру, чтобы забрать наличку. — Банк внизу, — Нанами звучит сухо и безразлично. Это катастрофа. Сугуру знает друга слишком хорошо. Наверняка прямо сейчас он скептически поджимает губы, проклиная Сугуру за внеплановые сверхурочные. — Там обед. Сейчас, я нашел тут рядом, — Сугуру вертится, пытаясь рассмотреть заветный, торчащий из ближайшей стены автомат. Не находит. — Час. И Кексик завтра твой. — Нет, только не Кексик! Это жестоко даже для тебя, — Сугуру почти скулит в телефон, вспоминая пациента. Нанами первым вешает трубку, и на экран опять возвращается карта. Голубая отметка текущего положения еле шевелится, следуя за мечущимся по улочке Сугуру. Он запоздало соображает, что, видимо, аппарат внутри здания, около которого он нарезал круги. Глаза все еще слезятся с похмелья, потому Сугуру чуть щурится за стеклами очков, пытаясь прочитать название на фасадной табличке. Утром он плюнул на попытки затолкать линзы в режущие со вчерашнего перепоя глаза. И сейчас машинально поправляет круглые очки в тонкой оправе, вчитываясь в серебристые буквы. «Муниципальная библиотека». Да какой придурок поставил банкомат в библиотеке? Сугуру в несколько глотков допивает остывший кофе, выбрасывает стаканчик и открывает двери, сразу с порога ища глазами автомат. Как и ожидалось, ряд терминалов жмется к стене сразу у входа. Среди них виднеется искомый логотип банка. Сугуру облегченно выдыхает. Кажется, день налаживается. Он рассеянно шарит взглядом по фойе библиотеки, пока слушает шелест отсчитываемых купюр. Первый этаж занимают кофе-поинт и два столика рядом. Дальше открытые для всех посетителей турникеты и пустующий пост охранника. Туда-сюда то и дело курсируют группки студентов — пополнить уровень кофеина в крови и вернуться на второй этаж, где, судя по указательным стрелкам, располагались читальные залы. Один искатель дозы кофеина привлекает внимание. Парень выглядит постарше, чем посетители в форме, и чересчур выделяется, на фоне темных университетских костюмов, в своих светлых льняных брюках и ослепительно-белой рубашке с закатанными рукавами. Волосы в цвет рубашки тоже не дают ни малейшего шанса слиться с посетителями. Руки грациозно зажимают небольшой томик, с предусмотрительно заложенным между страниц указательным пальцем. Судя по толщине и узкой обложке книги, это какая-то поэзия. У парня тонкие, филигранные черты лица, вздернутый нос и чуть надменный взгляд, скучающе блуждающий по холлу, пока не натыкается на кофейную стойку. Сугуру забирает деньги, продолжая следить за внезапным предметом интереса. Особо пристальным взглядом задерживается на натянувшихся и облепивших ягодицы и стройные бедра штанах, когда незнакомец присаживается на краешек барного стула, упершись одной ступней в пол. Гей-радар Сугуру пищит, показывая цель. Блять, это не гей-радар. Это банкомат, из которого он забыл вытащить карту, забывшись в своем наваждении. Сугуру чертыхается под нос, замечая недовольные взгляды посетителей, и выдергивает карточку из приемника. Объект слежки даже не оборачивается, наблюдая за процессом приготовления кофе. Скучающе подпирает щеку. Накручивает вытянутую из творческого беспорядка волос прядь, пока горячий напиток плещет в стаканчик. Прядка то и дело выскальзывает, но её снова подцепляют ловкие пальцы. Парень совсем не его типаж. Сугуру нравятся спортивные, с горячей кровью и мыслями. Нравятся шумные, смешливые, пошлые и громкие в постели. Чтобы без правила трех свиданий и обязательства перезвонить после, если секс оказался пресным. Этот явно не такой. Слишком изысканный, аристократичный. Он выглядит как лирический поэт, случайно забредший в мирскую суету. Манерность так и сквозит в грациозном движении, когда парень кончиками пальцев берет кофе сверху за кромку стаканчика. Кажется, перетекает, а не поднимается в стоячее положение, плавно расставаясь со стойкой. Глядя на его вышколенную осанку, Сугуру сам невольно поводит плечами, выпрямляясь, словно сутулиться стало постыдным. Нет, вообще не его типаж. Он никогда не трахал холодных и скучных интеллектуалов. Сугуру думает, что парня совершенно точно ждут с сожалением покинутые книги. Думает, что его самого ждет хозяйка с деньгами. Ждут Нанами и пациенты. И, плюнув на беспокоящие его целое утро заботы, следует на второй этаж, держась на расстоянии, но не выпуская из виду своё внезапное искушение. Невесть откуда взявшийся охранник преграждает путь, выставив руку и красноречиво смотря на табличку «В верхней одежде запрещено». Сугуру спешно снимает легкий плащ, путаясь в рукавах и шлевках для пояса. Заталкивает в кожаный портфель, с сожалением думая, что после подобного обращения, плащ будет, как из задницы. Но не решается искать гардероб, боясь отстать от цели. На втором этаже частыми рядами тянутся книжные шкафы. Письменные столы для читателей расположены у окон, чтобы в ясный день можно было заниматься, не включая ламп. Сугуру осматривается и замечает светловолосую макушку у окна. Парень сидит один. Осталось придумать, как подойти познакомиться. Обычно с этим проблем не возникало. Чаще всего девушки и парни сами липли к нему, ведясь на крепкое тело, драматизм резких черт, обрамленных не стрижеными с универа волосами. Один из бывших сказал Сугуру, что дело не только во внешности. Есть в нем какой-то животный магнетизм, афродизиаком притягивающий к себе. Этого бывшего как раз притягивало к члену Сугуру, пока он стоя на коленях и ловя каждый взгляд сверху, торопливо расправлялся с ремнем на джинсах. Но в библиотеке Сугуру чувствует себя неуместно, и его подкаты точно не подходят. Они явно не могут заинтересовать надменного заучку. Сугуру проходится мимо книжных шкафов, дойдя прямо до ряда за его спиной. В руке еле ощутимой вибрацией отзывается ручка портфеля. Нанами или хозяйка квартиры. Он отмахивается от зудящего чувства ответственности. Это оказывается сделать так просто, когда азарт знакомства быстрее гонит кровь по венам. Идея рождается сама собой. Табличка гласит, что это секция иностранной поэзии. Сугуру тянет первый попавшийся корешок, пролистывает на удачу, открывает разворот пошире, останавливаясь на бросившихся в глаза строках. Но сколько голых задниц, Май! В зеленых пригородных чащах Радушно жди и принимай Поток входящих — исходящих! «Да вы прикалываетесь?» — Гето читает название: «Военная песня парижан», Артюр Рембо. У его удачи явно черное чувство юмора. Он захлопывает томик и выбирает следующий. А вот это уже что-то. Сугуру одними губами проговаривает строки. Вроде, совсем просто, даже он, настолько далекий от мира литературы, не сможет облажаться. Храбрости ему не занимать, оставалось не выставить себя идиотом. С этими мыслями и повторяя строки в уме, Сугуру подходит к столу, где сидит предмет его интереса. Ждет, пока чужое присутствие и тень на раскрытой книге привлекут внимание. Вспоминает, какой тембр голоса всегда заставлял бывших умолять о полуночных голосовушках. И теряет всю свою смелость, когда на него смотрят два распахнутых от удивления, синих, изрезанных светло-голубыми меридианами, глаза. Губы немеют, и проходит несколько мучительно долгих мгновений, прежде чем он шепчет заготовку, думая, что из сотен томов поэзии и наугад выбранной страницы, удача-шутница подкинула ему именно этот стих. Выходит вовсе не так бархатно и глубоко, как было задумано. — Синие глаза — луна. Вальса белое молчанье. Ежедневная стена неизбежного прощанья. Длинные и почти прозрачные, будто паутинки, ресницы смахивают удивление с синих глаз, вежливая улыбка замирает на бледно-розовых губах. Еще пару томительных секунд и на лице незнакомца проявляется понимание. — Простите? Вы, наверное, ошиблись? — Нет, — мозг Сугуру отказывается адаптироваться к ситуации. — Все было правильно. Это… — он достает спрятанный за спиной злосчастный томик и пробегает глазами по строкам. — ...Редьярд Киплинг. Точно, ошибки не было. До Сугуру, как до жирафа, доходит, что парень интересуется, не обознался ли он. А вовсе не правильностью прочтения. Он ощущает жар на шее. Это начинают ползти пятна смущения. Типичная реакция его организма на испанский стыд, который Сугуру сейчас испытывает. Когда пятна выберутся из-под высокой горловины и перейдут на челюсть и скулы — ему останется только позорное бегство. Если бы Сугуру не остолбенел в замешательстве, то он бы заметил, что сине-голубые глаза теперь внимательно его изучают. Скользнули по собранным у висков и стянутым в растрепавшийся пучок прядям, по обтянутой прилегающим гольфом груди. Задержались на напряженно проступающих венах на тыльной стороне ладоней и зажатом в них томике поэзии. Но Сугуру чересчур заворожен, чтобы заметить интерес к своей персоне. «Совсем не его типаж» заставляет усомниться, что у него вообще есть типаж. — Красиво, — внезапный вердикт срывается с тонких губ. — Стихи красивые, — уточняет с нажимом, едва сдерживая улыбку. Стена неловкости рушится. Сугуру выдыхает слишком шумно, выдавая облегчение. — Гето Сугуру. — Годжо Сатору, — теплые пальцы переплетаются с длинными прохладными, и Сугуру садится на пустующий стул рядом, решив, что этой прелюдии достаточно для продолжения знакомства. — Вы здесь учитесь? Или готовите научную работу? — Сугуру спрашивает наугад, разглядывая разбросанные по столу книги. Сатору уже открывает рот, чтобы ответить. Но затем смотрит на черную, контрастную оправу очков на носу Сугуру, косится на портфель и, подумав, говорит: — Да, пишу научную статью по… — быстро окидывает взглядом ближайшие обложки. — ...влиянию западной культуры на японскую поэзию двадцатого века. Для Сугуру это звучит примерно равнозначно составу пачки кукурузных хлопьев, или чтению телефонного справочника. Но приходится многозначительно кивать, пока внутренности заворачивает в тугой и теплый ком предвкушения. Солнечный свет из окна нимбом обрамляет светлые волосы Годжо, и от этого кажется, что они золотистые на кончиках. Блуждающий лучик отражается от ажурной вязи браслета на запястье. Сугуру не разбирается, но почему-то уверен, что это белое золото или платина. — Надеюсь, не сильно вас отвлекаю, — Сугуру наконец включает врожденную напористость, констатируя факт вместо вопроса. — Мне уже пора бы отвлечься, — новый знакомый косится на лежащий рядом телефон, тыкает пальцем в экран. От телефона куда-то под стол тянется белый шнурок зарядки. Сугуру думает, что свой смартфон ему лучше сжечь, если он еще не сгорел от количества входящих. — Как думаете, могу я угостить вас вкусным кофе вместо этой жижи из кофемашины? Годжо смотрит на своё отражение в очках напротив. — Вам разве не нужно... работать? — он неопределенно указывает в сторону книжных шкафов. Чертовски нужно. Нужно сменить Нанами в клинике и принять записанных на сегодня пациентов. Вот только как он может признаться Сатору, что в библиотеку его занесли вовсе не научные изыскания. Дужки очков давят на уши. — Я уже закончил здесь, — Сугуру поправляет стеклышки на носу. — Знаю отличное место поблизости, если ты не против. Перейти на ты выходит как-то просто и само собой. Так же легко получается болтать о всякой чепухе, поедая круассаны с ветчиной в кафе, где Сугуру как раз нужно было передать деньги за аренду. С Сатору вообще легко болтать, и Сугуру кажется, что он ошибся в своём первом впечатлении. Возможно, парень вовсе не надменный заучка. Сугуру забывается в его звонком смехе. Улыбается, когда Сатору совсем не эстетично облизывает пальцы, запачканные соусом от круассана. Обед превращается в прогулку по городу, посиделки на веранде открытого театра, где выступают уличные музыканты, и одно позднее такси на двоих с двумя точками назначения. Сугуру хотел бы позвать сразу к себе, но это будет так неуместно с Сатору. Он ведь совсем из другого теста. Пожалуй, из хрупкого хрусталя. Телефон в портфеле перестал вибрировать сразу после обеда. Сугуру думает, что если его душа когда-нибудь попадет в рай, то там у входа будет ждать Нанами со скрещенными на груди руках. Который молча пинком столкнет его прямо в преисподнюю вечно гореть за свои грехи.

***

Кексик скалит зубы, пока Сугуру под злорадным прищуром Нанами пытается затолкнуть градусник в псину, чтобы измерить температуру. Хозяин Кексика, судя по выправке и манере речи, а также гордым рассказам, как зверюга грызла очередного фигуранта, работал в спецслужбах. Он молча сидит на кушетке у дальней стены кабинета, наблюдая за манипуляцией. Кексик скалится еще плотояднее, чувствуя холодок термометра в заднице. Для всего мира Кексик представлял собой тридцать килограмм мускулистой бельгийской овчарки с клыками аллигатора. Для хозяина он был сладким пирожочком. — Нанами, представляешь, — восхищение Сугуру сложно остудить собачьей жопой. — Он сказал, что губы мои — это лаванда. — Какая, нахрен, лаванда? — голосом Нанами можно колоть лед. Он прикрывает глаза ладонью, с нажимом проводит пальцами по закрытым векам, надеясь, что ему мерещится блаженная улыбка Сугуру. — Сколько вам лет? Десять? Девять? — Нет-нет, так и сказал. Твои губы — это лаванда, — Сугуру глух и слеп к скепсису Нанами, пока в его голове проносится вчерашний вечер с Сатору. Мысль о поцелуе на прощание, касании прохладных и чуть влажных губ, заставляет мечтательно прикрыть глаза. Рядом с Нанами может скиснуть молоко. Даже когда он каждый день по долгу работы сует пальцы во всякую живность, его лицо не выражает столько омерзения, как слушая ванильные бредни Сугуру. Видя, что друг, кажется, парит по коридорам ветклиники, Нанами бросил тщетные попытки распекать его за вчерашний проёб. — Мы идем на свидание. — И куда же ты пригласишь своего литературного гения? — Нанами уже достаточно наслушался про «самого восхитительного, такого умного, красивого, вот бы затащить его в постель» Сатору Годжо. Сугуру заметно мрачнеет. Вопрос свидания стоял остро, а он понятия не имел, как понравиться возвышенному Сатору. Обычно задача решалась легко — бар, кино, боулинг, живая музыка или спортивный матч. Но такой досуг вряд ли по душе Сатору. Сугуру очень хочется удивить своего будущего, как он уже рисовал себе в голове, парня. — Смотрел билеты на художественную выставку. Экспрессионизм и молодые таланты, — сам бы он в жизни на такое не пошел. Но чего не сделаешь на поводу у сумасбродного сексуального компаса, который явно потерял привычные полюса. — Сугуру. — Думаешь, слишком банально? — он наконец обращает своё взволнованное лицо к Нанами. — Сугуру, прекрати мучать собаку, — коллега красноречиво косится под хвост. — А, ой. Кексик здоров, как и во все предыдущие визиты. Дальше плановая вакцинация. По странному совпадению в дни вакцинации псины все врачи внезапно болели, или оказывались ужасно занятыми. Но к Сугуру и Нанами зверюга прониклась уважением с первой встречи. Они были единственными ветврачами, которым псина не пыталась откусить руки вместе со шприцом. — Сугуру, рано или поздно он поймет, что ты не ученый и не искусствовед. И все, что ты знаешь о поэзии — это матерные стишки, которые ты по пьяни орал с балкона на прошлой неделе. Сугуру вздыхает, треплет Кексика по холке, аккуратно втыкает иголку. Нанами, конечно, прав. Но хочется еще немножко растянуть это знакомство. Вдруг как-то само получится?

***

Выставка молодых экспрессионистов проходила на заброшенном заводе, наспех оштукатуренном и переделанном под лофт. Картины талантов похожи на мазню из детского сада. Сугуру косится на Сатору, его заинтересованный профиль, то, как парень останавливается у очередных клякс, задумчиво рассматривает. В длинном черном вязаном кардигане и рваных голубых джинсах Сатору и сам смахивает на молодого художника. Он замечает на себе взгляд взгляд и начинает теребить цепочку браслета на руке, закусывает нижнюю губу. — Как думаешь, автор хотел выразить здесь свой бунтарский дух или показать неизбежность изменений в нашем и так непостоянном бытие? Сугуру думает, что автор охуел выставлять эти каляки на всеобщее обозрение, да еще и с возможностью купить. А потому приходится неопределенно мычать, многозначительно щуря глаза за стеклышками очков. Он чувствует себя не в своей тарелке. В отдельной секции за шторками экспонируются работы под многообещающим указателем «18+». Когда парни заходят туда, то Сугуру видит, что у Сатору тоже отвисает челюсть. Ну наконец-то какие-то нормальные эмоции на этом эрудированном лице. На картинах фигуры, отдаленно похожие на людей с наскальной живописи, занимаются сексом с овощами, ягодами и животными. С каждым полотном глаза Сатору округляются все больше и больше. Около картины, где бородатый мужчина занят непотребствами с арбузом, он не выдерживает. — Что за нахуй? — звучит так искренне и прямодушно, что Сугуру удивленно косится на Сатору, думая, нормально ли материться для ценителя искусств. — Да, полный пиздец. Они смотрят друг на друга и смеются. Голые мужики и овощи прокладывают крепкий мостик взаимопонимания. Дальше Сатору и Сугуру едко комментируют каждую работу, ржут в кулаки и пихают друг друга под ребра. С выставки они уходят охрипшие от смеха, со слезящимися глазами. Плевать на презрительные взгляды других посетителей. Сугуру смотрит на трущего веки и пытающегося отдышаться Сатору. Хочет пошутить пошло. Развязный комментарий почти срывается с губ, но Сатору внезапно снова покрывается своей чертовой корочкой интеллигентного льда. Сугуру останавливает себя и натягивает на лицо серьёзное выражение.

***

Следом за молодыми экспрессионистами Сугуру ведет Сатору на показ черно-белого немого кино. И весь сеанс проклинает себя за идею взять кинг-сайз ведро сырного попкорна. Хруст кукурузы сразу вызывает шиканье со всех сторон от взыскательной аудитории. На них смотрят, как на преступников, нарушивших самые строгие правила высшего общества. Радует одно, когда Сугуру тянется за попкорном, то его пальцы встречаются в ведерке с пальцами Сатору. После немого кино Сугуру берет билеты на показ короткометражной анимации. Что может быть безобиднее мультфильмов? Первый звоночек прозвенел, когда они с Сатору оказались почти единственными посетителями. Кроме них и женщины с ребенком в зале никого нет. Сугуру уже прикидывает, как невзначай положит руку на ладонь Сатору, затем откинет перила кресла между ними, повернет голову, встретится со взглядом, тоже подернутым желанием, и... На экране идет мультфильм о мужчине, который превращается в гусеницу. Сразу после десятиминутной короткометражки о борющихся за жизнь и частично съеденных прибрежными птицами маленьких черепашатах. Ребенок в зале начинает плакать, и его мама сует чаду телефон с играми, приговаривая: «Вот, поиграй немножко». Кто бы Сугуру сейчас сунул телефон с играми. Он краем глаза смотрит на профиль Сатору. На лице того застыло напряжение. Под острыми линиями челюсти судорожно дергается кадык. Не иначе от восхищения искусством. Сатору из другого мира. Не из того, где Сугуру лечит хвостатых пациентов.

***

— Нанами, я больше не могу, — Сугуру ноет другу. Не то чтобы Нанами было интересно, но он единственный, кто знает о Сатору. — Я не выдерживаю. Постмодернисты, артхаус, импрессионисты, контемпорари, футуристы, авангардисты. Раньше я это слышал, только когда мы по укурке играли в «Составь слова» . — Так плюнь, на кой черт ты так мучаешься? Понятно же, что тебе не обломится, — в маленьком кафе душно, с кухни веет жаром прямо в зал, и Нанами тянет за галстук, расслабляя воротник. — Нанами, я в жизни никогда ни за кем так не ухлестывал. Но он такой... — Сугуру мечтательно разводит руками, пытаясь показать всю восхитительность Сатору. — Я понять не могу. Иногда нам так здорово вместе. Легко и без всей этой культурной херни. Он смеется над моими шутками искренне. Вижу, что искренне. Мне не приходится притворяться. Сугуру падает лбом на сомнительной чистоты стол. Выпавшая из пучка челка подметает столешницу. — Эй, твой лавандовый идет. — Что, где? — Сугуру спохватывается, тянется в карман плаща за очками и криво напяливает на нос. Щурится, пытаясь рассмотреть размытых одновременно линзами и очками посетителей. — Да пошел ты, Нанами. Нанами смеется над переполохом друга, пока тот снова прячет очки. — Все равно он рано или поздно все узнает. И пока у тебя только шишка дымится, а толку нету. Признайся ему наконец и скажи, чего ты хочешь. Кенто как всегда прав. Он никогда не дает херовых советов. — Мы идем на ночь французского кино. Если и этого будет недостаточно, то я умываю руки, — Сугуру втягивает носом аппетитный запах поставленных перед ним дымящихся гёдза, разрывает упаковку палочек. — На прошлогоднем корпоративе я видел, как ты накуренный, с диким гиканьем и шлепая яйцами, голышом бежал прыгать в бассейн. Лучше признайся.

***

На экране занимались сексом в бассейне. И хотя там это делала девушка, ловко извиваясь на бедрах своего любовника у бортика, но Сугуру тоже до зуда в штанах хотел заниматься сексом. Месяц свиданий с Сатору был отмечен лишь целомудренными поцелуями. Даже без языка. Сугуру уже, и правда, дымился. Он привык, что походы в кино всегда служили отличным началом для прелюдии в виде отсоса в туалете, после которой он мог пригласить поехать к себе. Аудитория зала, голос диктора, который в перерывах рассказывал биографию Франсуа Озона, и одухотворенный профиль Сатору не располагали даже к невзначай положенной ему на бедро руке. Сугуру пришлось извиниться и притвориться, что он тянулся за водой. Шел четвертый час ночного показа фильмов французских кинорежиссёров «новой волны». Сугуру думает, что если бы он знал режиссеров старой волны, то мог бы ненавидеть их всех скопом. Ему пришлось взять выходной за свой счет, чтобы выспаться днем ради сомнительного ночного мероприятия. — Я отойду, — неожиданный шепот мазнул по ушной раковине, вызывая россыпь мурашек на шее. Сатору шуршит, пробираясь к выходу и спотыкаясь в темноте о недовольных зрителей. Сугуру подождал. Кино было не интересным от слова совсем. Он маялся от скуки, а теперь еще и лишился возможности украдкой поглядывать на единственную интересную картину в этом зале — как блестящие радужки Сатору отражают свет экрана, переливаясь всеми оттенками синего. — Простите, извините, прошу, простите, — Сугуру повторяет маршрут пропавшего Сатору через двадцать минут, посчитав, что этого достаточно, чтобы начать беспокоиться. К своему удивлению, легко находит того в фойе кинотеатра. Сатору сидит на корточках в темном зале, единственным пятном света в котором является экран его смартфона. Наконец терпение Сугуру обрывается. Ночи артхаусного кино, художественные и фотовыставки, показы постмодернистской анимации — все это накопилось, подогретое вынужденным воздержанием, и выплеснулось единым порывом. Он быстрым шагом пересекает холл и заглядывает в смартфон, нависая над парнем. — Инстаграм?! Пока я втыкаю, как одна телка смотрит, как другая вымышленная телка трахается в бассейне, который на самом деле не бассейн, а метафора на… Ай, нахуй! — Сугуру набирает побольше воздуха в легкие. — Ты тут рилсы листаешь? Ты вообще охуел? Сатору смотрит перепугано. Его только что поймали с поличным. Сугуру просто еще не понимает с каким. В порыве эмоций и детской обиды за потраченное время, Сугуру цепляется пальцами за плечи Сатору и тянет его вдоль стены вверх, заставляя встать. Прижимается, шипя прямо в губы: — Я прямо сейчас еду в бар, нажраться так, чтобы забыть всю ту дичь, которую вталкивал в свою башку, стараясь угодить твоим утонченным вкусам. — Моим вкусам? — Сатору шепчет растерянно. — Ну не моим же?! Сатору вздрагивает в руках Сугуру, прижатый грудью без возможности вывернуться. В темноте точно не различить выражения лица. Потому Сугуру ошеломленно распахивает глаза, когда его губы накрывают требовательным поцелуем, цепляются за шлевки джинсов, царапая чувствительную кожу внизу живота, притягивают бедра еще ближе, чтобы и воздух не просочился. — Ты... Что ты...? — Сугуру рваными выдохами выдавливает в жадные губы. Чувствует, как клокочущий жар злости из груди быстро опускается ниже, туда где пальцы Сатору уже принялись разбираться с пуговицами на джинсах. — Поехали к тебе, — Сатору зарывается носом в шею Сугуру. Прикусывает мочку, держит её во рту, скользя языком и обводя гладкий плаг, оставляет слюну на нем. Хрипло шепчет: — Не хочу смущать французских режиссеров своими стонами. «Боже, да». Такси наконец по одному адресу. Сугуру не включает свет, наощупь тащит Сатору за собой по коридору своей квартиры. Ни на миг не отрывает рук, губ и прижатого паха от с таким трудом заслуженной культурными мучениями награды. Вещи одна за другой летят на пол. Сугуру поднимает его за ягодицы, усаживая себе на бедра и резко вжимая в стену. Слышит, как Сатору шипит ему в рот, когда ударяется спиной о твердую поверхность. От этого распаляется еще больше, откровенно трахая языком рот Сугуру и откинув все приличия. — Сожми сильнее, — Сатору напрягает задницу в руках Сугуру, и тот дергает уже расстегнутые брюки с ягодиц, до красных отметин комкает их пальцами. Хочется оставить следы зубов. Он обязательно сделает это позже. Сатору запрокидывает голову, хрипло стонет. Грех не целовать эту шею. Грех не оставлять на ней лиловые пятна наливающихся засосов, когда каждый сопровождается исступленными всхлипами. — Не знал, что литературоведы такие развязные. И никогда не трахал, — Сугуру с трудом отрывается от шеи Сатору. Вязко мажет языком по острой ключице, оставляет влагу на светлой коже. — Сугуру, — внезапно пальцы поддевают челюсть Сугуру, заставляя отвлечься. Голос звучит гортанно, Сатору пытается совладать с возбуждением. Прижимает подушечки к губам Сугуру. Тот проводит языком по ним, прикусывает кожу возле лунки указательного пальца, а затем и вовсе всасывает палец в рот. Сатору начинает терять фокус, видя как палец исчезает в горячем рту. Но снова запечатывает поцелуи ладонью, требуя внимания, — Сугуру, я должен признаться. — Сейчас не лучший момент. Не находишь? — тем не менее Сугуру притормаживает, старается заглушить шум в голове. В конце концов, он месяц ходил со стояком. Потерпит еще пару минут. — Боюсь, твоя сексуальная фантазия не сбудется. Я не научный сотрудник. И не искусствовед, — Сатору обвивает руками плечи Сугуру, словно боится, что тот отстранится. — Что? Обнаженная грудь Сатору плотно прижата к Сугуру, и тот чувствует, как парень набирает воздух перед признанием, чтобы выпалить на одном дыхании: — Я работаю моделью для съемок и Инстаграм-магазинов одежды, — пальцы Сатору рассеянно вплетаются в волосы на затылке Сугуру. Он уже замечал, что Сатору всегда непроизвольно теребит что-то в руках, когда нервничает. — А какого хера ты забыл в библиотеке? — У меня телефон сел, а мне срочно надо было загрузить фотки клиенту. Ну я и зашел в первое попавшееся здание, где были доступны розетки. А потом от скуки обложился книжками, пока заряжался телефон. Это звучит полушепотом, так невинно. Слишком невинно, как для позы, в которой они сплелись полураздетые на пути к спальне. Пальцы Сатору все отчаяннее перебирают волосы Сугуру, когда тот начинает сначала беззвучно, еле подрагивая под весом Сатору, а затем громко и заливисто ржать. Сатору покрепче сжимает ноги вокруг бедер Сугуру и снова обнимает его за плечи, переживая как бы не свалиться с хохочущего парня. — Что же ты раньше не сказал? Желательно сразу при знакомстве, — Сугуру спрашивает, перебиваясь короткими выдохами между истеричными всхлипами. — Я хотел тебе возразить. Но ты стоял такой горячий. В очках этих своих блядских, с портфелем. В библиотеке. Что я должен был подумать? Что секси-профессор пытается меня склеить. А потом ты начал брать билеты на всю эту галиматью. И я уже не знал, как тебя остановить. Приходилось держать лицо. Сугуру продолжает давиться смехом, уткнувшись Сатору в грудь. Еще никогда он не держал парня на руках так долго. Становится ощутимо тяжело, но сейчас он ни за что не готов его отпустить. — Ты теперь не захочешь со мной видеться? — Сатору, — он заталкивает остатки смеха в горло, поднимает голову и шепчет на ушко, проводя по краю языком, скользит по ушной раковине. — Я в библиотеку зашел наличку снять в банкомате. По дороге на работу в ветклинику. Сатору громкий и пошлый — все, как Сугуру любит. Он выстанывает ругательства сквозь прикушенные губы, просит быстрее и глубже, когда Сугуру вбивается в его охуительно-непристойно хлюпающий от слюны и смазки зад. Сатору изящный и хрупкий — все, чего Сугуру никогда не пробовал. Он неистово шарит руками по постели, сминая простыни, и закидывает свои длинные ноги Сугуру на плечи. Выгибается в беспамятстве, умоляет не останавливаться. Сугуру замечает, что Сатору нарочно не трогает себя сам, хотя набухшие на члене вены, подрагивающая от каждого толчка головка, блестящая от выступившей влаги, так и просят, чтобы их ласкали пылко и размашисто. Но он сдерживается, не позволяя себе ласк ниже зажатых утонченными пальцами набухших сосков. И, наверное, от мысли, что Сатору может кончить только от его члена внутри, Сугуру плавится до основания, до раскаленного позвоночника, до крупной дрожи в напряженных бедрах. Он целует прижатую к плечу голень Сатору, а затем оставляет ровные вмятинки зубов, наслаждается тем, как от неожиданности Сатору выкручивает горошину соска еще грубее. Он кончает себе на живот, давясь всхлипами. И это самый понятный и красивый экспрессионизм, который Сугуру видел в своей жизни. Импульсивные мутные мазки на плоском и рвано вздымающемся от сбитого дыхания прессе, густые капли на груди. Настоящее искусство. Сугуру стоит под струями душа, когда сзади прислоняется Сатору. Пальцы скользят по груди, щекочут, порхающими движениями очерчивают напрягшийся пресс. Останавливаются, проведя линии по ямкам у тазовых костей. Руки обнимают чуть выше бедер, острый подбородок устраивается на плече. Ленивым мазком кончика носа Сатору убирает волосы с уха Сугуру. Шепчет, мешая голос с прикосновениями коротких поцелуев: — Чёрные глаза — жара, в море сонных звёзд скольженье. И у борта до утра поцелуев отраженье. — Редьярд Киплинг. — Ты так восхитительно краснел, читая строки, что, кажется, я сразу влюбился. — Заметил таки, — Сугуру так нравится, что теперь не нужно притворяться. Можно бездумно болтать. Можно неспешно ласкать друг друга после секса, стоя в обнимку в душе. — В стих влюбился? — В секси-профессора, — губы Сатору прокладывают дорожку поцелуев по шее, попутно вбирая крупные капли. — Я взял билеты, кстати, — Сугуру чувствует, как Сатору замирает в ужасе, приклеившись губами к ямочке на шее по пути до плеча. — Мы пойдем смотреть супергероев Marvel. Будем давиться попкорном, запивать газировкой и шумно комментировать, пока даже самые отбитые фанаты комиксов не начнут на нас шикать. Смех Сатору щекочет мокрую кожу. Он собирает тяжелые от воды пряди, прикусывает загривок Сугуру под поднятыми волосами: — Наденешь очки в кино? Хочу кончить на них, когда отсосешь мне в туалете. — А это какой жанр? — Это импровизация.