Любовь – это обещание

1364 год, ноябрь. Шотландия. Провинция Кейтнесс В капелле было тихо и пусто. Светловолосая девушка сидела на первой скамье перед алтарём, опустив лоб на переплетённые пальцы, – в позе, близкой к молитвенной. По крепости ходили слухи, что Господь излечил недуг разума молодой госпожи Майклсон, а потому теперь она непрестанно посвящала утро и вечер молитве. Каролина не молилась. Девушка все ещё не верила в существование ни одного из богов, но, даже если бы она допустила подобные мысли, с чего кому-то из них внимать молитвам живого мертвеца? Капелла была местом, где никто не решился бы потревожить её, а потому Каролина приходила сюда, чтобы думать и дышать. Практики, которым научил её Клаус за прошедший год, включали в себя разные способы дыхания, но все они имели одну цель: успокоить эмоции и очистить мысли. Девушка находила некоторую иронию в том, что когда-то именно она попросила уезжавшего в очередное путешествие Коула разузнать о способах борьбы с яростью, которые могли существовать в других культурах. Младший из деверей вернулся с востока с несколькими предложениями, и дыхательные упражнения лучше всего помогали Клаусу. Каролина же, не нуждавшаяся в подавлении агрессии, прежде не использовала их. У неё было много времени, чтобы обдумать своё положение и состояние. Весь прошедший год Каролина честно исполняла роль хозяйки ключей, принимая по мере необходимости помощь Ребекки, но в целом взяв на себя все обязанности. Её день имел строгий распорядок, а в крепости её теперь знали, пожалуй, лучше прочих членов семьи. Каролина завоевала уважение местных, благодаря широким познаниям в лечении травами, раздаче милостыни и еды, богобоязненности и, как ни странно, молчаливости. В отличие от её деятельности, тесно связанной с жизнью общины, оценить масштаб усилий, приложенных Клаусом и Элайджей, жителям крепости было непросто. Только спустя год, когда был собран очередной урожай, а амбары к зиме заполнились не только за счёт работ на полях, но и благодаря своевременным и дальновидным закупкам, стало понятно: молодые правители оказались куда более опытными, чем можно было предположить, и, возможно, их правление сулило не столь мрачные перспективы, как того опасались здешние люди. Коул уехал, едва начал таять снег по весне, и Каролина не раз задумывалась, было ли это связано с ней. За всю прошлую зиму девушка множество раз бросалась на деверя в приступе неконтролируемой агрессии. Она полностью теряла связь с реальностью, а приходила в себя либо от сильного удара, либо намного позже – в собственной постели. Несколько раз их разнимали другие члены семьи, но зачастую Коул просто брал верх в жестокой рукопашной схватке, а Каролина позже не знала, куда деть себя от стыда. К счастью, внушение, применённое к жителям крепости, продолжало действовать, и никто из них не обращал внимания на странные выходки молодой хозяйки. Однако её собственному спокойствию это способствовало лишь отчасти. Девушка не находила в себе сил извиниться перед деверем, с одной стороны, потому что ей было слишком стыдно за потерю контроля, с другой – потому что она подозревала, что Коул провоцировал её намеренно. В то время как Клаус учил её успокаивающим дыхательным техникам, Коул словно предлагал выплеснуть ярость. Но та не уходила, и, возможно, молодой человек разочаровался в собственном подходе. А может, он отправился на поиски чего-то, что могло ей помочь. Не исключала Каролина и сценария, при котором Коул просто решил уехать, пока ситуация не утрясётся сама собой. Это тоже было вполне в его духе. Чуть менее сложными ощущались отношения с остальными членами семьи. За весь год, если только это не были вопросы, связанные с её ролью хозяйки ключей, девушка не разговаривала с родными. Её пределом был обмен короткими репликами с Клаусом в их спальне, но стоило Каролине выйти за дверь, как её сковывала нерешительность. Отсутствие хоть какого-то контроля над эмоциями вынуждало девушку быть чрезмерно осторожной, поэтому она предпочитала избегать диалога по мере сил и, в конце концов, отдалилась от родных настолько, насколько это вообще было возможно. Ребекка, казалось, приняла это с пониманием. После нескольких неудачных попыток завязать общение, закончившихся истериками и нервными срывами, девушка перестала навязывать сестре своё общество. Что же касалось Элайджи... если бы Каролина не избегала его так активно, то, пожалуй, посчитала бы, что он сам её избегает, – настолько редко молодые люди вообще пересекались в течение года. Её все ещё преследовали приступы, которые девушка именовала «замещением реальности». Всполох огня в камине, стук кузнечного молота, шипение раскалённого железа в воде или чей-то крик – любой из этих ключей мог повернуться в замке её памяти, запирая сознание в ловушке прошлого. Каролина старалась запоминать все возможные ключи, потому что заметила: бороться с приступами проще, если она заранее готова к их возникновению. Если Клаус или Ребекка оказывались поблизости, то помогали девушке вернуться в реальность. За год Каролина стала лучше контролировать эмоции. Сложнее всего было работать с яростью, и советы мужа оказались спасительным плотом, на котором держалась эмоциональная стабильность девушки. Клаус научил её находить пространство между импульсом и действием. Теперь, стоило Каролине разозлиться, она не бросалась на противника сразу же, а заставляла себя застыть, обдумать произошедшее и осознать, что угрозы не было. В отсутствие страха инстинкт самосохранения девушки превратился в жестокого зверя, и ей ни на мгновение нельзя было забывать об этом. С чем Каролина так и не научилась справляться, так это с прикосновениями. Она могла касаться других сама и часто делала это, когда общалась со слугами и жителями замка, когда лечила людей и воспитывала детей, но все эти короткие прикосновения воспринимались разумом, как часть рабочих обязанностей. Они не имели личного окраса и, возможно поэтому, проходили бесследно. Чего нельзя было сказать о реакции девушки, если кто-то пытался прикоснуться к ней. Независимо от намерения. В лучшем случае Каролина отстранялась, одёргивала руки или и вовсе отходила от собеседника, в худшем – атаковала. Неизвестно, скольких людей она бы покалечила, если бы не практики Клауса. Со временем жители замка заметили, что молодая хозяйка не терпит прикосновений, и сами стали минимизировать этот вид контакта. Каролина предпочитала не гадать, что они о ней думали. Так же, как и замещение реальности, реакция на прикосновения была рефлексом, основанным не на страхе, но на десятилетиях памяти о нем. Девушку безмерно раздражал тот факт, что она не боялась прикосновений, но не могла перестать дёргаться от них. Если контроль эмоций был знакомым злом, с которым семья уже сталкивалась в первые годы после обращения, и нынешняя ситуация воспринималась Каролиной весьма похожим образом, то проблема с прикосновениями была чем-то совершенно новым. Девушка не знала, как бороться с этим. Время утренней молитвы подошло к концу, и Каролина медленно поднялась со скамьи. Отороченный мехом высокий ворот платья полностью закрывал шею девушки. Туго затянутая спереди шнуровка позволяла ей одеваться без помощи слуг и риска чужих прикосновений и постоянно напоминала о наличии одежды, что помогало во время приступов замещения реальности. Платье было простым, невзрачным – из темно-серой шерсти, без вышивки и украшений. Накинутый поверх и застёгнутый на плече клетчатый тартан имел серые, коричневые и тёмные оттенки. Руки были спрятаны под кожаными перчатками. Завтрак проходил в тишине. В воздухе висело едва заметное напряжение. Девушка винила в этом себя. Если поначалу семья старалась не тревожить её хрупкое спокойствие, то со временем это превратилось в мрачную традицию. Как будто в сыром и промозглом замке было недостаточно уныло. За год Каролина исчерпала свой колодец ненависти, – она была слишком стара, чтобы инфантильно продолжать поддерживать этот огонь, не приносивший ни капли тепла. Элайджа называл способность невестки прощать её величайшим даром. Он считал это силой, однако сама она чувствовала слабость. Как будто ей не хватало духа ненавидеть. Как будто те ярость и боль, что она пережила в пещере, были слишком незначительными на фоне её многовековой любви к семье. Каролина не знала, как ей любить родных, не преуменьшая собственные страдания и в то же время, как жить с собой, не утонув в бездне саморазрушения. Она давно простила каждого из них. Воспоминания Клауса и слова Ребекки не оставили иного выбора. Но девушка не находила в себе сил первой начать строить мост через пропасть, пролёгшую между ними. С мужем было проще, – он понимал. Казалось, он осознавал её чувства раньше, чем она сама успевала их сформулировать. Поэтому Каролине не нужно было говорить Клаусу о прощении, – она видела это знание в его тёплых серых глазах. В один из длинных, тёмных вечеров, когда супруги играли в шахматы после ужина, девушка никак не могла сосредоточиться. Её мысли то и дело возвращались к последним строкам письма Романы, прочитанного год назад. Подруга сказала ей сделать два выбора. С одним Каролина справилась, а вот другой до сих пор вынуждал её размышлять. «Memento propositum». Эта фраза была отнюдь не случайна. В контексте письма, несомненно, подобное выражение звучало довольно просто, но смысл, вложенный ведьмой, лежал куда глубже. Однажды девушка рассказала подруге о концепции вечности, которую Майклсоны придумали в первый век жизни. Это было время, когда они только начали осознавать собственное бессмертие. Люди вокруг рождались и умирали, королевства сменяли правителей, расширяли и теряли территории. Во всем мировом хаосе, казалось, только члены семьи оставались неизменными и, конечно же, их это пугало. В те годы Элайджа нашёл где-то на территории Италии работы римских авторов, и его зацепила фраза «Respice post te! Hominem te memento!». Плутарх описывал традицию, по которой полководцу, возвращавшемуся в Рим с триумфом, раб, стоявший за его спиной, шептал эту фразу на ухо. Смысл был в том, чтобы в момент наивысшей славы напомнить полководцу о реальности и не дать ему зазнаться. В философии стоиков прослеживались похожие размышления. Через призму смерти, они напоминали людям о жизни и призывали не откладывать её на потом. Идея вызвала интерес и обсуждения среди членов семьи, но камнем преткновения стала смерть. Тогда Элайджа предложил каждому подумать, какой философии стоило придерживаться их семье. Было вынесено пять предложений и, в конце концов, все пять легли в основу концепции вечности Майклсонов. Memento Vivere. Memento Propositum. Memento Mutare. Memento Experiri. Memento Amare. Первое предложила Ребекка. Когда теряла вес угроза смерти, сама жизнь могла со временем стать пустой и бессмысленной. Это был призыв не просто существовать, а жить осознанно, творить и чувствовать. Призыв оставаться людьми даже в бессмертии. Её простые слова нашли отклик в сердцах всех членов семьи. Вторая фраза принадлежала Финну. После побега из дома он надолго потерял себя, и в отсутствие смысла жизни, бессмертие ощущалось настоящим адом. Каждому из них нужна была цель, некая миссия, что придала бы ценность бесконечному существованию. У Каролины эта цель была, поэтому слова деверя глубоко задели её душу. А вот нашёл ли до встречи с охотниками свой смысл жизни Финн, девушка сомневалась до сих пор. Третье предложение принадлежало Элайдже. Именно неизменность членов семьи в стремительно менявшемся мире в те времена пугала молодых людей. Возможно поэтому мужчина искал ответ в изменении. Его фраза должна была напоминать им, что меняться, принимать изменения в себе и других – значит оставаться живым. Членам семьи не следовало бояться того, как исказит вечность их форму до тех пор, пока все они готовы принимать друг друга. Это чем-то напоминало идею принятия смерти в её отсутствие. Принятие смерти некого прежнего «я» ради ментального роста. Четвертую фразу произнёс Коул. Гедониста по натуре, его больше всего беспокоили пресыщение и скука, которые неизбежно несла за собой вечность. Слова молодого человека были призывом постоянно искать новый опыт, учиться, путешествовать, чувствовать, удивляться и оставаться открытыми миру. Последнее предложение внесли Каролина и Клаус. К тому моменту всем им не раз пришлось испытать горечь утраты. Никакие связи не длились достаточно долго. Люди умирали, простые бессмертные – тоже. Иногда казалось, что одиночество станет вечным спутником всех членов семьи кроме Клауса и Каролины. Слова супругов были призывом для родных не закрывать своё сердце, а продолжать любить и формировать новые связи, несмотря на неизбежную боль потерь. Для бессмертных это был акт величайшего мужества. Романе очень понравилась концепция вечности Майклсонов. Особенно завораживающим она находила то, что, несмотря на единую идею, каждому из них удалось внести характерную лепту в своё предложение, и именно вместе они формировали прекрасную, полноценную философию бессмертия. В своём письме ведьма решила напомнить Каролине о необходимости иметь смысл жизни. Девушка поражалась тому, насколько точно Романа угадала, в чем больше всего будет нуждаться подруга после возвращения к семье. Возможно, сказывался её богатый жизненный опыт. Мысли об этом заводили Каролину в довольно мрачные уголки сознания, поэтому она старалась особенно не размышлять о прошлом ведьмы. Memento Propositum. Девушка думала об этом весь год. Её целью с первых дней обращения стала защита семьи. Казалось, с момента, как волки напали на её деревню, судьба Каролины была предрешена. Каждый шаг, каждое принятое решение вели к этой цели. И она хорошо справлялась. Столетиями. Но вот прошло почти четыре сотни лет. Её родные – сильнейшие существа в мире. Возможно, единицы ведьм вроде Романы, если где-то вообще ещё существуют такие старые и могущественные ведьмы, могут представлять для них угрозу. И Майкл, конечно же. Но членам семьи больше не нужна её помощь и руководство, чтобы вовремя сбегать от него. Они успешно скрывались от отца даже в те годы, когда активно искали её по всей Европе. Действительно ли они нуждались в её защите? Каролине было больно думать об этом. Смысл её жизни на глазах рассыпался и просачивался сквозь пальцы тонкими песчинками, и девушка не видела никакого способа удержать его. Она была не нужна. Они справлялись без неё. Воспоминания Клауса стали достаточным тому доказательством. Каролина взялась за работу жены управляющего просто потому, что это имело хоть какое-то значение. Не для неё, а для жителей крепости. Но эта кратковременная цель никак не могла заменить девушке смысл жизни, который вёл её веками. Ей нужна была другая цель. Что-то глобальное, что-то очень важное, личное для неё и в то же время полезное для кого-то в семье или для мира. Высший замысел. Каролина могла опереться на слова мужа о том, что он нуждается в ней, но ей не хотелось жить ради кого-то другого. Это была зависимость, куда более страшная, чем решение пить только кровь Клауса. – О чем задумалась? – ворвался в размышления девушки голос мужа, и она вдруг осознала, что совсем не обращала внимания на доску и уже какое-то время просто молча смотрела в пол. – О письме Романы, – вполне честно ответила Каролина. – Расскажешь? Губы девушки едва заметно дрогнули, как будто она пыталась приподнять их уголки. – Ты терпел целый год, чтобы задать этот вопрос. – Это много или мало? – с открытой улыбкой уточнил Клаус. В груди Каролины разлилось тепло. Их диалоги, как правило, были немногословными, но этого хватало для понимания. Девушка подняла взгляд и послала мужу короткий мысленный образ, в котором объевшийся Коул объявлял, что «это было уже слишком много». Клаус рассмеялся. Он пытался научиться передавать воспоминания без контакта, но пока безуспешно. Каролина не рассказывала мужу обо всех развитых ею способностях. Для этого не было особого повода. Теперь ей не нужен был контакт ни для создания сна, ни для проникновения в него, ни для передачи воспоминаний. Девушка долго не тренировалась, но до возвращения эмоций, дистанция, с которой она могла передавать воспоминания, составляла не меньше расстояния между самыми дальними точками замка Бро. Её влияние на сны стало более глобальным, а также Каролина научилась обманывать сознания людей иллюзиями в реальности. – Романа напомнила мне о нашей концепции вечности. Клаусу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем речь. – Той, что мы придумали в двенадцатом веке? Девушка кивнула. Мужчина откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе. Серые глаза заволокло дымкой задумчивости. Он ничего больше не спрашивал. Возможно, вспоминал тот далёкий вечер, когда они придумали свою философию, а может просто давал ей пространство для размышлений. Молчание между ними уже не было заполнено пустотой и отчуждением, как год назад. Теперь в нем ощущалось тихое, поддерживающее присутствие. Оно грело душу Каролины, пока девушка обдумывала следующий ход. Наконец, её пальцы поднялись над доской и передвинули слона. Партия продолжилась.

***

– Почему ты не вернул мне медальон? От неожиданности мужчина остановился, прекратив терзать лиру. Звон ещё некоторое время висел в воздухе, пока струна не перестала колебаться. Нельзя сказать, что Клаус плохо играл, однако ему не хватало таланта, чтобы передавать музыкой чувства, как это делал старший брат. Клаус перевел взгляд на жену, словно пытался найти причину внезапного вопроса. Каролина сидела в кресле напротив, задумчиво уставившись на грудь мужчины, где под слоями одежды висел на верёвочке круглый медальон с символами Фрейи. Он вернул ей кольца, украденные ведьмой, но не утренний дар. – Я не был уверен, что ты захочешь его назад, – наконец, осторожно ответил Клаус. Их взгляды пересеклись. – Из-за заклинания? – Да. Заклинание слежения, наложенное на медальон и связанное с его обручальным кольцом. Наложенное не ради защиты, а для контроля в те времена, когда мужчина отказался от человечности. – Его можно снять? Клаус отвёл взгляд в сторону и бездумно пробежался пальцами по струнам арфы. – Только с полным разрушением медальона. В воздухе разлились нежные, тихие звуки, так и не собравшиеся в композицию. Когда последнее эхо смолкло, тишина в помещении показалась более ощутимой, чем прежде. Для Каролины утренний дар был не просто подарком, а символом их брака, как и обручальное кольцо. Когда она изображала молитву в капелле, то по старой привычке тянулась к груди, где теперь висел лишь крест, а под ним не ощущалось того, чего девушка на самом деле хотела коснуться. Одного короткого взгляда на Клауса было достаточно, чтобы понять, что он стыдился своего поступка. Их брак строился на открытости, доверии и равенстве, поэтому Каролина имела право рассматривать то эгоистичное решение как плевок в более чем столетние отношения. Однако, вспоминая то, что ей пришлось пережить именно из-за отсутствия медальона... Если бы Химена не заметила, что утренний дар зачарован; если бы его не отослали с другим человеком; даже если бы Альваро снял его с Каролины и оставил где-то в лагере, как одно из её колец, у этой истории мог быть совсем другой финал. Поэтому девушка не злилась и не обижалась на мужа. Он пытался оценить её эмоции с точки зрения прежней Каролины. Но она не была ею. – Хорошо. – Хорошо? – осторожно уточнил Клаус, снова встретившись взглядом с женой. – Пока он со мной, я буду знать, что ты найдёшь меня. Зрачки мужчины едва заметно расширились. Кажется, только после этих слов он понял, насколько ценным был для неё медальон. Насколько более ценным он стал с наложенным заклинанием. Клаус торопливо стянул с себя тонкую верёвочку, чуть не порвав её в процессе, и положил на стол, чтобы избежать случайного прикосновения. Каролина не нашла в себе сил улыбнуться, но уголки её глаз сощурились в выражении благодарности, и это больше всего походило на улыбку, чем все, что до сих пор видел Клаус.

***

Ледяной ветер свистел между створок деревянных ставень, поднимая тяжёлые гобелены, что отчаянно пытались защитить жителей замка от зимних морозов. Каролина шла по коридору медленным, широким шагом, по привычке прислушиваясь к каждому шороху, и длинный подол её плотного шерстяного платья мерно колебался. Вне собственной спальни девушка никогда не ослабляла бдительности, да и в ней позволяла себе немного расслабиться лишь в присутствии мужа. Шаги Каролины стали короче, а затем и вовсе остановились. В коридоре было пусто, однако вдалеке слух девушки уловил незнакомую мелодию. Точнее всего один тон – чистый и слабый, будто голос человека, который давно не говорил. Он повис среди множества других звуков замка, никем, кроме неё не замеченный, а затем истончился в почти незримую нить звука, готовую вот-вот оборваться. Сердце девушки почему-то замерло. Звук не оборвался. Он словно бы нырнул вниз и вглубь, когда с незнакомого Каролине инструмента сорвалась ещё одна одинокая нота. Ей не нужно было видеть его, чтобы знать, кто играет. Только один человек в этом мире мог парой нот заставить сердце девушки разрываться. Только один человек мог вкладывать в инструмент столь пронзительную печаль, превращая её в красоту музыки. Девушка неуверенно направилась по следу едва слышных нот. Ритм был медленным, как её шаги, и свободным, как дыхание спящего. Элайджа позволял длинным, мучительно прекрасным нотам растворяться в воздухе, превращаясь в слабое эхо, прежде чем брал новые. Музыка несла в себе незримую печаль, повествуя о чем-то, что давно ушло. Перед глазами Каролины, двигавшейся все быстрее, мелькали картины настолько давних лет, что даже память о них заволокло туманом. Звук стал громче. Девушка поднялась в узкий трифорий, замерла у арочного проёма и осторожно выглянула вниз, в главный зал. Перебивая тихое шипение торфа в камине, Элайджа играл на виеле; её изогнутый корпус, словно вторая натура, покоился на его левом плече. Подбородок мужчины едва касался светлого дерева, а пальцы левой руки уверенно изгибались над струнами у грифа. Смычок в правой руке – тонкая, упругая трость, с натянутым пучком конских волос, – неторопливо скользил по струнам. Движение было плавным и бесконечно бережным, будто мужчина не играл, а прислушивался к тихому голосу, дремавшему в дереве, и лишь помогал ему прозвучать. В паузах между нотами чувствовалась недосказанность, передававшая боль по тому, что Элайджа был не в силах сказать вслух. Каролина прислонилась к стене, скрывшись в темноте галереи, и закрыла глаза. Стоило более громкому и высокому звуку повиснуть в воздухе, – кожу под платьем покрывало мурашками. Стоило музыке затихнуть в переходе между нотами, – сердце замирало от горечи. Девушка не заметила, как подняла руку и коснулась груди в том месте, где под платьем ощущался круглый медальон. Она с силой вдавила его в кожу, но физическая боль не заглушила моральную. Лёгкие сдавило железными тисками. Каролина не знала, сколько времени провела в трифории. Музыка стихла, Элайджа ушёл, а она по-прежнему стояла там. Синяк от медальона наливался, заживал и снова синел под плотной тканью платья, но девушка совсем не замечала боли. Та казалась ничтожной, поверхностной. Почему ей было так плохо? Какое-то тошнотворное чувство засело в груди: ни выблевать, ни выплакать. Девушка бездумно смотрела на стену напротив, и не видела ничего, кроме темноты. Мир вокруг исчез, сжался до точки. Звуки затихли, и единственным, что набатом продолжало стучать в голове, был стук её сердца. Не быстрый и не ровный. Такой же неправильный, как она. Как её нелепая и бессмысленная жизнь. Каролина хотела раствориться в окружающей темноте. Слиться с холодным камнем за спиной, ощущавшимся так же, как то, что ныло под её рёбрами. Если бы она вот так исчезла, когда бы они заметили? Как долго бы страдали прежде, чем вернуться к обычной жизни? Возможно, в этот раз всё случится быстрее. Теперь у них был опыт. Возможно, в этот раз её пропажа вызовет не боль, а лишь разочарование и усталость? Ребекка продолжить играть роль хозяйки замка, Коул будет путешествовать, Элайджа – играть в пустом зале. А Клаус... Клаус однажды смирится. Как смирилась она, что больше не увидит родных. Холодная, пустая мысль не пугала и не печалила. Она просто лежала в голове, тяжёлая и неподвижная, как промёрзшая земля за окном. 1365 год, апрель Влажный, тяжёлый воздух конюшни пах навозом, прелым сеном и лошадьми. За деревянными стенами ещё висел холод, но сквозь щели уже пробивался тёплый ветер, принося запахи наступившей весны. Каролина ритмично водила скребком по крупу гнедой кобылы, с удовольствием вслушиваясь в редкое фырчанье, размеренное дыхание животных и перестук копыт по земле. Рядом молча трудился Адэхи. Майклсоны постепенно завоёвывали доверие и уважение местных, а вот незнакомец, прибывший вместе с ними, так и остался таинственным чужаком. Он не был слугой в замке, и в то же время у него не было чёткой роли среди жителей крепости. Он не был мастером какой-либо профессии и не владел языком. Единственными вещами, которые по-настоящему хорошо умел делать Адэхи, были охота и забота о лошадях. Конюх – пожилой одноглазый ворчун, со временем позволил чужаку работать в конюшне, убедившись в том, что тот прекрасно ладит с лошадьми, а его внук, прежде помогавший там, был и рад, что кто-то ещё теперь выгребает навоз. Когда Каролина взялась помогать Адэхи, старик поначалу очень противился, – это была не работа леди, тем более хозяйки замка, однако противиться прямому приказу констебля не мог. Так за последний год в течение каждого дня девушка хотя бы час проводила в конюшне. Она учила Адэхи простым выражениям и словам, которые могли понадобиться ему в повседневной жизни, а иногда они просто молча работали. Сегодня мальчишка – внук конюха – куда-то сбежал, за что явно получит от старика позже, и молодые люди остались наедине. После очередного движения скребком, Каролина приложила ладонь к боку лошади и закрыла глаза, ощущая, как наполняется воздухом пара мощных лёгких. Короткая, жесткая шерсть приятно щекотала кончики её пальцев. С улицы слышалась капель и птичье пение. – Ты не жалеешь о том, что последовал за мной? – тихо спросила девушка на родном языке Адэхи. Её голос, прервавший приятную тишину, повис в воздухе без ответа. Каролина открыла глаза и сменила скребок щёткой. Только когда она продолжила работу, Адэхи заговорил: – Это моя судьба. Он и раньше говорил нечто подобное. В отсутствие эмоций девушке было плевать, но теперь она не могла просто отмахнуться от слов союзника. Как бы Каролина не убеждала себя, что поехать с ней было его выбором, она все ещё чувствовала себя виноватой, что увезла мужчину с собой. – Судьба жить и умереть на чужой земле? – горько произнесла девушка. – Быть похороненным по их, – она кивнула головой в сторону выхода из конюшни, – традициям? Быть навсегда оторванным от духов своих предков? Взгляд голубых глаз пересёкся со спокойными тёмными глазами Адэхи всего на мгновение перед тем, как мужчина отвернулся и зашёл в дальнее стойло. – Мой дух найдёт путь домой, – раздался уверенный молодой голос, – потому что он знает, к чему идёт. – Хотела бы я сказать то же о себе, – едва слышно пробормотала Каролина, не ожидая никакого ответа от собеседника. После нескольких минут тишины, Адэхи покинул стойло, толкая перед собой тачку с навозом, и негромко заметил: – Вам нужно сесть на лошадь. – Я почти каждый день езжу верхом. Мужчина остановился рядом с ней и покачал головой. – Нет, – он пальцем указал на кобылу рядом, – только вы и лошадь. Больше ничего. Каролина невольно нахмурилась. – Ты имеешь в виду без седла? Адэхи кивнул. – И без поводьев. Тут брови девушки поднялись вверх. Она умела ездить без седла, – мужчина научил её этому за годы пребывания по ту сторону Атлантики. И, хотя Каролина помнила, как красиво выглядел Адэхи, сидя на гарцующей лошади и удерживая ладони на бёдрах, у неё самой никогда не возникало потребности научиться ездить без поводьев. – Почему? – уже в спину мужчине, покатившему тачку дальше, крикнула девушка. Он спокойно вышел из конюшни и ответил только вернувшись. Адэхи остановился напротив двери в стойло, где она уже не работала, а просто нетерпеливо похлопывала лошадь по крупу. Руки мужчины легли на пояс, голова опустилась вниз, почти что касаясь подбородком груди. Он задумчиво смотрел на неё из-под бровей, как будто пытался подобрать слова. – Вы управляете... – мужчина сделал неопределённый жест рукой, – всем. Мало доверия. Вам придётся доверять лошади. Иначе не получится управлять ею. Косноязычие Адэхи не мешало ему говорить разумные вещи. Каролина с первых слов поняла, что хотел донести собеседник. Без стремян и поводьев у всадника практически нет контроля над лошадью, и все же ему нужно как-то ею управлять. Взять этот контроль можно не силой, а лишь доверием. Конечно, любой всадник должен подружиться со своей лошадью, но их дрессируют не просто так. Адэхи же, скорее всего, не раз имел дело с дикими жеребцами. Его опыт мог оказаться полезен. Каролина задумчиво кивнула, соглашаясь с собеседником. – Ты научишь меня? Мужчина коротко кивнул. Они начали ранним утром следующего дня, когда до восхода оставалось ещё несколько часов. Девушка предупредила мужа, а тот – сторожевых на воротах, так что, когда молодые люди подъехали к стене крепости, их без лишних вопросов выпустили, несмотря на необычное время суток. На пустоши всадники спешились. Свою лошадь Адэхи оставил пастись, а с кобылы Каролины снял седло и оставил на ней лишь простую узду. Тем временем девушка отвязала и сбросила распашную юбку, скрывавшую под собой удобные шоссы из плотной шерсти и высокие, шнурованные ботинки. Адэхи никак не отреагировал на её шокирующе непривычный вид. После приглашения мужчины Каролина легко и уверенно запрыгнула на голую спину лошади. Под бёдрами ощущалась тёплая кожа, а бока животного ритмично поднимались и опускались в такт спокойному дыханию. Несколько минут Адэхи не двигался, позволяя ей привыкнуть к балансу. Затем он взял кобылу под уздцы и медленно повёл шагом. Первое время Каролина просто позволяла телу раскачиваться, вспоминая давние уроки. Её таз мягко покачивался, повторяя движение спины животного. Езда без седла была девушке знакома, – мышцы быстро вспомнили, что нужно делать, и тело обрело устойчивую, расслабленную посадку. Заметив это, Адэхи освободил от седла и узды свою лошадь, запрыгнул на неё и мягко направил к Каролине. На этом жеребце мужчина преодолел всю дорогу от Вогеры до Кейтнесса, и тот слушался его безупречно. Удерживая руки на бёдрах, Адэхи объехал девушку по кругу, собственным примером показывая ей, как двигаться. Каролина внимательно следила за ногами и корпусом всадника, пытаясь уловить суть. Первая попытка обернулась провалом. Не найдя применения рукам, которые беспомощно повисли в воздухе, девушка слишком сильно сжала бока кобылы ногами. Животное взбрыкнуло. Каролина судорожно ухватилась за гриву, потеряла центр тяжести и грузно рухнула на землю. Короткий приступ тупой боли быстро утонул в волне унизительной ярости. Девушка вскочила с нечеловеческой скоростью, испугав кобылу ещё сильнее, – та бросилась прочь от разгневанного хищника. Пока Адэхи поскакал за ней, Каролина стояла на месте, бессильно сжимая и разжимая кулаки и втягивая носом воздух. Дыхательные упражнения помогли девушке успокоиться. К моменту возвращения мужчины с лошадью, она была готова к новой попытке. В этот раз Адэхи направлял её движения словами, что помогало не больше молчаливой демонстрации. Вторая попытка, третья, четвёртая – все заканчивались одинаково. Каролина пыталась заставить лошадь подчиниться. Она напрягала всё тело, посылая противоречивые сигналы: ноги сжимали бока, спина выгибалась, таз зажимался в попытке удержаться. Лошадь, чувствуя это скованное насилие, отвечала паникой или упрямством – бросалась в сторону, вставала на дыбы, сбрасывала несносную всадницу. Каждое падение ощущалось как поражение, а задача становилась невыполнимой. Адэхи задумчиво наблюдал. – Пора возвращаться, – тихо произнёс он, когда горизонт начал светлеть. Каролина хмуро поджала губы. Её одежда и волосы истрепались, частично промокли из-за росы и растаявшего снега и перепачкались грязью. В девушке взыграло упрямство. – Ещё нет, – твердо заявила она и задрала подбородок, – покажи ещё раз. Спокойные тёмные глаза, встретившие её взгляд, немного приглушили огонь решимости в груди всадницы. Каролина вдруг осознала, что давно уже не испытывала этого – жажды борьбы. От неожиданного открытия перехватило дыхание. Девушка застыла, не зная, что должна чувствовать. Она думала, что разучилась подниматься после падения, но снова и снова садиться на лошадь казалось таким... естественным. Каролина даже не задумывалась о глубинной подоплёке полученного урока. – Пора возвращаться, – повторил Адэхи, и на этот раз девушка согласилась с ним. Ей было о чём подумать. Готовности девушки к борьбе не хватило надолго. Даже если кобыла не сбрасывала её, сделать поворот у Каролины все равно не получалось. Она могла заставить лошадь тронуться и пройти шагом вперёд, но для остановки или любого другого манёвра девушке отчаянно не хватало поводьев. В очередной раз рухнув на землю, Каролина сорвалась и начала в гневе избивать почву носком ботинка в жалкой, бессильной попытке хоть как-то выплеснуть гнев. Адэхи был отвратительным учителем, но сваливать всю вину на него девушка не хотела. Мужчина приблизился верхом и задумчиво уставился на неё сверху. – Закройте глаза, – неожиданно сказал он, и девушка резко вскинула голову. – Что? – Сидя верхом, закройте глаза. Она сильно сомневалась, что это поможет, но спросить не стала. Каролина подошла к кобыле, погладила её по шее, медленно продвигаясь вдоль бока, и осторожно забралась на спину. Руки опустились на холку. Девушка ещё раз взглянула на Адэхи и, когда тот кивнул, сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Это казалось бессмыслицей. Отсутствие зрения ничего не меняло, и раздражение начало подниматься новой волной. Тогда послышался тихий голос мужчины: – Дышите. Каролина вспомнила уроки Клауса. Она начала втягивать воздух носом и выпускать ртом, медленно и размеренно, представляя мужа, стоявшего напротив. Даже в мыслях он продолжал направлять её, и по мере того, как дыхание выравнивалось, раздражение отступало, освобождая место для других чувств. Девушка начала замечать то, от чего отвлекало зрение. Резковатый запах конского пота и прелой шерсти смешивался с сыростью оттаявшей земли и тонкой, ледяной нотой талого снега. В ушах, помимо собственного дыхания, стоял целый хор: редкие, отрывистые трели первых птиц, далёкий шелест ветра в вереске и влажное, громкое сопение кобылы, вырывавшееся облачками пара. Но больше всего внимания требовало осязание. Под её бёдрами, сквозь плотную шерсть, ощущалось даже самая лёгкая дрожь мускулатуры. Под ладонями перекатывались мощные мышцы. Пальцами Каролина чувствовала, как смещалась кожа при малейшем движении головы лошади. Девушка начала замечать, как реагировала кобыла на её собственный вес, сжатие бёдер и даже дыхание. Каролина представила поворот – не как приказ, а как намерение – плавную дугу в пространстве. И почти незаметно сместила вес в сторону. Кобыла переступила с ноги на ногу, и девушка испытала восторг победы. Ещё более осторожно она заставила лошадь тронуться вперёд, а затем повторила то мягкое движение, представляя себя водным потоком и точно повторяя действия Адэхи, которые успела запомнить, но никак не могла понять. Кобыла сделала шаг вперед и повернула вправо. Каролина почувствовала это и тут же распахнула глаза, с широкой улыбкой повернувшись к другому всаднику. Мужчина едва заметно приподнял уголки губ. Его глаза улыбались ей в ответ. Последующие месяцы стали для девушки мучительным испытанием перековки глубоко укоренившихся привычек и самого её характера. Каждая поездка превращалась в сражение между потребностью в контроле и необходимостью в доверии. Каролина училась «говорить» с лошадью на языке смещённого центра тяжести, едва уловимого напряжения бёдер и, главное, спокойного, направленного внимания. Кобыла стала её беспощадным зеркалом: малейшая внутренняя суета, раздражение, попытка взять верх, – и животное тут же выходило из повиновения, требуя ясности. Это была работа с контролем и яростью, с доверием и раздражением. Работа, на которую она не всегда находила силы. Порой Каролина не могла заставить себя встать с постели. Лошадь начала слушаться её, но что это меняло? Короткие часы радости от редких побед сменялись днями апатии. Она всё так же не могла коснуться мужа, всё так же вздрагивала, едва кто-то приближался, всё так же мысленно перемещалась в пещеру при виде огня. Ради чего она вообще делала это? В такие дни Каролиной руководила дисциплина. Она приходила на занятия, но ничего не могла добиться от лошади. Словно чувствуя отсутствие духа в теле всадницы, кобыла равнодушно щипала траву. Адэхи отпускал девушку раньше, – он либо видел, что не мог ей помочь, либо не знал как. В свободные часы до завтрака Каролина призраком бродила по замку. Без цели и малейшего смысла. Остановившись, она осталась бы там, куда принесли её ноги. Потерянная среди бескрайней пустоты, сжиравшей изнутри. Дни сменяли друг друга, и вынужденная рутина продолжала заставлять девушку двигаться вперёд. У неё не было цели, но была свобода. Каролина цеплялась за это. В пещере она не могла сесть на лошадь. Не могла вдохнуть свежий воздух. Не могла увидеть небо. В том, что она делала должен был быть хоть какой-то смысл, и девушка, выныривая из колодца апатии, искала его в красоте мира вокруг себя: в запахе влажной травы и дуновении ледяного ветра. Memento Vivere... Год спустя Каролина обнаружила, что уроки Адэхи не только укрепили её душу, но и изменили восприятие тактильного контакта. Через прикосновение к лошади она заново училась ощущать собственное тело – не как объект, подвластный чужой воле, а как цельный, сильный и отзывчивый инструмент. Мускулы, когда-то лишь напрягавшиеся в ожидании удара, учились работать, расслабляться, передавать импульсы. Кожа, помнившая лишь боль и холод железа, начала различать текстуры шерсти, тепло тела животного и прохладу ветра. Той весной в крепость вернулся Коул. Со ступенек замка Каролина наблюдала, как бросилась в объятья брата Ребекка, как подошли к нему Клаус и Элайджа, пожав руку и обнявшись. Когда с радостными приветствиями было покончено, Коул поднял голову и пересёкся взглядом с невесткой. Она стояла, обхватив локти ладонями, и чувствовала себя чужой, отделённой от собственной семьи невидимой преградой. Как бы Каролина не работала над собой, её отношения с семьёй оставались холодными и напряжёнными. Даже Клаус, в ком прежде она ни за что не усомнилась бы, стоял там внизу, вместе с ними, а не здесь, рядом с ней. Должно быть, что-то отразилось в глазах девушки в тот момент, потому что мужчина, о котором она думала, свёл брови к переносице и шагнул к лестнице. Каролина не могла этого вынести. Стоять в отдалении было больно. Не иметь возможности прикоснуться к ним или позволить им утешить себя прикосновением – тоже. Девушка резко развернулась, опустила руки, подхватила подол платья и быстрым шагом направилась вверх, к воротам замка, прежде чем Клаус успел встать на лестницу. По крайней мере, она не бросилась на Коула в попытке выцарапать ему глаза. Сознание Каролины ни на мгновение не помутилось под давлением ярости, и девушка позволила себе посчитать это маленькой победой. Из таких крошечных триумфов теперь состояла её жизнь. 1366 год, июль Каролина проснулась как всегда раньше мужа и повернулась на бок, лицом к нему. Светлые волнистые волосы Клауса разметались по лбу и закрыли один глаз. От этого мужчина слегка морщился во сне, а его ровное дыхание едва заметно приподнимало ближайший к губам локон, но не было достаточно сильным, чтобы сдуть его. Клаус спал на животе, обхватив рукой подушку. Его покрывало сбилось к талии, открывая голый торс. Взгляд Каролины проследил, как двигались лопатки мужчины: расходились на вдохе и сходились на выдохе. Их лица разделяло не больше шестнадцати дюймов. Бодрствуя, он мог в любой момент протянуть руку и коснуться её, но не делал этого. Она тоже. Тем не менее, девушка ощущала тепло, исходившее от мужа сквозь его и своё покрывало. Оно влекло её, потому что касалось не только кожи, но и чего-то глубоко внутри, что Каролина посмела бы назвать душой. Она неуверенно подняла руку и очень медленно протянула её вперёд. Кончики пальцев подхватили светлый, вьющийся локон. Он мягко проскользнул между пальцами и упал обратно на лицо мужчины. Клаус не проснулся. Каролина, преисполнившись хрупкой уверенностью, попробовала ещё раз. Её палец, холодный от утреннего воздуха, дрогнул и нечаянно коснулся виска. Сердце пропустило удар. Тело Клауса напряглось, и на девушку устремился замутнённый дремой взгляд серых глаз. Каролина не могла пошевелиться, застыв с вытянутой вперёд рукой. Она видела, как глаза мужа приобрели ясность, как от осознания расширился зрачок. Мышцы мужчины расслабились, тело обмякло, а затем он просто закрыл глаза, словно ничего не случилось. Каролина сглотнула ком в горле. Ей следовало убрать руку, но почему-то девушка не могла заставить себя сделать это. Она не прикасалась к мужу два с половиной года. Если не считать период отсутствия эмоций – сто один год. Век... Рука Каролины дрогнула, преодолевая сопротивление напряжённого, натянутого как тетива тела. Прохладная ладонь с невыносимой осторожностью мягко опустилась на щеку Клауса. Кожа под её пальцами была тёплой, почти горячей после прохлады простыней. Девушка чувствовала лёгкую, колючую щетину и мягкость вьющихся светлых локонов, оказавшихся в ловушке между её рукой и щекой мужчины. Сердце колотилось с такой силой, что звенело в ушах. Прикосновение было мукой. Оно разрывало что-то внутри, выпуская наружу давно похороненные, запретные воспоминания: о том, как эти скулы лежали у неё на плече; как эти губы касались её ладони; как это тело сливалось с её собственным так много раз, что она считала и его – своим. Каролина словно коснулась призрака той жизни, той себя, той любви, что казались уничтоженными навсегда, и от этой боли, смешанной с невероятным, пьянящим теплом, у неё перехватило дыхание и заболело сердце. Девушка не могла убрать руку. Она тонула в этом прикосновении, как в море, где уже забыла, как плавать. Век... Она хотела плакать. Слезы подкатили к глазам, но так и не сорвались с ресниц, заточенные в аду её запутанного внутреннего мира. Каролина отняла согревшуюся ладонь одним резким, нервным движением, и засуетилась, сбрасывая покрывало и отодвигая полог кровати, чтобы как можно быстрее оказаться за её пределами. Разум девушки пребывал в смятении. Она не знала, что делать с ворохом эмоций, возникшим в груди. Все утро Каролина избегала взгляда Клауса, как будто на его щеке мог остаться след от её холодного прикосновения. Когда же их глаза все же встретились, мужчина повёл себя так, словно ничего не произошло. Словно только её мир сдвинулся с оси. От этого девушка испытала странный диссонанс, не понимая, обидеться ей или же быть благодарной мужу за спокойствие. Больше Каролина не проводила подобных опытов. Клаус тоже не пытался менять их новый образ жизни неожиданными попытками прикоснуться к ней. Короткий период напряжения, когда девушка не знала, чего ждать от мужа, прошёл, и её жизнь вернулась к привычной рутине.

***

Виола звучала немного резко, обрывисто и грустно. Каролина стояла у стены перед первой аркой трифория и впитывала музыку, как ткань воду. Элайджа играл почти каждый день и всегда в одно и то же время. Поэтому девушка давно поняла, что он знал о её присутствии. Конечно, не заметить слушателя мужчина не мог, однако по одному только биению сердца было невозможно определить, кто именно находился в коридоре. Тем не менее, он знал. Она чувствовала это в музыке. В печали, что скользила по струнам, в вине, пронзавшей каждую ноту. Сложно было сказать, кто из них больше нуждался в этом безмолвном общении. Хотя в руках у Каролины не было инструмента, одно её присутствие давало Элайдже надежду на восстановление отношений. Она же испытывала потребность в его таланте, исцелявшем душу. Музыка задевала что-то внутри неё. Похороненное, покрытое пылью, забытое. Это было похоже на чтение писем Романы или взгляд на нарисованный Клаусом портрет, но почему-то не вызывало боли. Как будто напоминало не о том, кем она была, а лишь о чувствах, что когда-то испытывала. Порой боль от этих чувств становилась настолько сильной, что Каролина впивалась ногтями в ладони или вжимала медальон в кожу в бесплотной попытке заглушить одно страдание другим. У неё никогда не получалось. Прежде подобная слабость вызвала бы презрение и ненависть к себе, но теперь девушка испытывала лишь тоску. Она словно смотрела на собственную жизнь со стороны. Как призрак. Быть может, Каролина Майклсон умерла в той пещере, её душа ушла за завесу, а к семье вернулось лишь тело? Это объяснило бы так многое из того, что девушка ощущала. «Впрочем», – с горькой насмешкой подумала Каролина, – «тело тоже совсем не то». Девушка не заметила, что музыка пропала. Не услышала шагов деверя, скрипа двери. Спустя несколько вечностей в тишине, она опустила взгляд вниз, на собственные ладони. На белой коже алели полумесяцы от ногтей – аккуратные, ровные, почти красивые. Каролина провела по ним подушечкой большого пальца, ощущая, как те исчезали прямо на глазах. Боль была слабой, едва заметной, но настоящей. Она всё ещё здесь...

***

В очередной раз встретившись с Адэхи в конюшне ранним утром ещё до завтрака, Каролина столкнулась с неожиданной проблемой: мужчина отказался покидать с ней крепость и продолжать обучение. На мгновение девушка впала в ступор, не понимая причин его поведения. Затем в её сознание прокралось предположение. С помощью нескольких правильно заданных вопросов Каролина выяснила, что накануне Адэхи пересекался с Коулом. Деверь даже не пытался замести следы своего преступления, что означало, – он хотел, чтобы она знала, что это был он. Перед уходом Адэхи даже дал Каролине направление, явно внушённое ему Коулом. Сжимая зубы до боли в челюсти, девушка бросилась на заброшенную тренировочную площадку замка, использовавшуюся как склад. Она шла быстрее обычного, но все же не бежала, пытаясь контролировать гнев короткими, сбивчивыми вдохами. До рассвета было ещё далеко, и только благодаря нечеловеческому зрению Каролина легко ориентировалась в лабиринте замковых коридоров, где сгущалась вязкая темнота. Площадка оказалась расчищена. Коул, с привычной для него театральностью, уже ждал невестку, и насмешливо поклонился, когда она ступила на неровные каменные плиты. Если когда-то здесь и можно было тренироваться, то сейчас это место было опасно даже для простой ходьбы. Неудивительно, что его забросили и стали складировать здесь ящики и бочки. Каролина заметила, что те ровными столбами высились вдоль стен, окружавших площадку, и поняла, что деверь проделал большую работу. Влажный, предрассветный воздух тянул с пролива холодной солоноватой свежестью, смешанной с далёкими, едва уловимыми нотами вереска и полевых цветов. Её гнев поутих за время ходьбы, а при виде идеально выстроенной сцены и вовсе почти исчез. Коул что-то планировал, и теперь девушка лишь хотела знать, что ему нужно и потребовать, чтобы Адэхи вернули свободную волю. Она никогда не рассказывала мужчине о способах защититься от внушения: поначалу это было не нужно, особенно в условиях, когда Каролина и сама была готова воспользоваться доступностью разума спутника, а после она просто забыла, погрузившись в собственные заботы. Теперь девушку немного грызла совесть. Коул молчал, явно ожидая от невестки первой реплики. Казалось, он просто вышел прогуляться и случайно столкнулся с ней здесь, настолько незаинтересованным выглядел молодой человек, но Каролина прекрасно знала, что это была лишь маска. Деверь ястребом следил за ней и не собирался отпускать пока не получит то, зачем вызвал её сюда. – Сними внушение с Адэхи, – куда более жёстким тоном, чем планировала, приказала девушка. Она стояла на краю площадки, широко расставив ноги, что было не особо заметно под длинным платьем. Правая рука сжалась в кулак, и только указательный палец оставался вытянутым к земле в качестве невербальной поддержки приказа. – С кого? – Коул насмешливо приподнял бровь, и что-то внутри Каролины лопнуло с оглушительным хлопком. Волна ярости смела все благие мотивы. – Коул! – рявкнула девушка, шагнув вперед. – Каролина! – крикнул в ответ молодой человек и тоже двинулся в её сторону. В отличие от девушки, чьи брови были сведены к переносице, а губы сжаты, выражая едва сдерживаемый гнев, лицо Коула быстро вернуло себе расслабленное выражение, а губы растянулись в широкой, раздражающей улыбке. Она попыталась поймать мгновение, как учил Клаус. Начала судорожно втягивать носом воздух, чтобы успокоиться, но не успела сделать даже одного вдоха. Коул превратился в расплывчатую тень, а затем земля ушла у неё из-под ног, а голова с силой ударилась о камень. Зрение расплылось от ослепляющей боли. В ушах повис звон. Каролина не знала, что дезориентировало больше всего: удар, неожиданность или же тот факт, что Коул в принципе напал на неё. Она не понимала. Девушка открыла глаза и уставилась на деверя снизу-вверх. Она продолжала лежать на земле в беззащитной позе, даже не пытаясь подняться, в то время как Коул стоял, склонив голову к плечу, и рассматривал невестку с выражением, которое она посчитала презрительным. Голова деверя дёрнулась, взгляд устремился куда-то в сторону замка, но когда Каролина проследила за ним, то не обнаружила ничего, кроме тёмных стен и черневших пустот маленьких окон. В мгновение, когда девушка переводила взгляд обратно на Коула, он снова начал двигаться. Каролина поняла, что едва успела увернуться от удара, перекатившись в сторону, когда услышала, как раскололся камень в том месте, где только что была её голова. Юбки спутались вокруг ног, и девушка, даже постаравшись, с трудом смогла бы подняться, но в тот момент в груди Каролины царило такое сильное смятение, что она совершенно потерялась. – Коул! – рявкнул кто-то в стороне, и девушка огромными глазами уставилась на Клауса, возникшего на площадке, из-за спины которого осторожно выглядывала Ребекка. Каролина мгновенно поняла, что именно её видел Коул в окне. Тяжёлый звук шагов мужа по шершавым плитам резал предрассветную тишину. Присутствие брата явно ни капли не смущало деверя. Он лениво повернулся к Клаусу, а Каролина тем временем попыталась подняться, неловкими руками распутывая ткань вокруг ног. Холод сырого камня пробивался сквозь шерсть её платья. – Какого черта ты творишь? – шипел мужчина, приближаясь к младшему брату широкими шагами. Ребекка осталась стоять у лестницы, ведущей к замку. Её одинокая, тонкая фигура выдавала напряжение, руки были сжаты перед собой, а взгляд взволнованно метался с одного участника дискуссии на другого. На Каролину сестра взглянула коротко, только чтобы проверить, что та в порядке, и тут же отвернулась, как будто боялась спровоцировать. Девушка вдруг поняла, что это её ранило. Прошло два с половиной года с момента возвращения эмоций, и они уже давно работали рука об руку. Да, сестры не общались, если это не было связано с хозяйскими заботами, но Каролине казалось, что между ними начало выстраиваться хрупкое доверие. Как когда-то очень давно, в самом начале их знакомства, во время совместной работы за ткацким станком. Обдумать эту мысль девушка не успела. Клаус остановился в нескольких шагах от Коула, чтобы не пришлось задирать голову, стой он прямо перед ним. Младший брат усмехнулся, явно понимая о чём думал старший и вскинул бровь. – Скажи, Ник, как надолго тебе хватает дыхательных практик прежде, чем возникает желание кого-нибудь убить? Взгляд Клауса метнулся к жене, обеспокоено оббежав её фигуру, и тут же вернулся к лицу Коула. Этих коротких мгновений мужчине хватило, чтобы успокоиться. Каролина была в порядке, хоть и выглядела растрёпанной, а Коул вёл себя слишком уверенно. К тому же, было вполне очевидно к чему он подводил. – Она сильнее меня, – нахмурившись, тихо ответил Клаус. – Она была сильнее, – легко парировал Коул. – Прежняя Каролина не позволила бы уронить себя одним ударом. Прежняя Каролина дала бы мне по яйцам только за то, что я говорю о ней в третьем лице в её же присутствии! – Я не прежняя Каролина! Крик разнёсся над всей площадкой, ударившись эхом о каменные стены и деревянные ящики. Его тяжёлое звучание ещё витало в наступившей тишине, когда девушка перевела взгляд с обеспокоенного мужа на довольного деверя. Казалось, её признание было именно тем, чего он хотел. Она не была прежней. Той сильной и уверенной в себе Каролиной. У той девушки был острый ум и цель в жизни. Она не боялась боли не из-за отсутствия страха, а потому что умела его преодолевать. Она сражалась всю свою жизнь, ценила счастье, умела любить, прощать и наводить мосты между людьми, готовыми отвернуться друг от друга. С той Каролины сняли кожу и выбросили за ненадобностью, а потом отрезали каждый кусочек плоти, до тех пор, пока не осталось ничего вообще, что она могла бы воспринимать собой. Все это время, особенно после встречи с родными, девушка отчаянно пыталась вернуться к себе прошлой. Вспомнить, какой была её жизнь и снова войти в ту реку, что безвозвратно сменила не только течение, но и русло. В глубине души она знала, что это невозможно. Рисунок Клауса, письма Романы, каждый взгляд, который бросали на неё Элайджа и Ребекка, дистанция, которую они вынужденно держали с мужем... все это снова и снова напоминало Каролине о том, что она потеряла, и подталкивало к горькому осознанию. Она никогда не станет прежней. – Больно? Девушка подняла взгляд на деверя. Тот больше не улыбался, уставившись на неё глубокими, карими глазами, на дне которых Каролина неожиданно обнаружила понимание. Это выбило из неё дух, и девушка отвернулась, обхватив себя руками. Она была не в силах выносить интенсивности взгляда Коула. На Клауса или Ребекку Каролина и вовсе не стала смотреть. – Да. Возникла пауза. Девушка не знала, почему молчали Клаус или Ребекка, но была уверена, что Коул все ещё ждал от неё чего-то. Все ещё к чему-то её подталкивал. – Сними внушение с Адэхи, – наконец, очень тихо попросила девушка, продолжая упираться взглядом в каменные плиты под ногами. Она не могла дать мужчине приказ, конфликтующий с тем, что был дан ему ранее. Единственным способом возобновить занятия с Адэхи было договориться с Коулом. – Нет, – спокойно и чётко ответил деверь. Каролина вскинула голову, нахмурившись. – Приходи завтра, – он бросил взгляд в сторону Клауса, усмехнулся, – без нагрузки, – и направился в сторону замка, махнув рукой на прощание, хотя они вскоре должны были встретиться все вместе за завтраком. – Пообщаемся. Весь оставшийся день Каролина испытывала раздражение от самоуправства Коула. Это настолько отвлекало её, что девушка даже не замечала взглядов Ребекки, которые та периодически бросала на сестру, как будто хотела что-то сказать или спросить. Вечером Клаус мягко спросил, хочет ли она, чтобы он урезонил брата. Каролина задумчиво покачала головой. – Нет, – их взгляды пересеклись, и девушка буквально почувствовала, как её окружили тёплая поддержка и понимание, исходившие от мужа. – Я вижу всё, что ты делаешь, и ценю это, Ник. Я благодарна тебе за заботу, но не хочу становиться зависимой от неё. Это была попытка сохранить хрупкий баланс их отношений, который сейчас был более уязвим, чем когда-либо. Клаус кивнул, соглашаясь со словами жены. От приступа нежности у неё заболело сердце. По мере того, как Каролина вырывалась из глубин собственных эмоциональных терзаний и начинала замечать окружающих, она стала испытывать глубокую благодарность к Клаусу за его терпение, понимание и молчаливую поддержку. За то, как умело он создал для неё безопасную зону, внутри которой Каролина могла расслабиться и позволить себе зализать раны. Ей бы хотелось дать ему что-то взамен, но пока девушка не была способна даже на самое лёгкое прикосновение и все, что она могла – передать на словах, что его усилия не напрасны. Всю ночь Каролине снились кошмары. Неясные, мутные образы, заставлявшие её чувствовать себя жалкой и беспомощной, что размылись в памяти, стоило открыть глаза. Девушка проснулась разбитой. Уставившись на полог кровати в полной темноте, она в очередной раз задумалась, стоит ли вообще идти на встречу с деверем. Каролине нравились занятия с Адэхи, но уже некоторое время она не изучала ничего нового, а просто получала удовольствие от езды на свежем воздухе. Проще всего было просто отказаться от этого. Проигнорировать Коула. Отступить. Он поступил с ней жестоко, однако девушку не отпускала мысль о том, что деверь не стал бы делать этого без причины. В своей грубой, извращённой манере Коул хотел помочь. Чем? Как? Эти вопросы будили спящее в Каролине любопытство. Поэтому, собравшись с духом, она встала с кровати, оделась и спустилась на плац. Коул зевал, сидя на одном из ящиков, – столь ранние подъёмы не относились к числу его любимых занятий. Девушка остановилась в центре площадки и развела руками. – Зачем я здесь? Молодой человек вскинул брови. – Тебе не кажется, что этот вопрос стоит задавать не мне? – Ты сказал прийти. – И ты пришла, – Коул пожал плечами. – Зачем ты здесь? – Явно не для того, чтобы играть в словесные игры! – Каролина всплеснула руками в приступе раздражения. – Какого черта тебе нужно от меня, Коул?! – Я единственный в семье, кто вызывает у тебя наиболее сильную злость. – Очевидно! И что теперь? Будешь провоцировать меня, чтобы я могла выпустить пар?! И как долго это будет работать? До конца вечности?! – Нет, – спокойно ответил Коул и спрыгнул с ящика одним лёгким движением, подав тело вперёд. Ярость девушки схлынула, оставив после себя только непонимание и пустоту. – Нет? – глупо повторила Каролина. – Я провоцирую тебя не для этого. Молодой человек поднял брови, явно ожидая, что она сама продолжит мысль, но в голове девушки все ещё звенела пустота. Начало расти раздражение. Она просто хотела вернуть назад свои занятия с Адэхи! Каролину безмерно бесила игра Коула, в первую очередь потому, что она чувствовала себя безвольной, ведомой, вынужденной подстраиваться под чужие желания. Она не могла превзойти деверя в силе и разучилась строить хитрые стратегии, а потому испытывала отвратительную беспомощность. – Что дала тебе верховая езда? – не выдержав длительного молчания, снова спросил Коул. Каролина нахмурилась и непроизвольно сделала шаг назад. Она не хотела отвечать на этот вопрос, – он был слишком личным. То, что она испытывала сидя на лошади, девушка ещё сама не до конца приняла и осознала, но даже если бы это было не так, делиться с Коулом она не стала бы. Даже Клаусу Каролина не рассказывала о тех переживаниях, которые испытывала от своих маленьких побед. Девушка вдруг осознала, что первым её улыбку увидел не муж, а Адэхи, и это вызвало странный, неприятный осадок в душе. Как будто она предала Клауса. Коул закатил глаза, в очередной раз не дождавшись от невестки ответа. – Давай переформулирую, – нетерпеливо произнёс молодой человек. – Что она даёт тебе сейчас? – Радость, – тихо выдохнула Каролина. Её брови жалостливо сошлись к переносице, почти что умоляя деверя замолчать и отпустить её, но Коул только насмешливо фыркнул. – Мило. – Покой, – прошептала девушка, нахмурившись. Её лицо, как зеркало, бесконтрольно отражало все испытываемые эмоции. Было некомфортно. Возникло сильнейшее желание бежать, но Каролина упрямо подавляла его. Вместо этого она обхватила себя руками и произнесла: – Уверенность в себе... Последняя истина, казалось, обнажила не только её душу, но и тело. Девушка чувствовала себя беззащитной под проницательным взглядом Коула, и никак не могла понять, почему не получается разозлиться. Злость могла бы защитить её от беспощадного допроса деверя, но Каролина все ещё не контролировала собственные эмоции. Они накатывали неожиданными волнами, и не поддавались логике. – И как твоя уверенность в себе чувствует себя сейчас? Насмешка ранила. Девушка отвернулась, уставившись в каменные плиты пола. – Пусть тебе так и не кажется, – медленно и куда более серьёзно, чем прежде, продолжил говорить Коул, – но я хочу помочь. Ты выстраиваешь новую личность и, конечно, только тебе решать, какой она будет. Я могу сделать эту личность сильной. Каролина застыла, вдруг обнаружив, что деверь подошёл вплотную, – его дыхание касалось её волос. Так близко не подходил даже Клаус. Сердце девушки зашлось в бешеном ритме; руки упали, приготовившись к борьбе; инстинкты трубили об опасности. – Ник слишком заботится о тебе, – зашептал Коул в макушку невестки, – чтобы в нынешнем состоянии решиться дать тебе в лицо. Элайдже слишком стыдно. Ребекка не боец. Я не собираюсь уговаривать тебя, Кэр. Никаких торгов, только одно предложение. Нужно время, чтобы его обдумать? Каролина вскинула голову, столкнувшись с деверем почти нос к носу. Напряжение в её теле было настолько сильным, что отдавало дрожью в кончиках пальцев. В сознании царил сумбур. Она слышала слова Коула, даже понимала их, но из-за его близости никак не могла заставить себя думать, прилагая все силы к подавлению рефлекса, требовавшего отступить на безопасную дистанцию. Девушка не выдержала и шагнула назад. Затем ещё раз. Только оказавшись достаточно далеко, она почувствовала, как лёгкие снова начали наполняться кислородом. Дрожь стихала, а метавшиеся мысли успокаивались, позволяя обдумать произошедшее. Коул, прищурившись, наблюдал за лицом невестки, словно считывал её состояние. Он не пошевелился и ничего не сказал, предоставляя Каролине необходимое ей пространство. Девушка предполагала, что если согласиться на предложение деверя, то о подобном благодушии останется только мечтать. Коул не любил быть деликатным. Умел, но намеренно игнорировал это чувство, предпочитая жестокость и насмешку. В отличие от Адэхи, подарившего ей радость победы и спокойствие тихого присутствия и наставничества, уроки Коула принесут немало боли, а её в жизни Каролины и без того было достаточно. С другой стороны, если она чему-то и научилась за десятилетия в плену, так это терпеть боль... От подобных мыслей бросало в дрожь, и девушка поморщилась, испытывая отвращение к самой себе. Её, несомненно, подкупали слова деверя о построении новой личности. Он предлагал ей не вернуть прежнюю силу, а создать новую. Каролина верила, что Коул мог это сделать. Также она понимала, что отсутствие страха перед жестокостью деверя сильно влияло на мышление. Она буквально не видела минусов в предложении Коула. – Похоже, время не нужно, – усмехнулся молодой человек. Каролина подняла на него жёсткий, холодный взгляд, ничуть не смутивший деверя. – Сними внушение с Адэхи, – в очередной раз повторила девушка. – Хорошо, – Коул пожал плечами, – приходи завтра в шоссах, – и прошёл мимо неё в сторону замка. – Я могу переодеться сейчас, – крикнула Каролина вслед. Молодой человек махнул рукой. – Я собираюсь ещё поспать. Начнём завтра. И ушёл, оставив девушку в одиночестве. Коул выполнил свою часть сделки в тот же день. Каролина встретилась с Адэхи, чтобы убедиться, что внушение спало и сообщить о решении прекратить их уроки. Мужчина отнесся к этому с пониманием. Казалось, он ожидал чего-то подобного. Подумав, девушка рассказала Адэхи о защитных свойствах вербены, оставив на его усмотрение решать использовать её или нет. На следующее утро, за несколько часов до рассвета, Каролина оделась, как на урок верховой езды и, сделав глубокий вдох, решительно спустилась на тренировочную площадку. Коул уже ждал её. Девушка ожидала драки, не позволяя себе обмануться расслабленной позой деверя. Её напрягал тот факт, что драка предполагала прикосновения. Контакт, пусть даже связанный с агрессией, мог лишить её того контроля, который Каролина так упорно выстраивала в последние годы. К удивлению девушки, Коул просто кивнул на центр плаца. – Снимай обувь и поставь ноги на ширине плеч. Каролина нахмурилась. Ей претил командный тон, а необычная просьба вызывала настороженность. Тем не менее, девушка заставила себя довериться ему и выполнила сказанное. Она чувствовала себя в безопасности рядом с Коулом, хотя и знала, что он в любой момент мог напасть. Это противоречие сводило с ума. – Смотри на ту трещину в стене, – молодой человек указал пальцем в нужное место, когда Каролина встала в центр плаца. Прошло не больше минуты, прежде чем она нетерпеливо выдохнула: – И? – Просто стой. Чувствуй камень под ногами. Пяткой, каждым пальцем. Это было обескураживающе просто и бессмысленно. Каролина уставилась в указанную точку, чувствуя, как раздражение пульсирует под кожей. Она стояла так минуту, другую. Тело, готовое к бою, требовало действия. Словно понимая внутреннее состояние невестки, Коул снова заговорил: – Не двигайся. Не смещай взгляд. Это было тяжело, учитывая то, что сам он обходил вокруг неё подобно хищнику. Каролина чувствовала ворочавшееся в груди беспокойство, особенно, когда деверь пропадал из виду, и старалась прислушиваться, чтобы быть готовой к удару. – Я не буду драться с тобой, – наконец сообщил Коул, а затем усмехнулся, – пока. Так что прекрати беспокоиться об этом, но не снижай напряжение в теле. Представь, что ты лук. Тетиву можно натянуть, если перетянешь – лопнет. Ищи грань, где есть усилие, но нет ломки. Устойчивость. Он начал рассказывать о давней поездке на восток. Часть этой истории Каролина уже знала, но деверь открывал новые детали. Коул объяснил, что будет обучать её практикам, которые используют местные для укрепления тела и связи духа с телом. Девушка едва сдержалась, чтобы не закатить глаза, не понимая, как стояние на месте в напряжении поможет её духу. Первый месяц был непонятной борьбой в тишине и неподвижности. Коул заставлял её просто стоять часами, но не расслабленно, а выстроив каждую часть тела: подтянутые колени, развёрнутые плечи, макушка, тянущаяся вверх. Когда внутренний хаос, спровоцированный раздражением нарастал, сметая все попытки дыхательных практик Клауса, Каролина впивалась взглядом в трещину на стене, используя её в качестве визуального якоря. В отличие от дыхания, это не подавляло эмоции, а перенаправляло внимание, что для измотанного контролем разума казалось настоящим откровением. Ко второму месяцу задача стала сложнее. Коул велел девушке поднять одну ногу, поставить стопу на внутреннюю часть бедра другой ноги и стоять так, удерживая руки сложенными перед грудью. Это выглядело нелепо, и было дьявольски неудобно не из-за слабости, а из-за точечного, изматывающего напряжения, которое нужно было постоянно контролировать. Первые попытки заканчивались почти мгновенно, – Каролину сбивала с ног не физическая усталость, а волна ярости от собственной неуклюжести. Она падала, чувствуя жгучую досаду. Коул равнодушно наблюдал, как девушка поднималась и пробовала снова. Так же, как с лошадью. Когда она злилась особенно сильно, то начинала метаться по площадке и разбивать ящики, а, успокоившись, дисциплинированно возвращалась к упражнению. Деверь никак не препятствовал этим вспышкам ярости, наблюдая за ними с лёгким интересом. Сам он, как правило, читал в те часы, пока она занималась, но иногда выполнял те же упражнения вместе с ней. К четвёртому месяцу, когда баланс Каролины стал идеален на каждой ноге, Коул показал ей связку простых движений: из прямой стойки – плавный наклон вперёд, потом шаг назад, пока тело не окажется в параллели с полом, затем плавный возврат. Всё – медленно, будто продираясь сквозь густой мёд, в такт вдоху и выдоху. Это не было тяжело или сложно, но заставляло концентрироваться, отвлекая девушку от сложных эмоций. Каролина осознала, – то, что они делали, на самом деле сильно напоминало уроки Адэхи, но если там внимание девушки принадлежало лошади под ней, то здесь – всему, что её окружало. Она училась чувствовать границы собственного тела, воспринимать кожу не как оболочку, а как точку соприкосновения с миром. К полугоду занятия стали привычным ритуалом. Предрассветная тьма, солёный ветер с пролива, грубый, холодный камень под босыми ступнями – всё это складывалось в чёткий узор. Коул добавлял новые положения: скручивания, где нужно было удержать корпус заведённым в сторону, не теряя прямой спины; глубокие приседания, открывавшие бёдра и требовавшие терпения. Если бы кто-то из слуг видел эти занятия, то мог посчитать их сумасшедшими, выполняющими какие-то дикие ритуалы. То была утренняя рутина. Днём Каролина занималась обязанностями хозяйки, а по вечерам продолжала поиск смысла жизни. Не задаваясь сложными вопросами, поначалу она просто искала удовольствия в том, что прежде его приносило. Девушка пряла шерсть с Ребеккой, вышивала, ткала, вязала и рисовала. Их с Клаусом партии в шахматы становились сложнее и длиннее. Каролина чувствовала рост, и это потрясающим образом мотивировало её продолжать работать. Спустя год девушка могла стоять в положении на одной ноге то время, за которое бы полностью сгорела свеча, поймав ту самую грань, о которой говорил Коул: предельное напряжение, за которым не следовала боль, а наступала странная, ясная тишина. Через упрямое, скучное, раздражающее повторение она заново выстраивала мост между волей и плотью. И обнаружила, что по этому мосту можно провести не только ярость, но и подобие покоя. 1367 год, июль Коул принес на плац копья. Каролина недоуменно нахмурилась. Её интерес к оружию распространялся на его клинковые формы, и она прекрасно владела ими в своё время, но чего девушка не брала в руки даже во время охоты, так это копья. Деверь бросил невестке оружие, и она как следует рассмотрела наконечник, отмечая, что это была не пика, и не рогатина, а самое простое и известное в мире пехотное копьё. – Почему копьё? – тут же спросил Коул, буквально повторив мысли Каролины. Ей потребовалось некоторое время, чтобы ответить. – Дистанция. Коул кивнул. С начала занятий с деверем её беспокоила необходимость драться врукопашную из-за близкого контакта. Уже два года девушка работала над изменением восприятия собственного тела, но все ещё избегала прикосновений с другими людьми. Копьё позволяло держать большую дистанцию, чем меч. К тому же, это было новое для Каролины оружие, что давало возможность расширить её кругозор. Коул начал с основ: хват, стойка, простейшие выпады. Копьё было длинным и неуклюжим в её руках. Первые недели уходили на то, чтобы не зацепить древком ящики, сваленные по краям плаца, и не потерять равновесие от собственного импульса. Раздражение вернулось, знакомое и жгучее, но теперь у него был чёткий выход – в удар, в точное движение концом древка в сторону Коула, которое тот играючи парировал. Копьё научило её удерживать дистанцию и управлять пространством. Оно было продолжением её руки, но на расстоянии в шесть футов. Через полгода Каролина уверенно фехтовала с Коулом, отбивая его атаки и находя просветы в защите. Злость, направленная в остриё копья, обретала смертоносную точность. После этого деверь решил разнообразить их выбор оружия. На время копья сменили длинные мечи. Дистанция сократилась, скорость и сложность возросли. Поначалу испытавшая удовольствие при виде знакомого оружия, Каролина с сожалением осознала, что меч-Бастард, предложенный Коулом, был длиннее и тяжелее привычного ей одноручного меча или спафии, а также по большей части требовал двуручного хвата и другой техники сражения. Только спустя недели, по мере привыкания к оружию и чередования его с копьём, девушка поняла, почему деверь сделал этот выбор. Каролина держала в руках меч с малых лет. Пусть даже она не помнила большую часть своей человеческой жизни, тело помнило. С годами, а после столетиями, фехтование стало отражением её личности. Девушка атаковала с тщательно контролируемой яростью – агрессивно, но обдуманно. Она умела отступать при необходимости, но не была слишком гибкой, предпочитая защищаться, а не уклоняться. Для Каролины меч был не столько инструментом для убийства, сколько способом самовыражения. Коул знал это, и, похоже, лучше невестки понимал слова о построении новой личности. Разум девушки ещё сопротивлялся этой идее, даже после того, как она была озвучена. В глубине души Каролина продолжала надеяться, что её новое «я» не будет отличаться от прежнего. Тем не менее, меч показывал различия. Девушка почти не нападала, предпочитая защищаться или отступать. Для этого у неё была не одна причина. Неожиданная вспышка ярости могла затмить рассудок, а подобные припадки, пусть и редко, но все ещё случались. К тому же Каролине нельзя было ненароком нажать ни на один из спусковых механизмов, запускавших реакцию подмены. Уход в себя, как и потеря сознания посреди боя, не закончилась бы ничем хорошим ни во время тренировки, ни в реальном противостоянии. Девушка ограничивала себя и подавляла ту злость, которую это вызывало, выплёскивая её лишь в короткие мгновения ударов. Но эмоции были не единственным, что она контролировала. Каролина много рассуждала о природе страха. Он был основополагающим чувством, тем самым, что заставлял любое живое существо избегать опасности, отступать перед угрозой, ценить собственную целостность. Разумом она понимала это, – как понимала и то, что бесстрашный человек становится безрассудным. В её случае это отсутствие оборачивалось двойной угрозой: не только для себя, но и для тех, кто рядом. Один слепой порыв, и она могла непреднамеренно завести семью в ловушку или привлечь внимание того, кого следовало избегать. Каролина сознательно пыталась контролировать не только всплески эмоций, но и сам ход своих мыслей. Каждое решение, каждый импульс требовал холодной, методичной оценки с точки зрения потенциальной опасности – раз уж природный инструмент, который должен был это делать, у неё отсутствовал. Особенно тяжело это давалось в бою. С копьём, незнакомым и неуклюжим в её руках, было проще: она училась всему с нуля, и каждая новая стойка, каждый выпад обдумывались заранее. Но меч… Меч был частью её прежней жизни, и здесь Каролина намеренно сдерживала себя, выбирая оборонительную позицию, лишь изредка отвечая атаками. Чтобы выиграть время, чтобы мысленно прокрутить следующие шаги, оценить дистанцию, силу противника, возможные последствия. Слепая ярость была опасна, но не менее опасно было полное отсутствие того внутреннего столпа, который раньше звался страхом. Поэтому девушка фехтовала осторожно и обдуманно. Коул же атаковал безрассудно, быстро и агрессивно. Казалось, он мог часами кружить по площадке, выжидая, когда противник ослабит бдительность, но, стоило почувствовать хоть малейшую слабость, молодой человек бросался вперёд с безжалостной уверенностью. Его фехтование напоминало Каролине шахматные стратегии Клауса. – Твой меч мягче копья, – холодно заметил деверь и протянул руку к девушке в немой просьбе передать оружие. Каролина как раз подходила к нему, медленно и аккуратно, потому что их ботинки не были подбиты гвоздями, чтобы усложнить спарринг. Лёд хрустел под её ногами. Девушка протянула меч рукоятью вперёд и отвернулась, уставившись на тёмное утреннее небо. В словах Коула не было осуждения, поэтому Каролина восприняла их без обиды. Они никогда открыто не обсуждали отсутствие у неё страха, хотя девушка знала, что деверю об этом известно. Молодой человек вообще проявлял потрясающую сдержанность во время их спаррингов. Его речь могла быть по-настоящему жестокой, но это оружие Коул не направлял на невестку. Каролина в очередной раз подумала о том, что ей следует научиться воспроизводить чувство страха – какую-то рациональную его имитацию. Но как создать внутри то, чего больше не существовало? Как заменить инстинктивный ужас холодным расчётом, не теряя при этом скорости и решимости? Эти размышления неизменно упирались в глухую стену. В том месте, где прежде ощущался страх, где сжималось сердце и холодели руки, осталась лишь тяжёлая, немая пустота. И её нечем было заполнить... Взгляды деверя и невестки пересеклись, когда девушка повернула голову. Она вдруг вспомнила слова Коула, сказанные больше трёх с половиной веков назад. Это было в первый год после обращения, когда молодые люди ещё толком не умели говорить на языке той земли, на которой находились и предпочитали родную речь. Словно вечность назад... «Из меня как будто вырвали огромный кусок, составлявший саму мою суть, и вместо него осталась только пустота, которую ничем невозможно заполнить...» Каролине тогда казалось, что она понимала его. Боль от потери ребёнка ощущалась ею так же, но с веками она притупилась. Как старый шрам, о котором всегда помнишь, порой чешется, порой болит, но постоянно не беспокоит. Было ли с ним так же? Будет ли и с этой потерей так же? Молодой человек уже направлялся к замку, когда девушка остановила его, позвав по имени. Коул повернулся и вопросительно вскинул брови. – Пустота из-за потери магии... Ты нашёл, чем её заполнить? Деверь помрачнел. Это было едва заметно на его внешне спокойном лице. Возникло ощущение, что черты вдруг стали жёстче, а тени – глубже. Если бы Каролина не смотрела на него все это время, то могла и не заметить мгновенной перемены. Она невольно задумалась, как много людей в принципе видели эту холодную, крайне серьёзную сторону Коула. Он медленно повернулся и также медленно пошёл в сторону Каролины. Лёд звучно хрустел под толстыми подошвами ботинок. Должно быть, это выглядело пугающе. Не способная чувствовать угрозу, девушка могла ориентироваться лишь на закрытое выражение лица деверя, по которому совершенно невозможно было понять, о чем он думал. – Нет, – тихо ответил Коул, остановившись всего в нескольких сантиметрах от Каролины. Её мышцы напряглись от непривычной и неприятной близости. Девушка предположила, что деверь повёл себя так нарочно. Он не мог напугать её, но мог доставить дискомфорт. – Это нельзя вернуть и нельзя заменить, – продолжил говорить молодой человек, смотря прямо в голубые глаза невестки. – Ты никогда не избавишься от этой пустоты. Года, десятилетия, века – это будет жрать тебя изнутри, подводя к сумасшествию. Хотела бы Каролина парировать слова Коула, заявив, что он совсем не выглядел сумасшедшим... Большая часть поступков деверя были хорошо спланированы и красиво, драматично поставлены, однако иногда молодой человек действовал, движимый чистым импульсом. Большинство знакомых с ним людей не могли отличить одно от другого. – Хотя в твоём случае, – Коул сделал шаг назад, разведя руки в стороны, – это скорее убьёт тебя или кого-то из нас, чем сведёт с ума. – Хреновое утешение... – Если ты искала утешения, то обратилась не к тому человеку. – Молодой человек пожал плечами, продолжая отступать. –  За этим тебе к Нику. Или к Бекке. Или к Элайдже, если он сможет вытащить голову из задницы. Для Коула, сильно уважавшего старшего брата, это была высшая форма порицания. Каролина часто замечала бросаемые в сторону Элайджи взгляды других членов семьи, которые, казалось, ещё больше погружали его в глубины самобичевания. Мужчина не мог простить себе то, что бросил поиски Каролины, а она, хотя и простила его, пока не знала, как об этом сказать. Музыка поддерживала слабую связь между ними, не позволяя краям пропасти окончательно разойтись. Музыка лечила душу девушки, но она сомневалась, что та в той же мере помогала самому музыканту. Коул ушёл, а Каролина ещё некоторое время оставалась на тренировочной площадке, погрузившись в собственные мысли. 1368 год, март Тяжёлая дверь открылась, и девушка зашла в комнату, которую Клаус сделал своей мастерской. Она не знала, что было здесь раньше, но в полупустом пространстве осталось не так много мебели. В основном столы, заставленные сосудами, ножами, кусочками дерева и глины, кистями, листами пергамента, засыпанные пигментом, стружкой и сухой глиняной пылью. Воздух здесь был неподвижным, тёплым от постоянно тлеющего в камине торфа и густым от запахов смолы, охры и влажной глины. В косых лучах холодного мартовского солнца, проникавшего сквозь открытое окно, висела пыль. Каролина чихнула, но Клаус, стоявший у высокого пюпитра, спиной к двери, даже не вздрогнул, полностью погруженный в работу. Его плечи были чуть напряжены, а правая рука едва заметно двигалась, управляя тонкой кистью. Фигура мужчины, освещённая бледным дневным светом, казалась неотъемлемой частью этого пространства. Светлые волосы были убраны в низкий хвост, клетчатый плед, подвязанный широким поясом, скрывал тело вплоть до колен, икры закрывали высокие чулки. Со спины его было не отличить от местных жителей. – Что рисуешь? – тихо спросила девушка, не приближаясь. – Просто пейзаж, – также тихо ответил Клаус, продолжая работу. – Набиваю руку. Наступило молчание. Каролина сделала осторожный шаг в сторону и начала обходить мужа по кругу, осматриваясь в его обители. Мужчина старался переносить работу в их общее пространство, но были вещи, которые он никак не мог делать в спальне. Со временем этих вещей становилось все больше, и Клаус все чаще отлучался. Год назад Каролина осознала, что ищет общества мужа. Ей его не хватало, хотя прежде – в той, другой жизни – они могли целыми днями заниматься своими делами и не страдать от разлуки. Девушка остановилась у камина. Отсюда ей была видна боковая часть пюпитра и натянутый на нем пергамент, изображение на котором выглядело очень маленьким. Каролине было немного интересно, для чего набивал руку муж, однако, открыв рот, она уже знала, что задаст другой вопрос. – Ник? – Да? – откликнулся он, не поднимая головы. – На том рисунке, который я сожгла четыре года назад, – она затихла, охваченная странной неуверенностью, – почему ты нарисовал меня улыбающейся? Рука мужчины замерла. Он плавно отвёл кисть в сторону, положил на край пюпитра и только после этого взглянул на девушку. – Потому что скучал по твоей улыбке. Ей стало неловко. Не стоило и вовсе спрашивать. Каролина обхватила себя руками и отвернулась, уставившись на пламя в камине. Оно было слабым, тлеющим, а потому девушка могла не беспокоиться, что спровоцирует приступ. К тому же её по-своему успокаивало и обнадёживало, что Клаус был рядом. Он всегда замечал, если ей становилось плохо. – Тебя огорчило, что я сожгла рисунок? – Скорее обрадовало. Каролина недоуменно вскинула голову. – Почему? – То, что та улыбка вызвала у тебя хоть какую-то реакцию, означало, что у меня есть шанс пробиться через твою апатию. Взгляд девушки застыл в одной точке – в складке пледа на плече мужа. Манипуляция Клауса оказалась настолько тонкой, что за все прошедшие годы ей ни разу не пришла в голову даже тень мысли, что тот рисунок мог быть чем-то ещё кроме желания развеять скуку. Каролина осознала, что именно после того, как она выбросила портрет, муж начал оставлять по всей комнате вещи, побуждая её сделать ещё что-то. А после того, как она приняла решение, чью кровь будет пить, Клаус поставил между ними шахматную доску. Все события первого года после возвращения эмоций слились для девушки в единую, смутную массу, которую она при желании могла бы распутать, но не делала этого в отсутствие необходимости. Теперь же, погружаясь все дальше в собственную память, она все лучше понимала то, насколько тонко Клаус считывал её состояние и насколько умело манипулировал нетвёрдым сознанием. «Я соберу тебя заново. Ты знаешь, я хорошо умею делать вещи». Каролина снова отвернулась. Лицо исказилось от смеси сложных эмоций, бурливших в груди, и у девушки никак не получалось взять их под контроль. Клаус мог увидеть внутреннюю борьбу в изломе бровей и сжатии губ, и молчал, ожидая продолжения диалога. Секунды растянулись в маленькую вечность, прежде чем Каролина снова заговорила. – Я никогда не стану ею, Ник. Никогда не стану прежней. Они не говорили об этом. Прошло почти два года с тех пор, как Коул спровоцировал её, но они ни разу больше не говорили об этом. Каролина сомневалась в том, как отнёсся к её признанию муж. Уверенность, которую она приобретала во время спаррингов с деверем, не распространялась за пределы тренировочной площадки. Послышались шаги, и девушка невольно напряглась. Клаус остановился, стоило ему заметить это. Торф продолжал шипеть в камине, отражая движение времени, которое словно бы застыло для двух стоявших визави фигур. Физический контакт был частью отношений Каролины со всеми членами семьи, и ни с кем он не значил больше, чем с мужем. Их брак был тактильным. Зачастую молодым людям достаточно было просто коснуться друг друга, чтобы безмолвно передать посыл. Дистанция, которую они вынуждены были теперь держать, опустошала. Не выдержав затянувшейся тишины, Каролина подняла взгляд. Мужчина стоял напротив, молча и неподвижно, вытянув в сторону правую руку, и ждал. Это было приглашение. С момента, как девушка позволила себе прикоснуться к мужу два года назад, они делали маленькие, осторожные шаги в этом направлении. Она заново училась прикосновениям так же, как дети учатся ходить: медленно, неловко, но с упрямым желанием покорить эту вершину. Сердце набатом стучало в висках Каролины. Кровь прилила к лицу, а конечности свинцовой тяжестью оттягивало к земле. Преодолевая сопротивление неподатливого тела, девушка медленно подняла руку. Её ладонь остановилась в дюйме от ладони Клауса. Кожей она чувствовала тепло его руки, а он видел мелкую, неконтролируемую дрожь её собственной. Внутренности девушки стянуло в тугой узел. Пальцы свело судорогой. Она ненавидела это: собственную слабость и спокойную податливость мужа, за которую следовало быть благодарной. Ярость от стыда сплеталась с раздражением из-за неспособности разума управлять телом, и ком этих могущественных, тяжёлых и грубых эмоций встал в горле. Подкатила тошнота. Клаус только наблюдал. Эту борьбу она вела не в первый раз. Каролина знала, что если поднимет взгляд от их рук, то увидит тёплые, серые глаза, полные понимания и поддержки. Это в равной степени умиротворяло и раздражало. Диссонанс сводил с ума. Ей не было страшно, но тело отвергало чужую близость. От жестокой несправедливости хотелось плакать. Или ругаться. Каролина прикусила губу и сделала последний, решающий рывок, коснувшись ладони мужа. Мир сузился до точки их соприкосновения. Девушке показалось, что она слышала выдох, сорвавшийся с губ Клауса. Быть может, он сорвался с её собственных губ... Ощущение было невыносимо, болезненно ярким. Она знала линии его ладони наизусть, но её собственные руки изменились с тех пор. Новая, тонкая кожа, как оголённый нерв, чутко реагировала на прикосновение к шершавым мозолям. Инстинкт ревел внутри Каролины в бешеном, бессмысленном протесте. Рука Клауса была сухой и тёплой. Твердой. Девушка знала, что могла бы всем весом опуститься на неё, и та не дрогнула бы, удержав её. Преодолевая судорогу, пальцы Каролины начали медленное, поверхностное путешествие вдоль ладони мужчины. Они скользнули между его пальцев, и каждое мельчайшее движение давалось девушке с боем, сквозь тошноту и звон в ушах. Кожа прижалась к коже, пальцы Каролины сомкнулись в замок. Клаус не стал сжимать свои в ответ. Не выдержав интенсивности переполнявших её реакций и чувств, девушка зажмурилась и судорожно выдохнула. Казалось, тело мужчины поглощало дрожь, проходившую через её пальцы. Клаус оставался неподвижной твердыней, тем, за что она цеплялась, пока мир вокруг качался и расплывался. Каролина не знала, сколько времени простояла с закрытыми глазами. Тошнота понемногу спадала, а сердце успокаивалось. Ничего плохого не происходило. Ей не было больно, а потому инстинкт самосохранения отпустил девушку. Она медленно подняла веки и встретилась с глазами Клауса. – Memento Mutare, – прошептал мужчина. Каролина не сразу поняла, к чему это было сказано. Её разум ещё плавал в тумане недавней внутренней борьбы. Реальность постепенно формировалась вокруг девушки, по мере того, как в её нос втягивал запахи мастерской, а пальцы ощущали тепло чужого прикосновения. С окна комнату заполнял холодный мартовский воздух. «Я никогда не стану ею, Ник. Никогда не стану прежней». «Memento Mutare». Меняться и принимать изменения в себе и других – значит оставаться живым. Короткой фразой, о которой он сам, возможно, уже и забыл до письма Романы, Клаус напоминал жене, что любые изменения естественны. Что застоя следует бояться больше, чем смены личности, и что он принимает её такой, какая она есть. И как будто этого было недостаточно, мужчина заговорил, подтверждая все мысли Каролины: – Ты моя жена. Ничто не изменит этого. Если тебе необходимо сбросить старую кожу, чтобы выжить, то я буду первым, кто поприветствует новую личность. Девушка сглотнула тяжёлый ком в горле. – Даже если она слабая и беспомощная тень старой? Она почувствовала едва заметное напряжение, прошедшее по руке мужчины и невольно опустила взгляд вниз. Вены на предплечье Клауса надулись, однако кисть оставалась на удивление жёсткой и даже не дрогнула в случайной попытке сжать её руку. – Среди всего, что я видел в твоих воспоминаниях, – с чувством заговорил мужчина, – не было ни мгновения, когда тебя можно было бы назвать слабой. Первым порывом было отступить. Сделать шаг назад, вырвать руку, закрыться. Что-то едва заметно мелькнуло в выражении лица Клауса. Словно он был готов схватить её при попытке побега. Это что-то остановило Каролину, вынудив её замереть в напряжении, и позволило поймать короткое мгновение между импульсом и действием. Девушка сделала глубокий вдох и рваный, судорожный выдох, подавляя внутреннюю дрожь. И осталась на месте. – Это не правда. – Приведи пример. – Что? – Скажи, когда ты была слабой. Если бы это был Коул, то Каролина посчитала бы, что он издевается, но Клаус выглядел серьёзным. Под пальцами девушки бился его ровный, сильный пульс. – Я сдалась под пытками. – Разве? – Ник... – Ты сохранила самые важные сведения: о наших отношениях с Майклом и о существовании кола из белого дуба. Сохранила до самого конца. – И какой в этом толк? – ощетинилась девушка. – Все сведения, которые он узнал, уже никому не достанутся. Дело не в них, а во мне! В том, что я сломалась! – Ты недооцениваешь себя или переоцениваешь нас, считая, что в тех условиях, нашёлся бы хоть кто-то, кто не сломался бы. Она знала, что он делал. Они делили одну память на двоих, – не было смысла заново пересказывать все, что произошло, но девушке нужно было услышать это от кого-то другого. Что она не проиграла, а оказалась в ситуации, где выигрыш в принципе не был возможен. – Каролина, все, кто мучил тебя, мертвы. Дом де Аро больше не существует. Труд всей жизни Альваро лежит на дне. Единственные, кто помнят о твоём унижении – это мы с тобой. Ты выжила, ты борешься. Если это слабость, то я не знаю, кого в мире вообще можно назвать сильным. Девушка опустила веки. Пустота среди её эмоций не заполнялась. Боль не исчезла от нежного прикосновения. Каролине все ещё было плохо, тошно и мучительно даже дышать. Взгляд девушки упал на их с мужем сведённые руки. Пальцы Клауса топорщились в стороны. Она так сильно сжала его ладонь, что даже при желании мужчина не смог бы согнуть их. Тот факт, что он не пытался, одновременно успокаивал и причинял боль. Любое утешение её жизни теперь состояло из этих двух эмоций. Каролина подняла глаза выше, к спокойному лицу мужа. То, как он смотрел на неё... та уверенность, которую она чувствовала даже спустя век порознь... Это ощущалось словно две нити их судеб неразрывно переплелись между собой, устремившись в вечность. Как будто ничто не могло оторвать их друг от друга. В жизни, что раскинулась перед ними, безбрежной и пугающей, было место для всего: для немой боли, медленного оттаивания, грядущих прикосновений и слез, которые все ещё были не способны сорваться с её ресниц, но когда-нибудь все же найдут свою дорогу. 1369 год, февраль В холодном воздухе звенела сталь. Каролина заблокировала удар Коула и, заметив короткое выражение в его глазах, резко пригнулась, упав на колено. Мечи Клауса и Коула столкнулись над головой девушки, и ей пришлось заставить себя перенести вес, упасть на бок и откатиться в сторону, чтобы выбраться из ловушки в ногах противников. Опасная и неразумная тактика, но в тот момент ничего лучше не пришло в голову Каролине. К тому же, вместо того, чтобы атаковать её в уязвимой позиции, Клаус продолжил уводить в сторону Коула. – Ты ей поддаёшься! – возмутился младший из деверей. – Из нас двоих именно мне придётся остаться с ней наедине вечером. – Боишься быть задушенным подушкой? Коул хохотнул и отпрыгнул назад. С тех пор, как Клаус присоединился к ним на плаце, спарринги стали проводиться в форматах двое против одного или, как сейчас – каждый сам за себя. Спарринг втроём раскрывал стратегический потенциал каждого из участников, делая их поединок более сложным и интересным. Каролина настороженно наблюдала за направлением движения младшего из деверей, и не зря. Вместо того, чтобы отступить, он неожиданно резко рванулся в сторону девушки. Меч описал низкую дугу по земле. Коул приблизился настолько быстро, что у Каролины не осталось времени отступить, и единственным способом избежать ранения стал прыжок. Если бы Клаус не отвлёк в тот момент брата, вынудив его резко развернуться и парировать, то девушка выбыла бы из боя. В Каролине вспыхнула злость. Приземлившись, она бросилась в атаку, разбив противников. Клаус сделал шаг назад, защищаясь, а Коул мгновенно перестроился и контратаковал. Среди них троих у него была самая высокая скорость реакции. Пока Каролина старалась принимать более осторожные и обдуманные решения, а Клаус оценивал поле боя с точки зрения стратегии, Коулу хватало считанных секунд, чтобы принять решение. Он был превосходным дуэлянтом. Зачастую даже схватки, где каждый сражался сам за себя, в итоге, как и сейчас, превращались в бой супругов против Коула. Мечи скрестились. Звон стали ударил по барабанным перепонкам. Они фехтовали до самого рассвета без единого перерыва. Несмотря на то, что Каролина не чувствовала физической усталости, её разум пребывал в хаосе после длительной и сложной работы. Обострённые до предела чувства требовали постоянной концентрации и контроля. Спарринг по-настоящему выматывал, а ведь день ещё даже не начался. Впрочем, в какой-то момент девушка нашла в этом преимущество. Потому что иногда, посреди точно расписанного дня, Каролина замирала с кубком в руке, с пером над пергаментом или с иглой над вышивкой – и вдруг осознавала, что не могла вспомнить, как оказалась в этом месте. Тело продолжало двигаться по инерции, пока разум проваливался в серую, вязкую пустоту. Она смотрела на свои руки и не узнавала их. Чужие пальцы. Чужая кожа без единой мозоли или шрама. Чужая жизнь, которую она зачем-то продолжала жить... Приступ проходил так же внезапно, как и начинался. Каролина ставила кубок, откладывала перо, опускала иглу, делала вдох, а затем молча продолжала действие, относя это в счёт усталости, если кто-то замечал. Сама она не говорила об этом. О чём было рассказывать? О том, что внутри неё живёт мёртвая женщина, которая так и не выбралась из пещеры? Клаус, возможно, догадывался, но молчал, и Каролина была благодарна ему за это молчание. Он не мог ей помочь. Никто не мог. Ей просто нужно было научиться жить с этим. – Кэр? – послышалось сквозь плотную пелену, и девушка вскинула голову, встретившись с серыми глазами мужа. Затем её взгляд опустился ниже, на его вытянутую к ней руку. На мгновение Каролина потерялась, не понимая, чего хотел Клаус и, словно заметив это в её лице, мужчина пояснил: – Меч. С запоздалым осознанием девушка почувствовала тяжесть оружия, которое всё ещё держала. Коул, стоявший у стойки с мечами, повернулся и уставился на супругов в ожидании. Каролина передала меч мужу. Её пальцы задержались на рукояти, которую он уже перехватил, на несколько лишних секунд. Конечно же, Клаус заметил это. Девушка предпочла проигнорировать вопрос в его глазах и отвернулась, обхватив себя руками. Жест выдавал неуверенность, и Каролина подумала, что у неё не получалось скрыть даже такие простые эмоции. Тишина на площадке неприятно резонировала с охватившим её смятением. – Завтрак? – бодро спросил Коул и, покрутив руками в жесте притворной разминки, лёгкой походкой направился в сторону замка. Пустота в его душе никогда не исчезала, и все же молодой человек так ловко притворялся, что живёт полной жизнью, что Каролина невольно начинала завидовать. У неё не получалось так же хорошо играть нормальность. – Идем? – позвал Клаус, махнув в сторону двери. Девушка кивнула. Они шли рядом, не прикасаясь, но и не отступая друг от друга. Сократившаяся дистанция была ещё одной её маленькой победой. Однако почему-то в тот момент Каролина совсем не чувствовала торжества. 1374 год, август С пролива дул сильный ветер. Коул, Элайджа и Клаус складывали большой костёр из деревянных брусьев в высоту с человеческий рост. Привезти на эти пустоши такое количество древесины оказалось непростой задачей, особенно в условиях заготовки топлива для зимы, когда излишние расходы казались неразумными. Тем не менее, все члены семьи согласились, что время пришло. Предложение развести погребальный костёр, чтобы помянуть всех, кто их покинул, Каролина услышала от Клауса. Однако она догадывалась, что изначально идея принадлежала Элайдже. Это ощущалось во взглядах Ребекки на старшего брата. Они вынуждены были хоронить Якоба и Хестию в спешке, и дали обещание развести огонь снова, когда семья воссоединится. Тогда никто не знал, что это займёт целых сто лет... Стоя в стороне, девушка опустила взгляд вниз, на нечто, что держала в руках. Линии лица взрослой женщины, навеки застывшей в возрасте своей первой смерти, идеально повторяли те, что помнила Каролина. Увесистый медальон занимал почти всю ладонь. Внутри был вложен портрет самой тонкой работы из всех, что существовали в мире. Едва ли нашелся бы хоть один художник в этом веке, способный повторить работу Клауса. На портрете была запечатлена Хестия. Не девочка, которую они забрали из Романии, а женщина, выкравшая клинок, чтобы использовать его против матери и причинить боль отцу. Каролина старалась не думать о ней, потому что воспоминания причиняли боль, но сегодня был тот день, когда эту боль предстояло выплеснуть. Поэтому муж и подарил ей медальон. Пальцы касались крышки, описывая оттёсанные в серебре линии. Девушка закрыла медальон, избегая смотревшей на неё с портрета дочери, и взглянула на оттиск. Не менее тонкая и сложная работа: стебли трёх ирисов переплетались у основания. Центральный цветок был сломан; у левого был повреждён лепесток, а правый – самый прямой и строгий – высился над ними, с листьями, напоминавшими занесённый клинок. Каролина рассматривала цветы, обводя тонкие линии кончиком большого пальца, и раздумывала над их глубоким символизмом. В христианской культуре цветы ириса ассоциировались со скорбью. Их клиновидные листья напоминали меч и олицетворяли страдания и печаль сердца Богоматери. В случае супругов меч оказался обоюдоострым: ирис был одновременно символом боли утраты и раскаяния, как меч предательства, пронзивший их сердца; символом причинённой боли, как меч, лишивший Хестию её родных родителей; и символом мести, как меч, который дочь обернула против них. Три ириса. Три меча. Три человека. Даже то, как были изображены цветы, показывало неразрывную, роковую связь, что привела к боли и гибели. Каролина допускала, что Клаус мог, не ограничиваясь символизмом лишь христианской культуры, отсылаться так же и к греческой. Тогда это в том числе было пожелание спокойного перехода и упокоения, невозможного для Хестии, застрявшей на той стороне из-за своей нечеловеческой природы. Ещё один символ сожаления. Девушка сжала медальон в ладони и опустила руку. Её сердце пребывало в смятении. Они не обсуждали это – смерть дочери. Каролина видела воспоминания мужа, поэтому знала, что он испытывал в тот момент, но Клаус не спрашивал, что она сама думала о предательстве Хестии. Может, он понимал. Сложные эмоции, которые мужчина вложил в памятный медальон, были отражением души Каролины. Не менее сложным ощущалось и то, что убийца дочери стояла рядом, сжимая похожий медальон с совсем другим портретом. Взгляды сестёр на мгновение пересеклись, и они тут же отвернулись друг от друга. Каролина никогда не винила Ребекку. На самом деле, она не могла представить, как бы повела себя на месте Клауса в тот злополучный день. Возможно, так же. Однако девушка не была уверена, что сестра не винила её. За то, что взяла на попечение Хестию, зная о том, что сделал Клаус с её родителями. За то, что не заметила ненависти, десятилетиями тлевшей в дочери. Да, Каролина помнила, как Ребекка слёзно извинялась перед ней ещё до возвращения эмоций, но с тех пор прошло больше десяти лет. Чувства меняются, а злость и разочарование зачастую живут дольше вины. – Мы готовы! – крикнул Коул, и девушка вскинула голову, взглянув на вставшие шалашом бревна будущего костра. – Осталось добавить растопку. Они все посмотрели на неё, а Каролина опустила взгляд к ногам. Подол её платья колыхался на ветру, то и дело задевая стопку из трёх фолиантов. Девушка наклонилась, подняла их и поднесла к костру. Труд всей жизни Альваро лёг в основание шалаша, а поверх Элайджа и Коул накидали сухого вереска и закрыли прореху последним оставшимся бревном. Клаус подошёл к жене и протянул ей небольшой свиток пергамента, запечатанный воском. Ровно в этот момент Ребекка тоже подошла к костру и с легким интересом взглянула на супругов. Коул своего любопытства не скрывал, но к удивлению присутствующих, ничего не стал спрашивать. Каролина бросила на мужа понимающий, благодарный взгляд и молча просунула свиток между брёвен, добавив к растопке. – Разжигаем? – раздался с другой стороны древесного шалаша голос Элайджи, и снова все взгляды оказались прикованы к девушке. Единственной, у кого вид открытого огня мог вызвать приступ замещения реальности или неожиданной агрессии. Каролина сглотнула и кивнула. Она знала на что шла. Краем глаза девушка увидела, как Клаус кивнул старшему брату, который не мог видеть её жеста за брёвнами. Последний присел и взял в руки огниво и кремень. Каролина настороженно наблюдала, как пламя медленно начало пожирать сухой вереск в основании костра. Слева, в шаге от неё стоял Клаус, справа, немного дальше – Ребекка. Коул и Элайджа – напротив. От осознания, что там, в разгорающейся части костра, огонь уже пожирает трактаты Альваро, по венам разлилось удовлетворение. Не злое, как ожидала Каролина, а какое-то усталое. Как будто этот маленький мстительный жест вдруг показался ей слишком детским. Она не собиралась хранить фолианты. Все, что в них было написано, члены семьи давно запечатлели в памяти. Девушке показалось честным, что раз чистовые версии трактатов разлагались под толщей воды, то черновые следовало предать огню. В этом была некоторая... природная закономерность. Огонь поднимался выше. Каролина успела увидеть, как растаяла восковая печать на охваченном пламенем пергаменте, и тот начал разворачиваться, но не знала, заметил ли кто-то в искажённых пеплом линиях портрета её собственное улыбающееся лицо. Сознание девушки погасло. Мгновение назад она стояла вместе с семьёй на мысе Даннет-Хед, а в следующее – отсчитывала секунды в тёмной пещере. Дыхание сбилось. Тело парализовало. Она досчитала до тридцати, когда, сквозь окутывавшую разум плотную пелену, пробился голос Клауса. – На тебе есть одежда. Коснись её. Нет. Она всегда была голой, защищённой лишь собственной кровью, что покрывала кожу. – Попробуй коснуться. Она сосредоточилась и поняла, что руки опущены, а не подвешены к потолку. Поняла, что почему-то стояла, а не лежала, но все это потеряло значение, едва пальцы девушки коснулись тёплого хлопка. На ней было платье. – Подними голову. Взгляни на небо. Ты свободна. Ты вышла из той пещеры больше пятнадцати лет назад. Голос мужа ощущался иллюзией безумца на грани отчаяния. Как часто она слышала этот голос в темноте. Как часто шла на его зов, чтобы снова обнаружить себя закованной в цепи. Как часто рыдала и проклинала, и ненавидела его за крохи надежды, каждая из которых превратилась в пепел... Она не хотела слушать эту сладкую ложь. Не хотела обманываться. Из этого проклятого места нет выхода. – Платье, Каролина, – напомнил голос, и девушка вцепилась пальцами в ткань – единственно реальное, чего могла коснуться. – Сделай вдох. Мы у воды, ты чувствуешь? От порыва ветра пламя заплясало по высоким бревнам. Одновременно с этим Каролина сделала вдох. Вспышка перед глазами вернула её в настоящее. Девушка стояла, слепо уставившись в огонь. Она чувствовала присутствие Клауса на пол шага ближе, чем он был прежде, но оно не вызывало дискомфорта. От попытки сделать глубокий вдох туго зашнурованное платье впилось в ребра. Убедившись, что Каролина вернулась в реальность, мужчина отступил на своё место. Все молчали. Костёр разгорался. Этот вечер был посвящён памяти, но в отличие от любых религий, вера молодых людей в то, что те, к кому они обращаются, услышат, основывалась на твёрдом знании о существовании завесы и той стороны. Они верили, что если дух обитает недалеко от семьи, то придёт на зов. Каролина медленно подняла взгляд и осмотрела присутствующих. У всех них было больше ста лет, чтобы попрощаться. Все они были здесь по большей части ради неё. Было ли ей что сказать? Девушка мало думала о мёртвых в эти десять лет. Предательство Хестии болезненной иглой засело в сердце, но Каролина так привыкла к боли, что почти не замечала её. По сравнению с болью физической, душевная истязала тем, что длилась до тех пор, пока сам человек не был готов её отпустить. Эмоционально парализованная и ощутимо деградировавшая в оценке и контроле чувств Каролина, не знала как. А может, просто не хотела, бессознательно наказывая себя за что-то. За что? Она чувствовала так много: гнев, печаль, раздражение, разочарование. По отношению к себе, к Клаусу, к дочери. Отставляя в сторону свои эмоции, она понимала мотивы Хестии. Каролина помнила собственную ненависть к Майклу, сжигавшую её десятилетиями и ещё столетиями тлевшую под рёбрами. Оставалось лишь поражаться, как многое переняла у них дочь, будучи не родной. Девушка разделяла чувства мужа. Терпеливая, тонко спланированная месть, которая должна была точечно нанести вред всего одному человеку, как и то, как умело Хестия скрывала ярость, вызывало гордость. Однако тот факт, что справиться со своей ненавистью дочь не смогла, добавлял эмоциональной гамме разочарования. После всего, что Каролина и Клаус сделали для неё, неужели те короткие мгновения ужаса оказались настолько сильными, что перевесили десятилетия любви, добра и заботы? Так некстати вспомнились Майкл и Эстер. Люди, давшие ей дом после смерти родных. Кормившие за своим столом, терпеливо отнёсшиеся к её горю, давшие время на выбор, пусть и ограниченный. Конечно, Майкл преследовал тогда свои цели, но, если хорошо подумать, никто не мешал убить её и забрать наследство Рагнвальда. Однако даже спустя века гонений, эта мысль показалась Каролине глупой и кощунственной. Майкл был человеком чести. Он не поступил бы с ней так. Когда наступило время принимать решение, они с Эстер защитили её заклинанием, как и остальных детей. Как часть своей семьи. Уменьшило ли это в итоге её ненависть? Действительно ли она имела право на прощение Хестии? И уж тем более имел ли его Клаус... Каролина не знала, как долго молча размышляла, уставившись в огонь. В реальность её вернул громкий голос Коула: – Хестия! И девушка резко повернула голову. Деверь смотрел прямо на неё. Его губы искривились в непонятном ей выражении, отличном от насмешки. – Хестия, – менее громко позвал Клаус, бросив предупреждающий взгляд на младшего брата. – Хестия, – едва слышно пробормотала Ребекка, уставившись прямо в костёр и отказываясь смотреть на кого-либо из родных. – Хестия, – спокойно позвал Элайджа. Его лоб на мгновение пересекли длинные морщины то ли боли, то ли сомнения, но мужчина быстро взял себя в руки. – Хестия, – сипло, после короткой паузы, последней позвала дочь Каролина. Наступило молчание. Сложно сказать, было ли оно связано с ожиданием, когда дух Хестии найдёт свой путь или же с неуверенностью в том, кому следует начать. Тяжесть предстоящих монологов уже давила на плечи молодых людей. Сжимала лёгкие и горьким пеплом оседала глубоко в горле. А, может, так чувствовала себя только Каролина. – Хотела бы я знать, – медленно и очень тихо заговорила девушка, – о чем ты подумала, когда поняла, что твой план перехватили. Сожалела ли, что подвергла семью опасности или посчитала, что раз цель достигнута, и Ник страдает, то в целом не важно, какие детали упущены? Почувствовала ли ты, хоть на мгновение, удовлетворение? Продолжила ли искать меня, будучи уже на той стороне? Вопросов становилось все больше, а ответы на них Каролине уже не суждено было получить. Она сжала медальон, который все ещё держала в руке и зажмурилась в бесплотной попытке отрешиться от боли, обгладывавшей кости. Хотелось малодушно бросить портрет в огонь, но это не избавило бы её от страданий. Не все ошибки можно исправить. – Я прощаю тебя, Хестия. – Едва слышно, хрипло выдохнула Каролина и открыла глаза, случайно встретившись взглядом с Коулом, но тут же перевела его на огонь. – Кровная месть – часть нашего образа жизни. Даже в ненависти ты поступила, как Майклсон, и мне служит утешением то, что мы правильно тебя воспитали. – Но мы разочарованы тем, насколько плохо ты спланировала свою месть. – Неожиданно бодро продолжил оборвавшуюся речь Коул. – Десятки лет выжидания, а ты позволила кому-то перехватить клинок! – Из-за этого мы даже не можем со всей искренностью ненавидеть тебя, – перехватила слова брата Ребекка, и её тихие слова сильно кольнули в сердце Каролины. Особенно после того, что она видела в воспоминаниях Клауса. Тем временем сестра продолжила говорить: – Пусть твой план мало отличался от того, что случилось, по итогу ты оказалась виновата лишь в том, что украла клинок. Наступила долгая, тяжёлая тишина. Следующим заговорил Клаус, и первые звуки его речи заставили Каролину поёжиться и зажмуриться от накатившей сильной волной внутренней боли. – Я не прощаю тебя, Хестия. Ни за ложь, ни за боль, причиненную этой семье, ни, тем более, за боль, причиненную твоей матери. Каролина была ею намного дольше, чем твоя родная мать. Пусть я и сделал тебя сиротой, ты ни дня ею не являлась, ведь она сразу же взяла тебя под крыло. Заботилась, кормила, одевала, превращала детские кошмары в приятные сны, подарила тебе бессмертие. Ты выбрала клинок якобы не желая навредить ей, не удосужившись даже узнать, какие страдания ей причинял смертельный сон. В итоге именно матери ты навредила больше, чем кому-либо ещё в семье. Мне плевать, что ты думала обо мне, Хестия. Я не собирался заменять тебе отца, но ты не видела во мне никого другого. Я любил тебя. Все тебя любили. Все о тебе заботились. О твоих детях и внуках. Ты предала не только меня, но всю семью. За это я посмертно изгоняю тебя из семьи и лишаю фамилии. Ты не будешь забыта и не будешь прощена. – Потомкам твоих детей не будут мстить, – тихо и куда менее эмоционально дополнил за брата Элайджа, – но и защищать их не будут. Прощай, Хестия. – Прощай, – легко бросил Коул, и только всполохи огня, отражавшиеся в его серьёзных, холодных глазах, показывали, какую боль причинило ему предательство ученицы. – Прощай, – решительно и резко произнёс Клаус. – Прощай, – выдохнула Ребекка. – Прощай, – едва слышно пробормотала Каролина. В костре продолжали с треском ломаться сучья и бревна. Шипели остатки вереска. Коул бросил что-то в огонь и тот вспыхнул, рванувшись к небу, как будто отгонял витавшие поблизости души. Прогонял Хестию из семьи. Это было справедливо. У Каролины не возникло желания оспорить слова или решения мужа. Клаус был в своём праве, но её сердце от этого не болело меньше. Долгое время они молчали, думая каждый о своём. Девушка не рискнула бы первой позвать Якоба, учитывая свою роль, пусть и незначительную, в его смерти. Она подумала, что, возможно, эту тяжёлую ношу возьмёт на себя Коул или Клаус, но заговорил кое-кто другой. – Якоб, – смотря прямо на сестру, первым позвал зятя Элайджа. – Якоб, –  с готовностью подхватили Коул и Клаус почти одновременно. – Якоб, – несмело позвала Каролина. Они стояли и ждали, но Ребекка так и не назвала имени мужа, лишь покручивала между пальцами закрытый медальон. Её взгляд, устремленный в огонь, отказывался встречаться с глазами родных. Каролина не посмела бы даже предположить, что чувствовала сестра в тот момент. Прежде сильная эмпатия работала плохо и не всегда точно, а лицо Ребекки оставалось поразительно спокойным, умиротворенным. Как посмертная маска. – В нашей жизни было много людей, – медленно, тщательно подбирая слова, заговорил Элайджа, – и много бессмертных. Лишь единицы из них делали ее проще, а не сложнее. Как брат, я благодарен тебе за ту роль, которую ты сыграл в жизни Ребекки. За то, короткое по нашим меркам, счастье, которое принёс в её жизнь. Ты вошёл в нашу семью, имея твёрдые принципы и мастерство, позволявшее ни от кого не зависеть, и все же выбрал остаться с нами. Взял нашу фамилию. Ты доказал, что честь и достоинство не зависят от возраста, происхождения или природы. Ты научил нас, тех, кто был на сотни лет старше, чему-то новому. Ты никогда не будешь забыт, Якоб Майклсон. Твоё место перед нашим очагом навсегда останется твоим. Прощай. Что-то в груди Каролины переворачивалось, тянуло и ныло. Болело, словно бы даже сильнее, чем при прощании с дочерью. Быть может, от горькой теплоты, пропитавшей голос Элайджи. Участь Хестии ощущалась более заслуженной, чем неожиданная и такая несправедливая смерть Якоба. Она была именно что несправедливой. Любой другой член семьи, сопровождавший Каролину в тот день, пережил бы нападение. Кто угодно из них. Кроме Якоба. Осознание этого мучило девушку. Она скосила взгляд в сторону сестры, и увидела, как у той покраснели глаза. Однако Ребекка пока не плакала. Только её пальцы на медальоне побелели, как будто она с силой сжала его. Что не могло быть так, ведь от подобной силы серебро бы покорёжило и смяло. А значит побелели они просто от холода, застывшего в венах, от эмоций. – За нашей семьёй тянется множество трупов. –  Негромко пробормотал Коул и скривил губы, потоптавшись на месте перед тем, как продолжить: – Из всех, кто когда-либо был с нами связан, выжили только те, кто держался от нас подальше. – Тут молодой человек задумался, нахмурился и добавил, явно вспомнив Сачу: – Или те, с кем мы редко видимся. – Он замолчал и повёл плечами, как будто испытывал дискомфорт. – Я веду к тому, что иного исхода быть не могло. Как сказал Элайджа, ты выбрал жить с нами. Хотя не был обязан. Как муж Бекки, ты мог просто забрать её и уехать в любой уголок мира. Скрыться от грязной истории и репутации нашей семьи. Это тебя сгубило. Доброта. Честность. Все то, чем мы в тебе восхищались... Для этой семьи... ты был слишком хорошим человеком. Прощай. От слов Коула к горлу подкатила тошнота, и девушка резко обхватила себя одной рукой под грудью, сжав пальцами плечо другой. Защищаясь от правды. Ведь Якоба буквально убило решение помочь Каролине. Снова взглянуть на Ребекку она не смогла. Следующим закономерно заговорил Клаус. – Наши отношения не были простыми. Особенно поначалу. У тебя были все причины ненавидеть или опасаться меня, ведь я был тем, от кого Бекка тебя защищала. Из-за кого стерла тебе память, из-за кого вы расстались на годы и годы до этого скрывались. И все же... почему-то ты не ненавидел. Ты смог не только стать частью семьи, но и заставить нас пересмотреть свой образ жизни, что требовало, на мой взгляд, немалой силы воли. Я уважал твои принципы, даже если не всегда был с ними согласен. Вещи, которые ты ковал, вероятнее всего, до сих пор служат своим владельцам, но среди всего, что ты создал, самым ценным навсегда останутся покой и любовь, подаренные Ребекке. За это... спасибо. Прощай, Якоб. Настала очередь Каролины. Очевидно её, ведь Ребекка, казалось, и вовсе не собиралась ничего говорить. Однако девушка никак не могла собраться с мыслями. Слова застряли в неподатливом горле, и она опустила голову, зажмурившись, в бесплотной попытке взять себя в руки. Прошло несколько мучительно долгих минут, и Каролина услышала, как зашуршали подошвы ботинок о камни скалистого выступа. Мужчины, один за другим, покидали утес. Возможно, они обменялись знаками, пока она стояла с закрытыми глазами. Последним уходил Клаус, и в его лице девушка прочитала мягкое поощрение. Мёртвые мертвы. Этот вечер памяти был для живых, но больше всего – для Ребекки. Они оставили сестёр вдвоём, чтобы их исповеди ничего не мешало. Чтобы они, наконец, разобрались в своих сожалениях и обидах, и сделали хотя бы один шаг в сторону взаимопонимания. Каролина до последнего наблюдала за фигурой мужа, пока та не исчезла с линии горизонта, скрывшись за небольшим холмом. В тот момент она совсем ни о чем не думала. В разуме царила пустая, блаженная тишина. Девушка медленно повернулась обратно к огню, краем глаза невольно наблюдая за неподвижной сестрой. Тонкие дорожки слез были едва видны на лице Ребекки, высушенные жаром пламени. Красные глаза, подрагивающие губы, сокращавшееся от слишком частого глотания горло и напряжённые пальцы, сжимавшие медальон – вот и все, что выдавало внутреннюю агонию. Спина девушки оставалась идеально ровной, плечи с достоинством распрямлёнными. Каролина вдруг поняла, что разговор с мёртвыми предпочтительнее, чем попытки диалога с живыми. По крайней мере, от Якоба не стоило ожидать ответа. Поэтому она заговорила. Возможно, излишне торопливо, как будто пыталась неловко заполнить возникшую тишину, но, чем больше слов слетало с губ девушки, тем легче образовывались новые и тем более плавной и мягкой становилась её речь. – Прости, – раздалось первое, оборвавшееся на последнем слоге и немного нервное, заглушённое треском костра. – Прости, Якоб. За Толедо. Ты поехал со мной в качестве защитника, но мы все знаем, что это я должна была защищать тебя. Должна была быть внимательнее... осторожнее... – Каролина судорожно втянула воздух и выдохнула его по частям, удерживая в лёгких на неравные отрезки времени. –  Ты напомнил нашей семье какого это – быть человеком... и умер за наши грехи. Мои и Клауса... Мне правда жаль. Ты любил Хестию, и правда о её участии наверняка ранила. Я всегда буду благодарна тебе за те мудрость и поддержку, которые ты оказывал в её воспитании.  Так же, как я благодарна за тихую стабильность, которую ты привнёс в наш дом, в жизнь Ребекки. Хотя я слышала от Бекки историю вашего знакомства, при первой встрече все равно с трудом поверила, что ты именно тот человек, кто так прочно засел в сердце моей сестры. Ты так разительно отличался от тех, кого она прежде предпочитала. – Каролина приподняла уголки губ, когда Ребекка неожиданно повернулась к ней, не скрывая удивления и лёгкого возмущения на лице. – Признаюсь, я присматривалась к тебе в первые годы, как и все в нашей семье. Никто не понимал, как вообще случилась ваша пара. И все же в любви нет места предрассудкам, а то, что это была любовь, никто не сомневался. Мне будет не хватать тебя, Якоб. Прости, если сможешь, и прощай. Девушка смотрела на сестру, пока произносила последние предложения. По щекам Ребекки стекали тонкие дорожки слез. Она все морщилась, как будто пыталась заставить себя не плакать. Это были тихие слезы, но Каролина ясно помнила, как надрывно, отчаянно рыдала сестра у костра, на котором сжигали тело Якоба. Больше ста лет назад. Его не было с ними уже на десятилетие дольше, чем он прожил в семье. Ребекка отвернулась от сестры и уставилась в огонь. Наступило тяжёлое, горькое молчание. Костёр трещал, изредка бросая особенно яркие всполохи в чёрное небо над головами девушек. Холодный солёный ветер с пролива трепал пламя, уводя его в сторону. – Я обещала ответить тебе, когда верну эмоции, – тихо произнесла Каролина. Ребекка едва заметно вздрогнула, но не повернула головы. – Я не виню тебя за то, что прекратила поиски. Мне трудно даже представить, насколько сильную боль ты испытала после смерти Якоба, а убийство Хестии... За это я тоже тебя не виню. Скорее сострадаю. Я видела в воспоминаниях Ника, как ты плакала над её телом... Я... понимаю, Бекка. Понимаю твою обиду, твое желание перенести вину на другого. Я прощаю тебе ту пощечину. Полагаю, я заслужила её своими словами. Я прощаю тебе то, что ты последовала желанию сохранить человечность и отказалась участвовать в массовом убийстве детей. Я простила тебя, как и всех вас, уже очень давно, но я чувствовала себя настолько разобранной на части... Бекка у меня не было, да и сейчас нет сил, заново стоить эти мосты. – Прости, – сквозь слезы, дрожащими губами выдавила Ребекка и порывисто обхватила себя руками, до крови прикусив губу. – Прости, я больше всего на свете хотела бы обнять тебя сейчас, но боюсь, что любой взгляд может быть... неправильным. Это так тяжело, Кэр! Губы Каролины дрогнули, глаза покраснели. Не зная, куда деть руки, она запуталась ими в накинутом на платье пледе. В голову неожиданно пришла идея, и девушка, обхватив свободно свисавшую справа часть пледа, протянула её к сестре. Ребекка, боковым зрением заметившая движение, замерла, и недоуменно уставилась на клетчатую ткань. Ей потребовалось время, чтобы понять. Бледная, тонкая рука сжала ткань в кулак на расстоянии меньше ладони до руки Каролины. Это не было похоже на рукопожатие, и все же, это было самым близким их взаимодействием за последнее десятилетие. Из горла Ребекки вырвалось рыдание. – Прости меня. – Прошу, Бекка... – Я ч-читала, – икая, выдохнула девушка сквозь слезы, – трактат, в-всё то, ч-что он д-дел-лал с тобой. Я ч-читала... – Бекка... – Мы д-должны были н-найти т-тебя... В какой-то момент Каролина поняла, что успокаивать сестру бесполезно. Она не могла обнять её, потрепать по плечу или голове. Их соединяли лишь клочок ткани и общее горе. Ребекка рыдала, икала и бормотала что-то все менее разборчивое. Наблюдать за её самобичеванием было отдельного рода пыткой, но Каролина, с некоторой внутренней отрешённостью, подумала о том, что уж к боли она привычна. Слезы сестры рвали сердце на части. Ребекке потребовалось много времени, чтобы успокоиться. Пламя костра, словно бы отражая состояние девушки, становилось спокойнее. В конце концов, их снова настигла тишина. Не менее сложная, чем прежде, но наполненная чем-то новым. Пониманием. Принятием. Освобождением. – Осталась только ты, Бекка, – после долгого молчания, снова заговорила Каролина. – Я не стану. – Почему? Девушка фыркнула и совсем неэлегантно обтёрла рукавом лицо, смазывая слезы и сопли. Ей было бы проще управиться двумя руками, но Ребекка отказывалась отпускать протянутую ей ткань. Издалека могло показаться, что девушки держались за руки. – Потому что все это, – она махнула свободной рукой, которой продолжала удерживать медальон, и описала дугу в воздухе, охватив разом и костёр, и небо над ним, – такое... наигранное. Ненастоящее, – Ребекка резко повернула голову, и в синих глазах мелькнуло что-то тёмное, болезненное, отчаянное. Что-то настолько тяжёлое, что у Каролины непроизвольно защемило сердце, а к горлу подкатил ком. – Я не стану звать его, потому что знаю, что он никуда не уходил. Я... чувствую его, Кэр. Рядом. Постоянно. Когда в крепости молот бьёт по наковальне, я представляю, что это он. В кузнице. Работает, как и всегда. Во время грозы, когда ставни трещат от ветра, я кутаюсь в шкуры и чувствую его объятья. Первые десятилетия я думала, что сойду с ума, а сейчас это просто... фундамент моей жизни. Его незримое присутствие. Я не хочу поминать его и говорить об этом так, словно он ушёл. Я не хочу, не могу прощаться! Но даже в необходимости смириться с его смертью, я не намерена притворяться, что он был идеальным. Что наш брак был идеальным. Вы все... – она взвыла и снова махнула рукой, словно бы не в силах одними словами выразить бурю в душе. – «Якоб, ты был хорошим человеком», «Ты пример достоинства и чести», «Ты напомнил нам о человечности», – девушка замотала головой, и Каролине даже показалось, что она вот-вот сплюнет, столько яда звенело в последних словах. – Я помню его настоящим! Не той безликой тенью, которую вы наделили всеми добродетелями, а своим мужем! И я всегда хочу помнить его таким! Он был честным и принципиальным да, до скрежета зубов, до упрямого, молчаливого нежелания признать, что был неправ! Он готов был защищать меня от всего мира до грани самоотречения! Если бы ему пришлось выбирать между моим спасением и необходимостью меня покинуть, он бы ушёл! Как будто мне нужно было это чертово самопожертвование! Ни гнева, ни слабости, только абсолютная готовность отдать всё! Он был прагматичным, простым, ни черта не умел говорить о чувствах, но Кэр, каждое лето он приносил мне цветы, пока они цвели на полях. Обычные, дикие, совершенно неудачные композиции. Я любила их больше всего на свете. Стоило завять одному букету, он тут же заменял его новым. Безмолвно. Только смотрел на меня с таким беспомощным выражением, как будто надеялся, что эти цветы скажут все за него. Что ему не придется говорить. Я обожала это его выражение! Он влился в нашу семью легко, но как же много в нем было неуверенности. Бывший крестьянин, самоучка, не чета всем нам, что говорили на множестве языков и столетиями изучали музыку, литературу, искусство, политику и историю. Это мучило его... – Ребекка втянула воздух, сделав короткую, рваную паузу, и сквозь слезы продолжила: – Он был стеной. В конфликтах всегда выбирал молчание. Сдерживался, закрывался, выжидал, пока я кричала и плакала. Зато в любое другое время эта стена дарила удивительный покой и уверенность. Он всегда прощал мои промахи... обидные слова и резкие, импульсивные действия. В нем было столько... сострадания и любви, сколько я никогда не ощущала в себе. Я бы продала душу дьяволу, чтобы вернуть его, Кэр... Чтобы он ещё хотя бы раз посмотрел на меня с тем выражением, обнял и назвал девочкой. Ещё хотя бы раз... Каролина не плакала. Красные глаза не выпустили ни капли слез, лишь в носу болезненно щипало, и першило в горле. Ребекка дрожала, – её эмоции были слишком сильными, чтобы удерживать их внутри. Она подняла и согнула руку в локте, уставившись на сжатый в ладони медальон. Теперь, стоя ближе, Каролина смогла рассмотреть детальный портрет Якоба. Он был именно таким, каким запечатлела его смерть: русые волосы были убраны в низкий хвост, как зачастую носил мужчина; светло-голубые глаза смотрели прямо перед собой; губы тронула лёгкая улыбка, от которой по лицу протянулась мелкая сеточка морщин вокруг рта и глаз. Казалось, Якоб вот-вот улыбнётся шире и скажет что-то прямо с портрета. Но это были всего лишь краски, правильные линии, создавшие иллюзию реальности. Каролине было больно смотреть на портрет Хестии, и все же она сохранила его, чтобы помнить об ошибках прошлого. Ребекка приняла иное решение – махнула рукой, и портрет Якоба скрылся в алых всполохах пламени. От неожиданности Каролина не успела даже открыть рот. Впрочем, не в её праве было останавливать сестру. Ребекка резко повернулась к подруге с вызовом в глазах, как будто ожидала, что та её осудит. Каролина лишь поудобнее перехватила ткань, за которую они вместе держались, и перевела взгляд на огонь. – Ты, кстати, так и не рассказала... – Что? – Почему позволяла ему называть себя девочкой. Это главная тайна нашей семьи. Ребекка хмыкнула. Как-то горько, совсем не радостно. И долго молчала. – Поначалу это была случайность... Я не только выглядела моложе, но зачастую и вела себя так, поэтому он несколько раз непроизвольно называл меня девочкой. Странно, но это не раздражало. Рядом с ним я была обычной... не Ребеккой Майклсон, одной из первых бессмертных, а просто Ребеккой... женой Якоба. Он говорил это не покровительственно, а любя. Мягко. Мне нравилось, как это звучало... Мне нравилось то, как я чувствовала себя рядом с ним. Костёр догорал. Высокие бревна, служившие каркасом шалаша, треснули и рухнули, подняв в воздух пепел. Искры взметнулись вверх и растворились на чёрном полотне неба. – Я хочу показать тебе воспоминание, – задумчиво, тихо произнесла Каролина. Сестра недоуменно взглянула на неё и показательно опустила взгляд вниз, на ткань, которую они удерживали. Её мысль была понятна без слов, поэтому девушка спокойно добавила: – Мне не нужен физический контакт для передачи. Уже не нужен. Ребекка не стала скрывать удивления, но и спрашивать ничего тоже не стала. Только кивнула в знак согласия и задержала взгляд на глазах подруги. Каролина сосредоточилась и направила в её сознание свой диалог с Якобом по дороге в Толедо. Те слова, которые он собирался сказать жене, но не получил возможности. Когда воспоминание закончилось, Ребекке потребовалось несколько минут, чтобы вернуться в реальность. Её лицо исказилось, рот приоткрылся, девушка прижала в груди ребро ладони и начала тереть, как будто пыталась успокоить боль в сердце. Но та становилась все сильнее и сильнее, вынудив Ребекку согнуться. Безмолвный, отчаянный крик застыл на губах девушки. Это было в разы тяжелее, чем видеть её слезы. Внутренности Каролины стянуло в болезненный узел. Сто лет – это больше срока жизни обычного человека. Зачастую, в два раза больше. За это время некоторые люди успевали хоронить нескольких супругов. Для бессмертных же течение времени неумолимо искажалось тем больше, чем дольше они жили. Ребекка за целый век не смогла отпустить мужа. Каролина с горечью подумала, что никто из них не смог бы. Ветер с пролива раздувал пламя на тлеющих углях. Если присмотреться, можно было обнаружить среди пепла покрытые окалиной, искорёженные остатки серебряного медальона. Ребекка медленно разогнула неподатливое тело и через силу выпрямила спину. Её левая рука всё ещё сжимала плед сестры. Их взгляды встретились, и сестра кивнула головой в сторону замка. – Идём? Каролина едва заметно нахмурилась. Было кое-что ещё, что она хотела сделать. В одиночестве. – Иди первой, – мягко попросила девушка. Ребекка не стала спорить. Каролина не стала наблюдать за уходом сестры. Только выждала некоторое время, когда та окажется достаточно далеко. Затем девушка сделала шаг вперёд и носком ботинка разворошила пепел, убеждаясь, что все три трактата сгорели дотла. – Сомневаюсь, что ты здесь, – медленно пробормотала Каролина, – но это не особо важно. Я пожелала бы тебе сгореть в аду... К счастью для меня, ты был охотником, а та сторона, насколько мне известно, очень похожа на чистилище, разве что без всякой возможности двинуться дальше. Твой дух никогда не найдёт покоя. Ты будешь наблюдать смену эпох, не имея никакого влияния на мир живых. Твоё имя будет забыто. Труд всей твоей жизни сожжён и утоплен, – он не принесёт пользы людям и вреда бессмертным. – Она замолчала, откинула голову назад и сделала глубокий вдох. В чёрном небе над головой девушки сияли яркие звёзды. – А я всё ещё здесь. И буду здесь спустя века... Прощай.