Твои руки укрывают пламя

Бакуго берет себя в руки, полагая, что знает, что будет дальше. Но если Сталь думает, что пытки заставят Кацуки сломаться, то его ждет сюрприз. Это всего лишь немного боли. Немного боли в течение… часа? Ну и что? В долгосрочной перспективе это ничего не значит. Час его жизни — чертовски мало, по большому счету. С ним все будет в порядке. Обязательно. Бакуго не хрупкий. Худшее, что может сделать Сталь, — это причинить ему боль. Оглядываясь назад, эта мысль, возможно, кажется несколько наивной. И Бакуго требуется слишком много времени, чтобы это понять. Боль от стальных когтей, впивающихся в грудь, острая, но не такая сильная, как могла бы. Верх его костюма остается разорванным, но Бакуго не придает этому особого значения. Все это просто шоу. Даже когда Сталь разрывает в клочья его униформу, Бакуго не улавливает сути. Это просто еще одна тактика запугивания, способ заставить его почувствовать себя беспомощным. Что ж, Бакуго не доставит ему такого гребаного удовольствия. Он ругается, выкрикивает угрозы и брыкается, отчаянно пытаясь сбросить с себя Сталь. Но ублюдок чертовски тяжелый, и Бакуго не может воспользоваться никаким рычагом воздействия с его сломанным коленом. — Черт возьми! Отвали от меня на хрен, придурок! Сталь выглядит лишь слегка удивленным. — Ты действительно адский ребенок, — говорит он, качая головой. — Не то чтобы я жаловался. Это делает тебя еще интересней. Рука, вцепившаяся в волосы, наконец разжимается, и теперь обе руки хватаются за за ткань, сбившуюся вокруг плеч. Восемь стальных когтей вонзаются в плоть, полностью срывая униформу. Бакуго бьется под ним, но Сталь успевает просунуть руку за спину юного героя, ухватиться за небольшой оставшийся кусочек ткани и вырвать его из-под молодого тела, оставляя при этом тонкие царапины. Бакуго рычит и пытается подавить унижение, поднимающееся откуда-то из глубины души. А вместе с ним и предупреждающие сигналы. Это всего лишь часть игры. Тактика, направленная на то, чтобы унизить его. Он не доставит ублюдку такого удовольствия. Он этого не допустит. Сталь садится, наблюдая за убийственным взглядом Бакуго. Его улыбка остра, когда он высовывает язык изо рта, облизывая губы. — На что, черт возьми, ты уставился? — Бакуго пытается усмехнуться, но голос звучит слишком хрипло и отчаянно. Металл вокруг руки Стали снова деформируется, отходя от кончиков пальцев все выше и выше, оборачиваясь вокруг запястья, как небрежно сделанные перчатки. Пальцы без когтей впиваются в три длинные рваные раны, тянущиеся вдоль груди, расширяя их, а затем медленно продолжая их путь. Бакуго издает сдавленный крик боли и ярости и извивается, пытаясь отстраниться. Боль не невыносима, но прикосновение кажется неправильным, неправильным, неправильным… Он снова пытается оттолкнуть злодея, пинаясь и извиваясь. Однако чужой вес и хватка слишком сильны. Бакуго бессилен перед ним. В ловушке. Обычно вселяющая уверенность гордость горит огнем и тяжестью в животе. Что-то гнилое и тяжелое опускается на дно его желудка. Когда пальцы Стали достигают конца ран, он сгибает пальцы, проталкивая их чуть глубже. Бакуго пытается сдержать стон боли. Сталь поднимает руку на уровень глаз, внимательно изучая свои окровавленные пальцы, как будто он вернулся на гребаный урок естествознания в старшей школе. Затем он кладет все три пальца в рот, и его глаза закрываются, когда он слизывает кровь Бакуго. Тот не может удержаться от рвотного позыва, когда отвращение поднимается к горлу, на вкус очень похожее на желчь. — Какого хрена ты делаешь, больной урод?! — Бакуго инстинктивно пытается отодвинуться от психопата, навалившегося на него сверху, прижимаясь спиной к холодному полу. Но отступать некуда. Глаза Стали распахиваются, и он ухмыляется Бакуго с тем же нечитаемым выражением в глазах. Затем он начинает двигаться, руки упираются в живот Бакуго, когда он скользит вниз, а после… Горячий, влажный язык внезапно впивается в кровавые дорожки, которые он сам создал. Дыхание Бакуго застревает в груди, он замирает. А после кричит, вопит от ярости, борясь со Сталью, корчась, мечась по сторонам, яростно пытаясь того сбросить. Злодей лишь прижимает руку к его груди, еще больше ограничивая движения, и облизывает ключицу. Бакуго не перестает кричать, даже когда Сталь снова поднимается. — Отвали от меня, ебаный урод! Отъебись! Сталь остается, нависая над Бакуго, лицо всего в нескольких дюймах от его. — Я планирую, — просто говорит он, и Бакуго все еще не понимает. Он все еще думает, что это лишь часть игры. — Я убью тебя, — говорит он. Сталь удивленно наклоняет голову. — Знаешь, мне кажется, ты все еще не понимаешь своего положения. — Я понимаю, что ты… Когтистая рука сжимает челюсть Бакуго, преобразившиеся когти впиваются в кожу, а губы преступника внезапно накрывают его собственные. Губы Стали двигаются настойчиво, жестко и неумолимо в болезненном поцелуе. Сталь целует его. И на секунду Бакуго уверен, что все это не взаправду. Он уверен, что когда-то во время боя его нокаутировали, и это какой-то кошмарный, лихорадочный сон. Но затем язык Стали пытается пролезть ему в рот, и Бакуго вскрикивает. Это ошибка. Сталь жадно глотает его крики, язык проникает к нему в рот, проводя по его языку и зубам. Бакуго осознает, что происходит, и пытается отстраниться. Отвращение переполняет его, и он пытается сомкнуть челюсти — он откусит ублюдку язык за его действия. Но стальная хватка слишком сильна, и он не может, не может… Язык злодея кажется скользким, отвратительным, неправильным. Бакуго отчаянно пытается брыкаться, чтобы оттолкнуть того от себя, но ему едва удается сдвинуть Сталь, поскольку его подвижность слишком ограничена из-за травм. Он бессилен что-либо сделать, кроме как чувствовать это. Язык Стали еще раз скользит по его губам, прежде чем зубы впиваются в нижнюю губу, дергая, когда он отстраняется. Из укуса вытекает кровь, и Бакуго видит лицо злодея, смотрящего на него сверху вниз с весельем и в то же время жестокостью в серых глазах, когда он, наконец, прерывает поцелуй. Бакуго тут же поворачивает голову в сторону, пытаясь вырваться, отползти на некоторое расстояние… Ему хочется кричать. Кричать на этого подонка, что тот извращенец и растлитель, больной выродок, вопить, что он подписал себе смертный приговор… Но не может. Потому что его трясет, и он давится желчью, не в силах остановить головокружение. Ощущение, что ему не хватает воздуха, в голове вертится: «Он поцеловал меня, он поцеловал меня, он поцеловал…» Его первый поцелуй, и он достался от какого-то психопата, воспользовавшимся им против его воли. На мгновение Бакуго убежден, что это неправда. Это не может быть реальностью. Такого не случается… не случается с героями, не может случиться с ним… Мрачный смешок прорывается сквозь мысли, и когти Стали снова прижимаются к подбородку, невольно возвращая внимание Бакуго к нему. — Посмотри на себя, — говорит злодей, глядя на него с чем-то похожим на голод. — Так разволновался из-за жалкого, маленького поцелуя. Сталь медленно наклоняется все ближе и ближе, вторгаясь в личное пространство Бакуго, его губы снова нависают над губами героя. Бакуго пытается отдернуть голову, восстановить некоторую дистанцию, но единственное, что получает в ответ, — это резкое нажатие когтей на подбородок. Голос Стали едва громче шепота: — А мы только начали. И внезапный ледяной ужас наполняет легкие, страх скручивает живот, когда Бакуго, наконец, распознает в блеске и голоде, которые видит в глазах Стали, желание.

***

Айзава не считает себя злым или склонным к насилию человеком. Возможно, он нетерпелив, его часто раздражает неразумность людей. Но он просто никогда не видел смысла понапрасну злиться. И все же он здесь, в окружении своих коллег и нескольких полицейских, обдумывая преднамеренное убийство. Его руки дрожат, а глаза чешутся от желания лишить монстра перед ним всякой власти, а затем избить до потери сознания. Это совершенно неразумно — причуда злодея уже подавлена. Он отправится в тюрьму, в этом нет никаких сомнений. А Айзава, скорее всего, только навлечет на себя неприятности. И все же. Он все еще думает о том, чтобы свернуть этому человеку шею, несколько раз ударить головой о стол, бить снова и снова, пока от него ничего не останется… — Хирота Масаджи, — раздается голос председателя. Злодей ухмыляется. — Здесь! Вы должны простить меня, я бы поднял руку, если бы мог. — Вы признали себя виновным в очень серьезном преступлении, — говорит Полночь, ее голос острее, чем любой кнут или нож, которые у нее когда-либо были. — Я бы не советовала проявлять легкомыслие в такой ситуации. — Прошу прощения, — говорит Хирота, откидываясь назад, насколько позволяют ремни. — У меня сложилось впечатление, что я снова в школе, где вокруг полно учителей. Я просто пытался следовать протоколу. Пальцы Айзавы дергаются. Когда он получил предупреждение Токоями о том, что Бакуго не отвечает на сообщения после того, как отправился за злодеем, то попытался подавить инстинктивную панику. Даже если учесть все то, через что прошли его ученики, все равно было гораздо более вероятно, что Бакуго просто не ответил на сообщение, чем обязательно что-то плохое. А потом ему позвонили… — Вам нужно подкрепление? — спросил Айзава, сняв трубку на первом же гудке. Последовала пауза, и на мгновение он был почти уверен, что ответит не Токоями. Но затем его ученик сказал: — Я… я не уверен, — и, судя по голосу, его действительно одолевали сомнения. — Там был злодей, — продолжил Токоями, и Айзава отметил использование прошедшего времени. — Мы задержали его. Мы… мы связались с властями и полагаем, что он будет взят под стражу без дальнейших проблем, но… — Токоями, — резко произнес Айзава приказным тоном, — дай мне полный отчет. Однако нерешительность по-прежнему оставалась, как будто Токоями все еще решал, что ему следует сказать. — Для Бакуго вызвали скорую помощь. У Айзавы перехватило дыхание. — Мы… не считаем, что его травмы опасны для жизни, — сказал ученик, — но они серьезны. Айзава не стал настаивать дальше и дал простые инструкции, прежде чем направиться к месту, указанному Токоями. Когда он прибыл, Бакуго уже увезли, как и злодея, а четырех его учеников — Токоями, Киришиму, Яойорозу и (конечно же) Мидорию допрашивал офицер. — Господин Айзава, — сказал Мидория, вскакивая на ноги, с облегчением и едва не расплакавшись (впрочем, такое случалось не так уж редко). — Что случилось? — требовательно спросил Айзава, переводя взгляд с учеников на офицера. Тот казался неуверенным. — Я не имею права разглашать конфиденциальную информацию по делу… — Пожалуйста, — промолвила Яойорозу. — Мы бы хотели, чтобы он присутствовал при даче показаний. Офицер переводил взгляд с одного на другого. — Вы их учитель? — Да, — нетерпеливо ответил Айзава. Мужчина кивнул. — Учитывая вашу опеку над ними, полагаю, я могу позволить. — Хорошо, а теперь кто-нибудь объяснит мне, что, черт возьми, происходит, — сказал Айзава, глядя на своих четверых учеников. Но все они были необычно молчаливы. Киришима смотрел прямо перед собой пустым, полным боли взглядом. Только сейчас Айзава заметил кровь, забрызгавшую его лицо. Мидория выглядел ненамного лучше: он был более собранным, но его глаза были широко раскрыты и полны ужаса, он явно был потрясен. Яойорозу и Токоями были менее очевидны, но в выражениях их лиц скрывалось что-то тревожное. Айзава провел последние двадцать минут, стараясь не поддаваться панике, тщательно перебирая все возможные значения скудного отчета Токоями. «Тяжело ранен, но его раны не представляют угрозы для жизни». Это может означать что угодно: наиболее вероятной будет травма, которую можно вовремя исцелить. Но если бы это было так, Токоями не был бы так нерешителен. Он не из тех, кто испытывает трудности со словами. Айзава не мог остановить предположения, громоздящиеся друг на друга. Неужели кто-то пытался навсегда разорвать связь Бакуго с причудой? Пытал его? Какая-то иррациональная часть разума задается вопросом, был ли в этот раз его ученик слишком болтлив со злодеем и в итоге остался без языка? Однако ни одно из объяснений не кажется правильным. Он просто… ему нужно знать. Наконец-то офицер ответил ему. Слово «изнасилование» эхом отдается в голове Айзавы даже спустя несколько часов. Каждую секунду, что он находится в этой комнате, он остро осознает, что дышит тем же воздухом, что и насильник Бакуго Кацуки. — Мистер Хирота, — говорит председатель, слегка раздраженный тем, что его прерывают, — вы обвиняетесь в изнасиловании несовершеннолетнего и нанесении ему телесных повреждений сексуального характера. Вы признали себя виновным по всем обвинениям. Ваши преступления будут рассмотрены в присутствии судьи, и вам будет вынесен соответствующий приговор. Вы понимаете, в каком положении находитесь? — Это та речь, которую мне придется слышать каждый раз, когда кто-то захочет поговорить со мной? — спрашивает Хирота. — По-моему, это пустая трата драгоценного времени. Председатель игнорирует его. — Представители школы Юэй хотят расспросить вас о ваших действиях. Меня попросили выступить посредником. Вы понимаете, что все, что вы здесь скажете, может быть использовано в суде? Айзава представляет, что если бы злодей мог это сделать, он бы просто махнул рукой на председателя. — Да, да, просто дай им задать свои вопросы. Председатель глубоко вздыхает через нос, после чего кивает Полночи. Она едва обращает внимание на посредника, вместо этого сразу переходя к следующему: — Мы хотим знать, почему ты выбрал своей целью Бакуго Кацуки? — Хмм? — Хирота приподнимает бровь. — Выбрал целью? Думаю, вы неправильно поняли — это он преследовал меня. Обычно я стараюсь избегать героев — стажеров или любых других. Взгляд Полночи сужается. — Ты знал, кто он такой. Как вывести его из строя. Твои… действия свидетельствуют о том, что у тебя есть личная неприязнь и четкая цель. Хирота по-прежнему выглядит невозмутимым. — Если вы думаете, что я не знал бы, кем он был, после того, как вы, придурки, распространили его лицо и лицо каждого ребенка-героя в этом поколении по всем экранам телевизоров, то, простите меня за эти слова, но вы глупее, чем я думал. Кроме того, даже если бы я не помнил его по фестивалю и инциденту в Камино, злодеи все равно болтают о нем. Он интересный парень, я спрашивал о нем. Но на этом все. У меня есть дела поважнее, чем зацикливаться на каком-то сопляке, — на лице злодея появляется настораживающая улыбка. — В этом не было ничего преднамеренного, я просто действовал по ситуации. Что-то более мрачное окрашивает лицо Полночи, и Айзава предполагает, что, возможно, он не единственный, кто хотел бы, чтобы вокруг было не так много свидетелей. — Ты ожидаешь, что мы просто примем… — Вряд ли, — легко отвечает Хирота. — Но боюсь, что так или иначе вам придется смириться. Это не было частью какого-то грандиозного плана. Парень просто пошел не за тем человеком и затеял не ту драку. Он наклоняет голову, и его серо-голубые глаза сверкают в ярком освещении комнаты. — Вы спрашиваете, потому что хотите знать, не грозит ли вашей школе новая опасность, верно? Может быть, кто-то еще планирует украсть маленького Кацуки или кого-нибудь еще прямо у вас из-под носа? Полночь сжимает челюсти, ее губы растягиваются в нехарактерном для нее оскале. — Вам не о чем беспокоиться, если говорить обо мне, — продолжает Хирота, все еще ухмыляясь им. — Но если вы действительно хотите знать, кто подвергает опасности ваших бедных малышей-героев, я бы посоветовал хорошенько присмотреться к себе. Айзава чувствует, как у него перехватывает дыхание. Он видит, как Полночь, Хизаши и Секиджиро напряглись рядом с ним. Было ли это… Знал ли злодей о возможном предателя? — Вы выбрасываете их в мир, как маленьких рыбешек, насаженных на крючок. С вашими фестивалями, освещением в прессе и саморекламой, — Хирота наклоняется вперед, упираясь в стол, — вы не должны так удивляться, когда акулы решат откусить кусочек, — он щелкает зубами для пущей убедительности. Эмоции в комнате осязаемы — мгновенное облегчение, затем удивление, а после гнев и возмущение. — Ты хочешь сказать, — рычит Секиджиро, — что это мы подвергаем опасности наших учеников? Хирота пожимает плечами. — Конечно. Вы так озабочены тем, чтобы привлечь к ним всеобщее внимание, что вам все равно на то, что вы подвергаете их опасности. Вы могли бы просто сосредоточиться на том, чтобы научить их сражаться, но нет. Вам нужно внимание, даже если им самим оно не нужно. — А теперь послушай сюда… — начинает Секиджиро, делая шаг вперед. — Шигараки не стал бы возиться с ним, если бы не спортивный фестиваль, — говорит Хирота. — И я никогда бы не узнал о нем. Даже если бы я не был знаком с другими злодеями, это было во всех новостях. Вы ни разу не подумали, что, может быть, просто может быть, за этим наблюдали не только гражданские лица? Айзава видит, как Секиджиро трясет от ярости. Однако в помещении царит тишина. Наступает долгая, тягучая пауза, прежде чем Хирота просто пожимает плечами, откидываясь на спинку стула. — На этом все? Полночь свирепо смотрит на него. — Потому что, если мы закончили, я бы хотел… — Почему ты это сделал? Голос Айзавы прорезает повисшее в воздухе напряжение, низкий и резкий. Все присутствующие удивленно поворачиваются к нему. Даже Хирота, кажется, немного сбит с толку его внезапным вмешательством, и мгновение рассматривает его с задумчивым выражением. Но затем по его лицу вновь расплывается та самая, сверкающая, как у акулы, улыбка. — Почему? — спрашивает он с недоверчивым смехом. — Потому что хотел. Почему же еще? Айзава знает, что дрожит, но ему все равно, он продолжает сверлить злодея взглядом. — Ты насмехался над нами все это время, — произносит Айзава. Он пытается говорить ровным, стойким голосом, но не в силах сдержать шипение, сквозящее в словах. — Ты не производишь впечатление человека, который делает что-то подобное просто чтобы сексуально развлечься. Краем глаза он видит, как Секиджиро вздрагивает. — Я сказал, что хотел, — говорит Хирота, но это звучит почти как злорадство, — а не то, что сделал это, потому что хотел просто потрахаться. Не поймите меня неправильно, это приятный бонус. Но я мог бы сделать это где угодно. Айзава изо всех сил пытается контролировать кровь, бегущую по венам, побуждающую его крушить, рвать, ломать… — Тогда почему? — выдавливает он сквозь зубы. — Я думал, это очевидно, — отвечает Хирота. — Я сделал это, потому что хотел сломать его. Айзаве кажется, что из комнаты выкачали весь воздух. — Потому что я хотел научить его и всех этих маленьких героев, которых вы припрятали, сосущих ваши соски, что тренировка, причуды и гордость не дают им силы в реальном мире. Лёгкие не двигаются должным образом. Они расширяются слишком медленно, сжимаются слишком быстро. Хирота продолжает, теперь уже без подсказок, явно наслаждаясь возможностью втянуть их в свою извращенную точку зрения. — Секс — это сила. Самый честный и первобытный вид власти, который только существует. Герои забывают об этом. Вы думаете, что быть пойманным и трахнутым — это за гранью возможного, что подобное не может случиться с такими могущественными людьми, как вы, — Хирота произносит это как шахматист, объявляющий «шах и мат». — Но причуды и статус ничего не значат, когда тебя заставляют лечь или обхватить ртом член. Вот как ты получаешь власть. У Айзавы звенит в ушах, и все, кроме голоса Хироты, звучит слишком приглушенно, слишком далеко. Глаза злодея впились в него, и зрение Айзавы сужается до ужасного серого цвета. — Кацуки было очень больно усвоить этот урок, — говорит Хирота. — Мне понравилось наблюдать за этим. Понравилось, что это сделал именно я — лишил его силы и трахнул до чертиков… Айзава даже не замечает, что двинулся с места, пока не слышит хруст. Голова преступника ударилась о металлический стол. Звук отрезвляет его, и он тут же отпускает волосы Хироты, но Секиджиро и Хизаши с криками уже нагоняют его вместе с Полночью и председателем, оттаскивая прочь. Хирота стонет, поднося одну из закованных в наручники рук к лицу, и смотрит на кровь, капающую ему на руку. Затем он запрокидывает голову и смеется. Раскаты смеха злодея, истеричного и безумного, усиливают какофонию, царящую в комнате, он снова поднимает взгляд на Айзаву, не обращая внимания на то, что кровь стекает из его носа в рот, окрашивая зубы. — Знаешь, это было прекрасно! — Хирота кричит, перекрывая шум, когда Айзаву утаскивают прочь. — Я вырвал у этого ребенка его нелепую гордость, затолкал обратно в глотку и наблюдал, как он давится ею! Айзава рычит и отталкивает своих коллег, сверкая глазами и активируя причуду, однако это лишь слегка ослабляет силу Секиджиро. — Я бы сделал это снова! — кричит Хирота, повышая голос все громче. — Я бы трахнул его или любого из твоих сопляков в любой день недели, просто чтобы сломать их снова, снова и снова… Айзаву выталкивают за дверь, но Хирота все еще не закончил, нанося последний удар: — Знаешь, он был потрясающ! — злодей вытягивает шею, его улыбка слишком широка, слишком безумна. — Изнывал на моем члене, пока я заставлял его кричать! Дверь в комнату для допросов захлопывается, и голос Хироты остается за толстыми бетонными стенами. Напряжение отпускает тело, и Айзава оседает между двумя коллегами, тяжело дыша. Взгляд все еще прикован к двери, он едва осмеливается моргнуть. Его глаза горят. Он использует свою причуду? Айзава не может сказать. В коридоре слышно только его и чужое неровное дыхание. Наконец, Хизаши говорит: — Это было глупо, Шота. Айзава опускает глаза, волосы падают ему на лицо и заслоняют зрение, пока он пытается восстановить дыхание и хоть как-то мыслить рационально. Дерьмо. Черт, черт, черт… — Ты напал на преступника, — говорит Секиджиро суровым голосом. — Они могут предъявить обвинение… — Я знаю, — огрызается Айзава и наконец вырывает руки из хватки коллег. Они легко отпускают его. — Я знаю, ладно? — Тогда о чем ты думал… — Ни о чем, — говорит Айзава, прерывая Секиджиро. — Я просто… не думал. Хизаши пристально смотрит на него, но Айзава не может понять, о чем тот думает сквозь его нелепые очки. — Кан, — говорит Хизаши, поворачиваясь к про-герою, — я позабочусь о нем. Тебе, наверное, стоит пойти и помочь Полночи уладить все дела. Секиджиро переводит взгляд с одного на другого, прежде чем кивнуть. — Хорошо. Айзаву снова хватают за локоть и оттаскивают в сторону, а Кан поворачивается обратно к двери. — Я не собираюсь делать глупостей, — вздыхает Айзава следуя за Хизаши. — Ты уже это сделал, — говорит тот напряженным голосом. Айзава морщится. Они правы. Он знает. Ему стыдно, что он вот так потерял над собой контроль. Он не хотел этого, но… Оправданий никаких нет. Он читает лекции своим ученикам и коллегам об отсутствии у них рациональности, а потом идет и делает что-то настолько совершенно неразумное, что просто… И самое ужасное то, что он не жалеет об этом. Хизаши останавливается после того, как они заворачивают за угол, однако не отпускает руку друга, вместо этого поворачиваясь и снова смотря на того сверху вниз сквозь чертовы очки. Айзава встречает его непоколебимый взгляд. Он заслуживает осуждения Хизаши. Обладатель громкого голоса наконец отводит взгляд. — Ты в порядке? Айзава хмурится, застигнутый врасплох неожиданным вопросом. — Что? Хизаши со вздохом разжимает хватку, снимает очки с лица и трет следы на переносице, крепко зажмурив глаза. — Послушай, то, что ты сделал, было… это было глупо, ладно? Мы оба знаем. Но… — Хизаши слегка качает головой и встречает пристальный взгляд Айзавы искренними, обеспокоенными зелеными глазами. — То, что он там говорил... О Бакуго… твоих учениках... Я знаю, это было тяжело слышать. Так что, — он указывает на Айзаву, — ты в порядке? Айзава молчит, обдумывая вопрос. Формально с ним все в порядке. Это не на него напали. Он не пострадал. Все, что он сделал, это позволил бреду сумасшедшего повлиять на себя. Это было его ошибкой. Но… это не делает боль в груди, затуманивающую голову, менее реальной. — Я… не знаю, — честно отвечает Айзава. — Не знаю. Выражение лица Хизаши печальное, но он держится стойко. — Как бы там ни было, ты должен взять себя в руки. Не только ради имиджа Юэй или даже себя самого. Но ради своих учеников. Ты им понадобишься. Ты не можешь рисковать своим положением. Айзава вздыхает. — Я знаю, Хизаши. Я… буду иметь в виду. Этого больше не повторится. И это так. Даже если ему придется полностью избежать участия над судебным процессом Хироты. Кроме того, все так, как сказал Хизаши — он нужен своим ученикам. Сейчас, пожалуй, больше, чем когда-либо.

***

— Интересно, — размышляет Сталь, возвышаясь над Бакуго и разглядывая свою работу, — я буду у тебя первым? — Заткнись… мать твою, — удается выдавить Бакуго, тяжело дыша. — Ты не кажешься тем, кто ведет бурную жизнь, — продолжает Сталь, игнорируя его. — Но с другой стороны, в наши дни дети, похоже, теряют девственность все раньше и раньше. Хотя откуда мне знать? Пальцы Бакуго дергаются, сильнее напрягаясь в ловушке. Он предполагал, что Сталь будет быстрым и жестоким, как только его намерения раскрылись поцелуем, но ему следовало бы догадаться. Злодей с самого начала пытался оттянуть этот момент как можно дольше. Поэтому он не торопится разрушать гордость Бакуго, а медленно унижает его по частям, по кровавым, отвратительным кусочкам. Бакуго брыкался, рычал и пинался, пока Сталь не слишком тщательно кромсал его униформу, сдирая ткань с кожи, но все безрезультатно. Его тело усеяно синяками, царапинами, засосами и следами укусов (самый худший из которых на шее). Боль и усилия лишь истощили его, но он должен был попытаться что-то сделать. Потому что, черт возьми, Бакуго точно знает, куда Сталь планирует это завести, и это ужасает, и нет, он не делал этого раньше. Что, по сути, ничего не значит. Бакуго никогда не придавал особого значения таким понятиям, как девственность, его вообще мало волновало, будет ли у него когда-то секс или нет. Он не берег себя для кого-то или чего-то — это было глупо. Ему просто… было все равно. Раньше у него даже никогда не возникало желание заняться сексом. Он решил, что не станет над этим заморачиваться. И если рассуждать логически, Бакуго понимает, что даже если бы это не был его первый раз, то, что делает Сталь, не стало бы менее отвратительным. Но он все равно чувствует себя ужасно от мысли никогда не вернуть это. Что ему никогда не придется выбирать, с кем он сделает это впервые. Блять, даже что-то такое простое, как поцелуй… И какая-то часть его, какая-то часть, за которую он слишком цепляется, которая звучит слишком юно и напугано, кричит, что это невозможно. Этого не случится. Что кто-нибудь, кто угодно, найдет его прежде, чем это зайдет дальше. До… До чего? До того, как все станет хуже? Как будто сейчас лучше? Что за глупые мысли! Но детский, отчаянный голос не обращает внимания на логику и просто продолжает кричать, чтобы его нашли прежде, чем Сталь сделает что-нибудь похуже. И сам факт существования этого голоса, кричащего о спасении, бесит Бакуго. Он не должен нуждаться в спасении. Только не снова. Не после всего. Ему кажется, что он задыхается от собственной гордости, а также желчи. Черт, как далеко еще до спасения? Как давно он здесь? Кажется, что прошли часы. Часы, проведенным раздетым и беспомощным, прижатым к холодному, твердому полу. Он уязвим и унижен, лежит здесь, на глазах у злодея. Черт возьми, Бакуго должен быть героем. Лучшим героем. И все же он здесь. Во власти сумасшедшего, который хочет его изнасиловать. У Бакуго больше нет возможности думать об этом, потому что Сталь внезапно снова оказывается сверху, прижимая его бедра к полу, сидя на нем. — Что ж, — говорит он со своей приводящей в бешенство ухмылкой, — если это впервые, то мне лучше произвести впечатление, да? И прежде чем Бакуго успевает наброситься на него, на нем оказываются руки, обжигающие его, поглощающие, и мир сужается до прикосновения Стали. Одна рука сжимает один из его сосков, на мгновение отвлекая, прежде чем другая внезапно хватает его за гениталии, грубо и безжалостно, и скручивает. Крик боли вырывается из горла Бакуго, спина выгибается дугой. Затем так же быстро, как появилась, боль прекращается. А потом все становится намного, намного хуже. Хватка Стали на члене ослабевает, и ему кажется, что руки обжигают его, потому что ему так холодно, слишком холодно, вплоть до костей. Другая рука наконец отпускает теперь пульсирующий болью сосок и движется дальше вниз, и Бакуго вздрагивает, когда она сжимает его яички. Он кричит, выкрикивает мат и всякую чепуху, пытаясь безрезультатно отбиться. А затем ужасное, неестественное жжение возникает внутри, спускается по груди и собирается в паху, и Бакуго чувствует, как глаза начинают слезиться от унижения. Кажется, что сердце пытается провалиться внутрь, создать черную дыру, которая поглотит все вокруг. Он не хочет этого, он не хочет, он не хочет, не хочет… Палец прижимается к головке, и стон пытается вырваться из горла, нет, нет, нет, нет, нет… Сдавленный стон превращается в крик боли, когда коготь внезапно рассекает кожу, раня его в одном из самых интимных мест. Бакуго задыхается и трясется от ужасной смеси боли и удовольствия, глаза слезятся, но он не доставит этому ублюдку удовольствия видеть, как он плачет, он не позволит. Ему резко засовывают в рот три пальца. Инстинкт Бакуго — укусить их. Заставить Сталь истекать кровью. Заставить заплатить, заплатить, заплатить… Зубы встречают металлические щитки. Блять. — Попробуй еще раз, — говорит Сталь как всегда спокойно, — и я выполню свою угрозу отпилить тебе руки. К черту последствия. Бакуго может только свирепо смотреть на злодея и давиться, когда пальцы проталкиваются внутрь, тщательно исследуя жар его языка. Рот Стали снова начинает кусать, посасывать и облизывать теперь уже изодранную грудь. Все эти ощущения слишком сильны, чтобы тело Бакуго могло за ними угнаться. Все меняется от удовольствия к боли и обратно, и Бакуго тяжело, ему кажется, что его предает собственное проклятое тело, когда Сталь медленно доводит его до эрекции. Он хочет, чтобы это прекратилось, прекратилось, прекратилось… И на секунду это происходит. Сталь отпускает его пенис, и на мгновение Бакуго думает, что на этом все закончится. Затем палец бесцеремонно засовывают ему в задницу, и Бакуго рычит от неожиданного вторжения, когда тепло, слишком горячее, слишком обжигающее на его слишком холодной коже пробегает вверх по позвоночнику. Бакуго бьется, пытаясь вырваться из ограничителей, освободиться, освободиться… Слюна течет по лицу, пока он бесится из-за пальцев, засунутых ему в рот. Сталь только забавляется, надавливая еще сильнее, наслаждаясь толчками и звуками, которые издает Бакуго, когда он сгибает и шевелит пальцем. — Вау, — усмехается Сталь, — теперь ясно, что ты никогда не делал этого раньше. Бакуго хочет зарычать, хочет закричать, но все, что выходит, это жалкий, приглушенный скулеж. Черт, он так сильно хочет, чтобы это прекратилось. А потом добавляется еще один палец, и он горит, черт возьми, он горит, Бакуго чувствует плоть пальцев Стали, которые тянутся и трутся о его внутренние стенки, и это больно, это неправильно, неправильно, НЕПРАВИЛЬНО… Его медленно и уверенно растягивают пальцы злодея. Бакуго чувствует, как что-то гнилое и тяжелое оседает в животе. Его трахают. Он… этот психопат насилует его, и он ничего не может с этим сделать. Зрение затуманивается, но, черт возьми, Бакуго не будет плакать из-за этого ублюдка, не будет... Он в ловушке, воздух кажется слишком плотным. Бакуго давится пальцами во рту и пытается вывернуться из тех, что у него в заднице, и… Внезапно пальцы Стали натыкаются на что-то внутри него, и Бакуго весь напрягается, а из горла вырывается низкий стон. Нет, нет, нет, нет, это не… это неправильно, он этого не хочет. Не хочет, не хочет. Почему… Он не хочет, не хочет… Сталь откидывает голову назад, его глаза полуприкрыты, когда он сам издает стон. — Черт, это потрясающе, — выдыхает он. А Бакуго… стыд заставляет его лучше понять свое тело — его живот и грудь горят от унижения, но все остальное холодное, слишком холодное… Пальцы трахают его, снова и снова находя простату, и Бакуго не может сдержаться, поскольку его пах горит почти болезненно, приближая его все ближе и ближе к тому, чего Бакуго не хочет. Спина выгибается, отрываясь от пола, и он продолжает брыкаться и корчиться, надеясь вырваться, и… Наступивший оргазм болезненный. Мучительный. Обжигающий. И Бакуго дрожит, обессиленный, изможденный… Сталь смеется. — Ну и зрелище. Наслаждаешься? Он вынимает пальцы из задницы Бакуго, и тот не может сопротивляться дрожи, сотрясающей его тело. Он пытается сглотнуть с пальцами во рту, но безуспешно. Это ужасно. Его тошнит, он хочет избавиться от каждого грязного прикосновения, разъедающего его внутренности. Бакуго чувствует себя преданным собственным телом. Нечистый в том смысле, который он не знает, как исправить. Сталь смеется и медленно убирает пальцы изо рта. Бакуго тут же отшатывается назад, подальше от чужой конечности. Однако злодей не дает ему даже небольшой передышки, проводя пальцами по остаткам оргазма Бакуго, а затем быстрым движением скручивая перевозбужденный пенис так, что Бакуго вскрикивает от боли, и засовывает пальцы обратно в рот героя, заставляя того попробовать себя на вкус. Бакуго задыхается от вкуса и ощущений, унижение застыло на его лице. Это отвратительно. Развратно. Унизительно. Бакуго не позволяет себе рыдать.

***

Бакуго Мицуки — женщина достаточно сознательная, чтобы признать собственное нетерпение. И обычно, в большинстве случаев, она изо всех сил стискивала зубы и говорила с хоть какой-то долей человеческой порядочности с бедным, перегруженным работой персоналом больницы Сегодня не тот случай. — Где. Черт возьми. Мой сын, — требует Мицуки, перегнувшись через стойку перед лицом скучающего администратора. — Доктор скоро подойдет к вам, — повторяет мужчина все таким же ровным голосом. — Пожалуйста, присядьте, мэм, пока я не вызвал охрану. — Дорогая, — говорит Масару мягким голосом, кладя руку ей на локоть и пытаясь осторожно увести, — давай просто присядем и… — Вы сказали, что ему лучше, — говорит Мицуки, стряхивая руку мужа. — Мы его родители. Если есть какая-то причина, по которой мы не можем его видеть, то, по крайней мере, мы заслуживаем знать почему… — Я не имею права разглашать конфиденциальную информацию, — бурчит администратор, щелкая мышью. — Доктор обсудит с вами все детали. В горле Мицуки нарастает рычание, и она почти готова схватить этого человека за рубашку и ударить об стол. К черту охрану! Но Масару берет ее за плечи, крепче, чем раньше, и медленно тянет за собой. Он натянуто улыбается администратору. — Спасибо, мы будем ждать здесь. Мицуки бросает на него взгляд, но он лишь поворачивается к ней и шепчет: — Пожалуйста, милая, не здесь, хорошо? Злость ничего не решит. Мицуки хмурится, но не протестует, позволяя мужу подвести себя к стулу. — Что, если на этот раз он действительно пострадал? — наконец спрашивает она после долгого молчания. Она помнит, каково было получить звонок, когда Кацуки похитили почти год назад. Помнит панику, гнев, всеобъемлющий страх. Она испытала огромное облегчение, когда ее сыну не потребовалось ничего, кроме беглого осмотра, чтобы его сочли невредимым, если не считать нескольких царапин и ушибов. Однако это было похоже на повторяющийся кошмар, когда сегодня она подняла трубку и услышала: «Вашего сына доставили в больницу Хирокия». Сердце болезненно сжалось, как только в трубке раздалось слово «больница». Мицуки потребовала объяснить, что случилось, но единственной информацией, которую ей дали, было местонахождение Кацуки и то, что он находится в «стабильном состоянии». Это мало утешало. Ее пульс не замедлился с момента. Да, ее сын жив, но она понятия не имеет, все ли с ним в порядке. Что произошло. Что произойдет. Несмотря на все трудности, Кацуки был в больнице всего один раз — в шесть лет, когда ему удалили миндалины. Геройская работа никогда не оставляла ему серьезных травм, по крайней мере не таких, как, возможно, сейчас. Такое чувство, что многочисленные страхи Мицуки воплощаются в жизнь. — Они сказали, что он не в критическом состоянии, — говорит Масару, потирая большим пальцем костяшки ее пальцев. — С ним все будет в порядке. Кацуки сильный, — он одаривает ее легкой, искренней улыбкой. — В конце концов, он пошел в свою мать. Мицуки фыркает, однако не может сдержать легкую улыбку, тронувшую губы. — Не будь таким простаком. Это немного снимает страх, давящий на грудь, и оставляет едва уловимое тепло, разливающееся у основания шеи. И все же какая-то часть Мицуки шепчет: «Лучше бы ему не пришлось быть сильным». Муж берет ее руку в свою, поднимает и целует костяшки. — С ним все будет в порядке. С нами все будет в порядке. Как и всегда. Мицуки не религиозный человек, но она молится, чтобы он оказался прав. Проходит еще двадцать минут, прежде чем доктор наконец подходит к ним. — Мистер и миссис Бакуго? — спрашивает женщина, отрываясь от бумаг. Они оба резко встают. — Где мой сын? — немедленно спрашивает Мицуки, игнорируя в этот момент все остальное. Женщина мгновение рассматривает их, а затем произносит: — Почему бы нам не найти более уединенное место для разговора?

***

Уши Мицуки словно набиты ватой. Слова доктора Микосы едва доходят до нее. — Его травмы, хоть и неприятные, в конечном счете довольно незначительные, — говорит она, когда усаживает их в маленьком кабинете. — Порезы, ушибы и так далее. Плечо было вывихнуто, но его вправили, и через неделю-другую оно должно восстановиться. Больше всего пострадало колено. Нам пришлось провести небольшую операцию, и потребуется некоторое время, прежде чем оно снова станет полностью функциональным, но ожидается полное восстановление. Мицуки свирепо смотрит на нее. Это звучало… плохо. Но не ужасно. Не так, как она боялась. Все повреждения лишь поверхностны. — Тогда какого черта нас так долго мариновали, если это… — Это не все, — выражение лица Микосы суровое, однако в нем читается что-то, похожее на сочувствие. В тот момент, когда слово «изнасилование» слетает с ее губ, Мицуки больше не может слушать. Ее трясет. Сердце колотится слишком громко. Все остальное кажется произнесенным под водой, искаженным, непонятным, и ее разум вновь и вновь обдумывает это слово, пытаясь найти в нем смысл. Мицуки встает. Руки и колени дрожат. — Вы хотите мне сказать, — голос дрожит, так же, как и все тело, — что злодей… какой-то мелкий отморозок… изнасиловало моего сына? Обычно в такие моменты Масару тянулся к ней, клал ладонь на плечо и успокаивал. Но руки мужа закрывают большую часть его лица. Она может видеть только его глаза, широко раскрытые и немигающие, уставившиеся на колени. А Мицуки все глубже и глубже падает в пропасть… Слова доктора не имеют никакого смысла. — Я вам не верю, — рычит она. — Я не… никогда… Кацуки не… он не… — Миссис Бакуго, — говорит доктор, тоже вставая, — пожалуйста, я знаю, это... Я знаю, это, должно быть, ужасно для вас. Это последнее, что любой родитель хочет услышать, но отрицание не принесет никому пользы. Ни вам, ни Кацуки. — Пошла ты! — огрызается Мицуки почти инстинктивно. — К черту тебя, ты сумасшедшая… С моим сыном все в порядке. Злодеи не… они не… Доктор больше не выглядит суровым. Только грустным. — Для сбора улик был использован набор для изнасилования. Вряд ли это понадобится, но мы провели все необходимые процедуры. Сейчас мы проводим тестирование на возможные ЗППП. Если вы хотите взглянуть на… — Нет, — голос Масару тих по сравнению с дрожащим от ярости голосом Мицуки, но он тверд и непреклонен. — Мы не… Пожалуйста. Мы просто хотим увидеть нашего сына. — Конечно, — отвечает доктор. Реальность настигает Мицуки в холле, за несколько дверей от ее сына. Она издает сдавленный всхлип ужаса, ноги подкашиваются. Муж поддерживает ее, обнимая, когда они оба опускаются на скамейку. Она прижимается лицом к его плечу и чувствует, как он дрожит. Мицуки не знает, обращает ли на них внимание доктор, или та отошла, чтобы дать им минутку уединения. Прямо сейчас ей все равно. Они с мужем, дрожа, прижимаются друг к другу, пока она пытается вспомнить, как дышать. — Лучше, — пытается рассудить она, — чтобы это произошло сейчас, а не посреди больничной палаты Кацуки. Ей нужно взять себя в руки. Она нужна своему сыну.

***

— Умоляй, — приказывает Сталь. — Умоляй меня остановиться. Грудь Бакуго вздымается, когда он смотрит на злодея снизу вверх, отвращение и страх скручивают и разлагают его внутренности. Он едва сдерживается, чтобы не зарычать и не плюнуть прямо в лицо этому ублюдку, сказав, куда тому следует засунуть свои гребанные приказы. Но, честно говоря, в данный момент он не решается открыть рот, слишком боясь, что Сталь воспользуется этим как еще одной возможностью заткнуть ему рот пальцами. Поэтому он просто пристально смотрит на него, мысли путаются. Ему хочется плеваться, кричать и яростно сопротивляться от мысли, что его заставят умолять насильника остановиться. Как будто Бакуго каким-то образом должен заслужить право не подвергаться насилию со стороны этого человека. Но опять же… что, если это выход? Что, если Сталь действительно предлагает ему способ все это прекратить? Если все, чего тот хочет, это сломить гордость Бакуго, тогда мольба — небольшая цена, чтобы остановить то, что может произойти дальше. Бакуго даже мог бы заставить себя притвориться, если бы это было нужно. Отчаянный детский голос, который упорно отрицал реальность и умолял о спасении, заткнулся к чертовой матери примерно в тот момент, когда Сталь засунул в него свои пальцы. Единственное, что ему остается, — дистанцироваться. Сказать себе, что это не имеет значения, что это похоже на любую другую форму пытки. Это ничем не отличается от физической боли. (Однако эта мысль звучит глухо в его сознании, потому что даже когда он думает об этом, он знает, что Сталь проникает ему под кожу так, как никогда не смог бы нож.) Это так. Потому что Бакуго должен это выдержать. Потому что спасения не будет. Но… но если он сможет каким-то образом найти способ остановить это… Если есть хоть малейший шанс… Дыхание Бакуго слишком неровное, он вынужден зажмурить глаза и прикусить язык, чтобы не расплакаться. Он должен держать себя в руках. Он должен. И мольба… Мольба сломила бы его. И не остановила бы злодея. Бакуго пытается обдумать все, что он знает об этом человеке: Сталь — психопат. Похоже, он намеревается изнасиловать его, прежде чем закончится их стычка. Он хочет, чтобы Бакуго чувствовал себя беспомощным, униженным. И заставлять Бакуго умолять его остановиться с мыслью, что, может быть, просто может быть, его послушают, только чтобы продолжить действовать… звучит именно так, как поступил бы злодей. Бакуго открывает глаза и свирепо смотрит на Сталь. Если тот хочет еще больше унизить его, ему придется сделать это самому. Бакуго не собирается помогать. — Нет, — говорит он и немного гордится тем фактом, что его голос звучит четко и твердо, несмотря на то, насколько он потрясен. Сталь лишь приподнимает бровь, и Бакуго использует свой гнев, свое разочарование, ту малую толику гордости, которая у него осталась, и собирается с силами. — Пошел ты, больной сукин сын, — рычит он. — Я не собираюсь доставлять тебе такого удовольствия. Мы оба знаем, что ты не собираешься останавливаться. Что бы я ни сказал. Сталь ухмыляется. — Тогда не жалуйся, что я не дал тебе шанса.

***

Бакуго устал, зол и, самое главное, хочет пить. Оказывается, быть трахнутым и пройти через многочисленные операции — верный способ заставить вас чувствовать себя чертовски обезвоженным. Когда приехала скорая помощь, медики сочли нужным дать ему бутылку воды. На вкус она была странной (не как у подсыпанного снотворного, на чем пыталось настаивать слишком активное воображение Кацуки, а просто как что-то больничное). Но после этого он отчетливо осознал, насколько на самом деле у него пересохло в горле. Справедливости ради, Бакуго полагает, что, вероятно, ему дали бы воды после того, как он очнулся после операции. Но, скорее всего, это вылетело у врачей из головы после того, как он очнулся от наркоза и впал в ярость. Бакуго не претендовал на звание "самого уравновешенного", но даже он признает, что его реакция, вероятно, была немного чрезмерной. Для этого даже не было никакой рациональной причины. Но когда он очнулся, его разум все еще был затуманен препаратами, и он каким-то образом совершенно забыл о подмоге и вообще о больнице. Все, что он чувствовал — это руки на нем, и он просто знал… знал, что это должен быть Сталь, что он все еще со злодеем и просто потерял сознание от… от… Он знает, что в этом нет никакого смысла. Даже когда его зрение прояснилось, и он не увидел Сталь, его мозг все равно кричал, что тот здесь, что существует опасность, что он должен бороться… Даже когда рациональность Бакуго наконец пробудилась, это не принесло ему никакой пользы. Он словно оказался заперт в собственном теле, движимый одним лишь страхом. Кажется, он случайно обжег руку одной из медсестер. Он знает, что сломал капельницу в своей руке. Так что он не может винить их за то, что они привязали его ремнями, приковав руки к кровати кожаными наручниками. Но это все равно заставляло его сердце биться слишком быстро, заставляло чувствовать себя пойманным в ловушку, беспомощным, прижатым к… Каким-то образом ему удалось успокоиться после того, как у его тела появилось время, чтобы прийти в себя, достаточное для того, чтобы перестать кричать и пытаться всех взорвать. Он достаточно благоразумен, чтобы понимать, что ему не пытались навредить, что на самом деле он не в ловушке, что Сталь не ввалится вот-вот в дверь, или проскользнет в окно, или внезапно появится, нависая над ним, и… Кроме того, технически Кацуки все еще мог использовать свою причуду. Это была не самая удачная идея — в лучшем случае он взорвал бы свою кровать, а в худшем просто пустил взрывы в бесполезных направлениях. Но это было не так, как тогда, когда Сталь поймал его руки в ловушку. Он… он все еще мог… С ним все в порядке. Он просто чертовски хочет пить, вот и все. И он ничего не может с этим поделать, когда все еще вот так связан. Неважно. Он просто позаботится о том, чтобы следующая медсестра, которая зайдет, принесла ему немного воды. И развязала его. Он надеется на это. (На самом деле он не уверен, будут ли у него неприятности из-за всего этого случайного буйства и, возможно, поджога кого-то.) Он слышит, как шаги и приглушенные голоса затихают за дверью, и Бакуго напрягается, готовый сказать любому, кто, черт возьми, войдет в дверь, чтобы он перестал быть говнюком и уже принес ему немного гребаной воды. Затем входят его родители, и Бакуго внезапно снова становится очень-очень холодно. Дерьмо. Он совсем забыл. Он забыл, что пребывание в больнице, прохождение через все это дерьмо означало, что придется позвонить его родителям. Что они… что его мама… узнают. О Стали. О… Черт. Доктор, которого он смутно узнает (он думает, что она разговаривала с ним, когда его доставили в больницу), входит следом за ними и закрывает дверь. Долгое мгновение никто ничего не говорит. Бакуго смотрит на родителей, как олень в свете фар, их глаза блуждают по нему, отмечая порезы и синяки, которые все еще видны, чертовы засосы и следы укусов по всей его шее и челюсти. В выражениях их лиц есть что-то похожее на ужас, и Бакуго знает. Он знает, что они знают. Что им сказали. Что он не может скрыть это от них. Доктор переводит взгляд между ними, явно неуверенный. Затем его мать делает несколько нерешительных шагов. — Кацуки, — ее голос дрожит, и он ненавидит, он чертовски сильно ненавидит это. Она должна быть сильной, той, кто никогда не отступит, никогда не дрогнет. Он ненавидит, что она так звучит из-за него. Мать медленно протягивает руку и замирает, когда он напрягается. Но когда Бакуго не делает ни малейшего движения, чтобы отстраниться, она медленно сокращает дистанцию и кладет руку ему на голову, нежно и успокаивающе. Ее губы мгновение дрожат. — Ты, паршивец, — удается выдохнуть ей, прежде чем она обхватывает его руками и притягивает к себе, подложив его голову под подбородок. Физический контакт оказался не таким уж ужасным, как он опасался. От мысли о прикосновении по коже все еще бегут мурашки, но присутствие матери успокаивает, а ее знакомая близость во многом сводит на нет его тревогу (давнее знакомство также могло быть единственной причиной, по которой Бакуго был способен терпеть любой вид физического контакта со стороны Деку). Так что Бакуго просто держится невероятно неподвижно, остро ощущая каждую точку соприкосновения своего тела, и не угрожает ничего взорвать. Он чувствует, как тихие рыдания сотрясают тело матери. Черт возьми, он не может справиться с этим прямо сейчас, он действительно, действительно не может. Его мать не плачет. Бакуго может пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз он видел, как она это делала, и каждый раз это было сердито, громко и беззастенчиво. Но теперь это тихо, полно горя, и так неправильно слышать от нее. Бакуго ненавидит это. Но он позволяет ей этот момент, разделяя его, и делает глубокий вдох, пытаясь найти облегчение в ее присутствии. Но затем момент уходит, и ему нужно защитить свою репутацию. — Ладно, ладно, хватит уже. Отвали от меня, старая карга! — восклицает Бакуго, отстраняясь от нее так сильно, как только может со связанными руками. — Заткнись, маленький засранец, — хрипит она, на мгновение усиливая хватку. Бакуго напрягается, но она быстро отпускает его. — Мне позволено обнять родного сына. Это знакомое взаимодействие, заученное наизусть для обоих, но все равно оно кажется натянутым, слишком фальшивым для их нормы. Бакуго никак это не комментирует. Взгляд матери вспыхивает, когда она замечает наручники, приковывающие его к кровати. — Какого черта? — требовательно спрашивает она, поворачиваясь к доктору. — На моего сына только что напали, так почему, черт возьми, это он связан? — Мои извинения, — говорит доктор терпеливым и ободряющим тоном, направляясь к больничной койке — У него был небольшой приступ, когда он впервые очнулся. Мы опасались, что он представляет опасность для себя и персонала, поэтому на некоторое время ограничили его. Простите, что не освободили его раньше. При этих словах мать Бакуго поворачивается к нему, в глаза возвращается часть ее обычного блеска, и она кричит: — Кацуки, какого хрена? Ты не можешь нападать на сотрудников больницы, сопляк! Это не то же самое, но это знакомо. Кусочек нормальности, за который Бакуго может ухватиться. Поэтому он закатывает глаза и играет свою роль. — Отвянь, а? Не то чтобы я сделал это нарочно! Он поворачивается к доктору, который расстегивает пряжки на его ремнях безопасности. — Эй! Не мог бы кто-нибудь из вас или ваших гребаных сотрудников может принести мне воды или чего-нибудь еще? У меня пересохло в горле с тех пор, как я очнулся в этой адской дыре! — Не ругайся! — кричит Мицуки (лицемерка). Однако доктор не растерялся, просто ответив: — Я позову одну из медсестер. На мгновение единственными звуками становится щелканье металлических пряжек. Бакуго ловит взгляд отца, прежде чем они оба тут же отводят глаза. Дерьмо. Что они должны сказать? Ему приносят воду, и доктор, наконец, решает нарушить ужасное молчание, повисшее в воздухе, перечислив его травмы и приблизительное время восстановления. Синяки и порезы заживут со временем. На одну из ран на груди пришлось наложить швы, но на этом все. Его плечо и колено потребовали больше работы и, вероятно, доставят ему больше хлопот. — Исцеляющая девочка сообщила в больницу, что придет завтра, чтобы убедиться, что твои травмы зажили, — говорит доктор, не откладывая папку. Однако ее глаза поднимаются к нему, оценивая. — В первую очередь ученик Юэй, а уже во вторую — гражданский, я полагаю. В ее голосе нет злобы, но Бакуго все еще пристально смотрит на нее. Он вздрагивает, как и оба его родителя, при упоминании «разрыв прямой кишки» и пропускает большую часть рассказа о его лечении. До тех пор… — Мы проводим тестирование на ЗППП. Некоторые из них пока нельзя исключить. Мы дали тебе лекарство, которое должно предотвратить развитие ВИЧ, но мы не можем знать наверняка. Некоторым заболеваниям требуется до трех месяцев, чтобы проявиться, поэтому рекомендуется приходить по крайней мере два раза в месяц для дополнительного обследования до тех пор, — говорит доктор, и Бакуго тут же реагирует. — Что за хрень? — рычит он. — Что, черт возьми, ты имеешь в виду… Этот ублюдок мог еще и заразить меня вдобавок ко всему остальному? Она поднимает глаза, твердо встречая его пристальный взгляд. — Да, это возможно. Мы также запросили образец крови у твоего нападавшего, и если он окажется чистым, мы сможем немного успокоиться. Но на всякий случай все равно стоит быть начеку. Не стоит рисковать в таких случаях. Бакуго резко выдыхает и пытается не обращать внимания на то, как трясутся его плечи. Черт, это должно было закончиться. Сталь получил свой гребаный час и заплатил за него, и все должно было закончиться. От ярости у Бакуго трясутся руки. Но так или иначе, Сталь, возможно, все еще не закончил сеять хаос в его теле. Возможно, никогда не закончит. Кацуки не притворяется, что много знает о ЗППП, но он знает, что такое дерьмо, как ВИЧ, портит жизнь, что оно, вполне вероятно, никогда полностью его не оставит. Блять. Сталь будет течь по его венам до конца его гребаной жизни. Бакуго рад, что за последнее время пил только воду, потому что в противном случае, он уверен, его бы стошнило в этот самый момент. Вместо этого он просто опускает взгляд на свои колени, где его руки сжимают жесткие больничные простыни с такой силой, что костяшки пальцев белеют. Он свернет шею этому ублюдку, если когда-нибудь снова его увидит.

***

Изуку кажется, будто большую часть дня он провел под водой. Слова кажутся невнятными, спутанными, зрение никак не может сфокусироваться, он чувствует тошноту, как будто проглотил слишком много морской воды. Он не может заставить себя собраться. Он чувствует, что не может нормально дышать. — Изуку, мальчик мой, — голос Всемогущего, как и все остальное, доходит до него лишь через несколько секунд. Изуку моргает и медленно поднимает голову, чтобы посмотреть на своего наставника и кумира. Ясный взгляд Всемогущего вмещает так много, слишком много: Изуку может видеть боль, страх, и все это слишком обнажено, слишком много… — Мне очень жаль, — говорит Всемогущий. Он знает. Конечно, он знает, очевидно, это просто… Нижняя губа Изуку дрожит, он пытается выдавить из себя слова. Но… ничего не выходит. Глаза Всемогущего наполняются тревогой, он протягивает свободную руку, но затем останавливается, колеблясь, и Изуку клянется, что видит, как дрожит его рука. Всемогущий кладет ладонь на его плечо, выглядя неуверенно, но испытывающий облегчение, когда Изуку не отстраняется от прикосновения. — Ты в порядке? — спрашивает он тихим голосом, слишком тихим. Изуку пытается ответить, пытается сказать: «Я не знаю», но единственный звук, который вырывается, это прерывистое рыдание, наполненное горем. Он хочет остановиться, остановить слезы, которые уже льются из глаз и оставляют дорожки на щеках, потому что, черт возьми, он не имеет права плакать. Не тогда, когда не он тот, кто пострадал, не когда… — О, мальчик мой, — говорит Всемогущий и медленно, но уверенно обнимает Изуку, притягивая его ближе. — Мне очень, очень жаль. — Он прижимает ученика к своей груди, его объятия нежные, но крепкие. — Мне так жаль. Изуку не может отдышаться, ему кажется, что он задыхается. Но каким-то образом между всхлипами вырывается слово… — Почему? И это звучит так надломлено, по-детски и глупо, но… — Почему? — Изуку повторяет, задыхаясь. — Я не… я не понимаю. Почему… зачем кому-то… Руки Всемогущего сжимаются вокруг него, одна из них поднимается, чтобы погладить его по волосам — маленький жест утешения. — Почему? Кажется, это единственное, что он может сказать. — Я не знаю, мальчик мой, — признается Всемогущий, его голос звучит так грустно и потерянно, и если Всемогущий потерян, то как Изуку вообще должен это понять, каким образом… — Я не знаю. Изуку просто прижимается к своему наставнику и рыдает.

***

— Мы не можем быть уверены, что это был единичный инцидент, — говорит Недзу им четверым, выражение его лица нечитаемо, но тон суровый. — Мы решили усилить меры безопасности. Ученики должны оставаться в общежитии на выходные, — он наклоняет голову, почти извиняясь, когда говорит: — Я знаю, что встреча с родителями… — Все в порядке, — говорит Момо, ее голос такой усталый. Как и у всех остальных. — Мы… мы понимаем, что это к лучшему. Остальные кивают. Изуку думал о том, чтобы попросить отпустить его домой. Он хотел провести ночь, свернувшись калачиком на коленях у матери и снова прижимаясь к ней, как ребенок. Он определенно чувствует себя ребенком. Но в то же время… он не хочет покидать своих одноклассников. Не с такой открытой незаживающей раной, как нападение на Каччана. Это грызет его изнутри — мысль о том, что что-то может случиться с одним из них, с любым из них, в любое время. Что-то настолько ужасное… Он не хочет сейчас быть вдали от них. Изуку не знает, действительно ли школа обеспокоена их безопасностью, или, возможно, как и он, они просто хотят быть уверенными в том, что их ученики в безопасности в стенах Юэй. Они проводят ночь, свернувшись клубком на одеяле Момо: ее кровать достаточно большая, чтобы вместить их всех, пусть и с трудом. Изуку сжался у изножья кровати, подтянув колени к груди. Киришима лежит на правом краю, глядя на остальных. Момо находится с другой стороны, ближе к середине, копируя позу Киришимы. Токоями сидит недалеко от Изуку, опираясь на стойку кровати и подложив под спину подушку. Его подбородок склонился к груди. Никто из них не смог найти в себе сил поговорить с одноклассниками. Большинство из них все равно не бодрствуют так поздно. Они не планировали оказаться в одной постели. Но приняв душ и переодевшись, мальчики не захотели расходиться. Поэтому вместо того, чтобы идти по своим комнатам, они просто постучали в дверь Момо. Она впустила их без вопросов. Они говорили тихо, завуалированно, но на самом деле ни о чем. Никто из них не мог заставить себя уйти. И теперь они здесь, теснятся и притворяются, что засыпают. Как будто они смогли бы это сделать. Для Изуку это долгая, ужасная ночь, полная прерывистых снов. Но присутствие друзей делает ее хоть немного терпимей.

***

Это нелепо, Бакуго знает, что это так, но когда Исцеляющая девочка входит в дверь, его охватывает какой-то детский, иррациональный страх. Проснуться утром в больнице казалось чем-то нереальным. Это не было похоже на пробуждение после операции. Бакуго проснулся с болью в животе и в суставах, особенно в пояснице, покрытый потом, и он просто… Знал. Знал, что его трогали руки другого человека, знал, что с него содрали одежду и лишили его силы, знал, что его изнасиловали. Но это кажется отчасти отстраненным. Как некий факт, витающий в воздухе. С другой стороны, все его тело тоже чувствует себя немного разобщенным, как будто его качает взад и вперед волнами, в то время как Бакуго остается неподвижным. Или, может быть, все наоборот. В любом случае, все его тело ощущается чужим, инородным, чего быть не должно. Единственная реальная связь, которую он чувствует с собой и произошедшим — жгучая боль от травм. Вот почему как только он видит Исцеляющую девочку, какая-то часть него впадает в панику. — Привет, Бакуго, — говорит она, ее голос звучит как обычно, только устало, очень, очень устало. — Как ты себя чувствуешь сегодня? — Хреново, — огрызается Бакуго. — Как еще я могу себя чувствовать? Исцеляющая девочка задумчиво хмыкает. — Я прочитала твою медицинскую карту. Учитывая, что ты хорошо отдохнул ночью, у тебя должно хватить сил, чтобы я залечила большинство травм. Твоему плечу и колену, возможно, потребуется еще день-другой, если мы не хотим переусердствовать, но я могу позаботиться обо всем остальном. Это совершенно иррационально, Бакуго это знает. Он хочет поправиться, правда. Он хочет выбраться из этой гребаной кровати, из этой гребаной больницы и просто вернуться в школу, где он должен быть. Но какая-то нелогичная часть него напрягается и раздражается при мысли об исцелении. Царапины и синяки на его бедрах и спине, следы укусов на шее и плечах, порезы на животе и лопатках, боль — все это доказательство. Доказательство того, что то, что с ним случилось, было реальным. Было осязаемым. Он не хочет оставаться с вещами, которые только у него в голове. Потому что как тогда Бакуго с этим справляться? Если это не физическая боль, которую можно постепенно излечить, то как он должен… Бакуго делает глубокий судорожный вдох. Он ведет себя неразумно. Он знает. Так что он собирается смириться и позволить старушке излечить его. Он может это сделать. Все в порядке. Это ничего не значит. С ним все в порядке.

***

Бакуго хочет, чтобы Сталь был быстрым и жестоким. Он хочет, чтобы это поскорее закончилось. И, может быть, если это будет больно, только больно, он сможет убедить себя, что это не так уж ужасно, чтобы с этим не справиться. Сталь, похоже, не заинтересован в услужении. На этот раз, когда он наклоняется и целует его, Бакуго отказывается открывать рот. Ублюдок все еще просовывает язык сквозь сомкнутые губы, но вынужден остановиться перед барьером из зубов. Он просто смеется, ничуть не смущаясь, прежде чем медленно покрыть поцелуями его лицо, шею и плечи, покусывая и посасывая. — Убери от меня свой рот, ты, отвратительный, мелкий… — Бакуго обрывает себя воплем безысходности. Металл вокруг пальцев Стали продолжает деформироваться, снова превращаясь в когти с острыми кончиками, а затем вновь в тупые ногти. Коготь оставляет неглубокую царапину на внутренней стороне бедра. Бакуго начинает чувствовать головокружение. Он не знает, от боли ли это, или от потери крови, или от того факта, что он, кажется, не может дышать. Когда член Стали прижимается к нему, Бакуго не готов к этому, слишком поглощенный попытками уйти от рта и пальцев Стали. Он дергается, пытаясь сбросить его, но хватка на нем слишком крепкая. — Отвали от меня! — рычит Бакуго, не обращая внимания на то, что близок к истерике. Сталь просто улыбается ему сверху вниз и медленно входит. Бакуго чувствует каждую гребаную секунду этого. Кожа цепляется за кожу, тянется и горит, и на ужасный момент Бакуго думает, что так будет продолжаться все чертово время. Затем Сталь резко подается вперед, полностью погружаясь в Бакуго, и тот кричит, когда боль пронзает поясницу. Это слишком много и быстро, даже с учетом подготовки, которую Сталь проделал. Крик боли Бакуго переходит в другой: — Я разнесу твою гребаную башку! Сталь только смотрит на него, эта удивленная ухмылка и ужасные серые глаза пригвождают его к земле так же сильно, как и его путы. Бакуго ничего не может сделать, кроме как лежать и чувствовать, как член Стали полностью входит в него, и струйку крови, стекающую по бедрам. Злодей движется назад, медленно, так неестественно, ужасно неторопливо, прежде чем снова толкнуться вперед. Бакуго дергается от этого движения, запястья больно скручиваются. — Блять! — кричит он, зажмуривая глаза, чтобы не потекли слезы. — Отвали от меня! Он пытается отбиться, вырваться из чужих рук, но чувствует, как член злодея двигается внутри него, и это кажется таким неправильным, отвратительным и болезненным… Сталь откидывает голову назад и издает долгий, низкий стон. И нет. Нет. Бакуго так просто не оставит это... Он отчаянно пытается оказаться где-нибудь в другом месте. Где-то в безопасности. Пытается отстраниться от происходящего и подумать о чем-нибудь другом. О чем угодно. О школе, о геройстве. О солнечном свете, смехе, запахе стирального порошка и рыжих волосах. Но Сталь не позволяет ему. Он поддерживает неровный ритм и не позволяет Бакуго привыкнуть к какой-либо одной скорости или углу проникновения. Он сжимает его бедра достаточно сильно, чтобы оставить синяки, а затем вонзает когти в кожу. Он царапает спину, хватает за бедра и щиплет кожу Бакуго, держа его на грани боли и неопределенности. Несколько раз Бакуго чувствует, как его простату снова задевают, и он паникует, думая, что Сталь снова попытается довести его до оргазма. Но тот никогда долго не остается в одной позе и, кажется, не заинтересован в каком-либо удовольствии для Бакуго. Это единственный плюс, который Бакуго может найти в данный момент. Поскольку отвлечься не получается, Бакуго цепляется за гнев внутри себя, игнорируя яму стыда и отвращения в животе, и обрушивает на Сталь все известные ему проклятия и оскорбления, угрожая ему всеми возможными видами смерти, которые только может вообразить. Он едва понимает, что говорит. В любом случае это не так уж и важно. Ведь в конце концов Бакуго все еще здесь, его насилует психопат, и никто не придет, чтобы спасти его. Он даже не уверен, что это имело бы какое-то значение, если бы кто-то это сделал. Ему хочется извергнуть собственные органы, каждое растяжение и толчок кажутся такими отвратительными и унизительными. У него сводит желудок, когда он чувствует, как этот психопат двигается внутри него, облегчая путь благодаря крови Бакуго. Бакуго инстинктивно понимает, что после этого он никогда не будет чистым. Никогда не сможет смыть прикосновения Стали. Одна из рук злодея медленно начинает скользить вверх по его груди, и толчки замедляются, на мгновение становясь более вялыми, когда он останавливается на шее Бакуго, нежно обхватывая ее. Бакуго напрягается, после чего вздрагивает, поскольку это только усиливает ощущение Стали внутри. — Представь, — говорит злодей, его голос глубокий и приторно-сладкий, словно он шепчет нежные слова на ухо возлюбленному, — каково будет, когда твои товарищи-герои узнают, что здесь произошло, — звук, который издает Бакуго, сдавленный и полон боли. — Представь, каково им будет узнать, что самый выдающийся ученик самой лучшей школы был лишен гордости и изнасилован каким-то второсортным злодеем. Интересно, что они тогда подумают о тебе? Бакуго думает, что он снова захлебывается грязью. Все, что он может выдавить из себя, это короткое: — Заткнись. Сталь продолжает, словно не слыша его. — Интересно, что они подумают о себе, когда узнают? Думаешь, они испугаются? В Бакуго вспыхивает гнев, яркий и знакомый, и он цепляется за него, прежде чем тот успеет ускользнуть вместе с остатками его достоинства. Он с вызовом смотрит на злодея. — Если ты так думаешь, — усмехается он, — тогда ты идиот. Сталь, однако, кажется невозмутимым и просто продолжает ухмыляться, когда его движения внезапно набирают скорость. — Что ж, посмотрим. Бакуго пытается удержать эту нить гнева, он пытается. Но в конце концов та ускользает из его рук вместе с любым чувством контроля и самоуважения. И постепенно Бакуго начинает чувствовать, как усталость и беспомощность поглощают его, и все, что он может сделать, это повернуть голову и попытаться продолжать дышать (безрезультатно), пока Сталь продолжает трахать его. — Что случилось? — спрашивает злодей со смехом в голосе, протягивая руку и притягивая Бакуго за подбородок к себе. — Ты притих. Только не говори, что тебе скучно. Бакуго рычит на него, но это не звучит уверенно. Он просто хочет, чтобы все это поскорее закончилось. И довольно скоро, после еще нескольких порезов и синяков, и ужасного, мучительного ощущения чужой плоти, вонзающейся в него, Сталь замирает от последнего толчка и вздрагивает. У Бакуго едва есть секунда, чтобы подготовиться, прежде чем тепло разливается внутри него. Ощущения кажутся гротескными. На секунду его переполняет отвращение, и он уверен, что нарушит данное себе обещание и прямо сейчас разрыдается, потому что это кажется таким неправильным. Как будто его опустошили, и единственное, что осталось, это Сталь. Злодей наклоняется и прижимается губами к губам Бакуго еще раз. Поцелуй грубый, медленный, мерзкий, Бакуго думает, что его сейчас стошнит. Злодей прерывает поцелуй почти с сожалением. — Жаль, что у нас нет больше времени, — говорит он, и желудок Бакуго сжимается, когда его охватывает паника. Нет, все кончено, верно? Так должно быть. Должно... — Представь, что я мог бы сделать с тобой за неделю или две. Держу пари, я мог бы заставить тебя так красиво умолять. Бакуго просто зажмуривает глаза и отворачивает голову. Все кончено. Так должно быть. Сталь просто должен встать и уйти. И он уйдет. Так и будет. А Бакуго… Бакуго останется, чтобы его кто-нибудь нашел. Он не знает, что чувствует по этому поводу. Он слишком устал, чтобы думать об этом. Кажется, что за пределами этого момента не существует ничего другого. Кроме ощущения спермы Стали в заднице. Кроме ощущения себя использованным и маленьким. Ощущения, будто кто-то взял стальную мочалку и скреб его внутренние органы, пока от них не остались лишь кровавые обрубки. Его трясет. Он больше не может смотреть на Сталь. Он не может. Рука проводит по его волосам, и Бакуго вздрагивает. Пожалуйста, пожалуйста, просто пусть это закончится… Боль внезапно пронзает Бакуго, над ним раздается приглушенный крик, и внезапно Сталь исчезает. Бакуго резко открывает глаза, потому что он должен быть уверен, он должен знать… Деку стоит перед ним. Чертов Деку из всех людей, лицом к лицу со злодеем, который теперь не внутри него и медленно встает. Бакуго откидывает голову назад, даже когда слышит, как к нему приближаются другие. Все кончено.

***

К полудню он должен был выбраться из этой адской дыры. По словам врача, поскольку Исцеляющая девочка залечила его травмы, остается лишь ждать восстановления и следить за возможными инфекциями. А потом Бакуго как идиот устроил истерику в чертовом душе. Он… он не хотел навредить себе. Это не так… он не такой… Блять. Просто… Это был первый настоящий душ, который он принял после нападения, и он всего лишь мылся, пытаясь избавиться от ощущения Стали на коже. Но это не сработало. Потому что, даже когда он до крови натирал свою кожу, он все еще чувствовал его, словно призрачное прикосновение под своей плотью, и он просто хотел, чтобы тот исчез, исчез, исчез… Вся эта история с раздиранием ногтями его рук в клочья была ненамеренной. Он даже не осознавал проблему, пока не посмотрел на свои руки и не увидел, сколько на них крови. Скрыть это было не так-то просто. Доктор осмотрел его раны, перевязал их, а затем сказал Бакуго, что он останется на ночь для наблюдения. Бакуго чуть не взвыл от досады и гнева, потому что нет, нет, нет, нет, нет, нет, ему не нужно быть здесь, от этого становится только хуже! Ему едва удается вести себя как нормальный человек, а не как раненое животное, но его тупоголовому врачу, похоже, все равно. Она просто дала ему лекарство от боли, от которого он провалился в сон на следующие несколько часов. Вечер прошел как в тумане. Он знает, что его родители вернулись и что они волнуются, но не может вспомнить, говорил ли он им что-нибудь. Но именно в это время, когда мир вокруг продолжает то проясняться, то тускнеть снова и снова, он дрейфует между сознанием и забытьем, когда слышит: — Пошла ты! Это определенно его мама. — Миссис Бакуго, пожалуйста, — говорит доктор (Бакуго понятия не имеет, когда она здесь появилась), ее тон уже не такой нудный и официальный. — Я просто говорю, что было бы разумно рассмотреть… — Моему сыну не нужна чертова психиатрическая клиника, — выплевывает его мама. Вялый разум Бакуго на мгновение замирает. Когда до него доходят слова, его охватывает отдаленная паника. Психиатрическая клиника… они хотят поместить его в психушку? — Ему нужна поддержка и его семья! — продолжает мама. — А вы предлагаете запереть его, как гребаного психопата? Из-за того, что кто-то другой сделал с ним?! Нет, я не собираюсь рассматривать это дерьмо! — Мицуки, пожалуйста, успокойся, — говорит его отец, чей голос едва слышен на фоне напыщенных криков матери. — Ваш сын навредил себе, — говорит доктор, в ее голосе слышится разочарование. — Он имеет дело с трудными и эмоционально разрушительными вещами. Это… если это признак того, что будет дальше, тогда он может представлять опасность для себя. Клиника могла бы обеспечить лучшую безопасность и… — Мне. Все. Равно, — шипит его мать. — Мы не бросим сына в психушку только потому, что он выздоравливает после… Она прерывает себя резким вдохом. — Просто залечите его физические раны. Это ваша гребаная работа, — выплевывает она. — Об остальном мы позаботимся сами. Доктор мгновение молчит. — Это ваше решение, — говорит она. — Я только советую быть осторожней при его принятии. Потому что все будет намного хуже, если мальчик нанесет себе непоправимый вред. — Мы с этим разберемся, — говорит отец, его голос намного тверже, чем обычно. — Спасибо за совет, доктор Микоса. Бакуго хочет полностью проснуться, хочет сказать им, что ему не нужна гребаная психушка, что с ним все в порядке, и он может сам разобраться со своими чертовыми проблемами. Но он уже чувствует, что возвращается в бессознательное состояние, и не может найти в себе физических сил бороться с этим. Но когда дверь закрывается и звуки снова начинают искажаться и приглушаться, ему кажется, что он слышит мужской плач. Однако он не может быть уверен.