Выше

Антону 7, когда он впервые узнает, что такое волейбол.

      Маленький мальчик сидит рядом с мамой на плюшевом детском коврике и неспешно катает машинку по линолеуму рядом с ним. Светловолосая женщина устало переключает каналы на телевизоре, но её поиски долго не приносят никаких плодов, пока она, случайно, не натыкается на спортивный канал, где транслируется одно из соревнований по волейболу с олимпийских игр. Майя, незаметно для себя, втягивается в просмотр, игнорируя то, как под ребрами сердце мелко сжимается, — маленький Шастун после громкого возгласа «аут» из маминой любимой «говорящей коробки» заинтересовывается тоже, даже отвлекается от своего по-детски важного занятия и поворачивается на звук. Мальчика что-то цепляет, затягивает, и он глаз от действия на телевизоре оторвать не может.       Ему до трепета в сердце начинает нравится, как мужчины на экране высоко прыгают, как быстро бегают, как отчаянно борются за мяч и стремятся победить, ухватить каждое очко, буквально выгрызть его из лап противника. Антону также трепетно начинает казаться, будто это он сейчас на площадке из последних сил поднимает мяч в воздух, будто это к нему бегут сокомандники праздновать забитое очко, в то время, как земля резко уходит у него из-под ног. Мальчик, повернув голову к матери, неожиданно, даже для себя, выдает: — Я тоже буду в телеке! — и дух захватывает у обоих, — И тоже буду делать как они! А что они делают, кстати? Антон впервые очаровывается спортом.

Арсению 6, когда он впервые узнает, что такое волейбол.

      Арсений, держа отца за большую, по сравнению с его, руку, аккуратно шагал по клеточкам пешеходной дорожки, остерегаясь стыков, потому что иначе ночью все игрушки от него убегут, — Попов уверен. Мальчик внимательно смотрел под ноги и очень концентрировался на своей задаче, поэтому не заметил, как отец остановился. Арсений врезался в мужчину и, не понимая, что случилось, поднял на него свои голубые глазки. Сергей с кем-то увлеченно разговаривал — мальчик его собеседника не узнавал, но внимательно рассматривал. Мужчина напротив был одет в черную свободную футболку и какие-то интересные короткие синие шорты с различными вышивками, надписями, цифрами и белыми вставками у резинки и по бокам на бедрах. На его голове красовалась простая белая повязка, что убирала слегка отросшие волосы, средний и безымянный пальцы правой руки были плотно зафиксированы друг с другом какими-то потрепанными бинтами, а колени защищали специальные черные наколенники. — Пап, — спросил мальчик, слегка потянув отца за рукав, — а почему у дяди рука в бинтах? Он, что, хулиган? — Нет, Арсений, — слишком серьезно ответил мужчина, опуская взгляд на заинтересованного ребенка, — Паша спортсмен, а в спорте часто случаются различные травмы, вот он и накладывает повязки. А еще это называется не бинты, а специальные эластичные тейпы против ушибов и растяжений. — Попов младший сделал вид, что все понял, но услышанное на всякий случай в памяти отложил, потому что отец всегда говорит: «любая информация может пригодиться, Арсений, так что сразу ее запоминай, иначе потом придется рыться по книгам и словарям». — Хочешь, пойдем посмотрим, как Паша играет в волейбол?       Мальчик не разобрался в том, что такое волейбол и почему такой большой дядя Паша в него играет, но решил, что раз он даже взрослым нравится, то и ему стоит приглядеться, вдруг это круче его железной дороги. С этими мыслями младший Попов крепче ухватился за руку отца, кивнул и, когда Сергей вместе с Павлом двинулись вперед, потопал следом за ним.

Антону 9, когда он впервые видит волейбольный матч в живую.

      Антон нетерпеливо топчется у турникета и не может дождаться момента, когда его вместе с Майей пропустят к трибунам. Два билета в руках приятно жгут пальцы, — волнительно-трепетное чувство где-то в сердце давит на легкие своей тяжестью и размером. Шастун от чего-то нервничает больше обычного. Одна только мысль, что через пару минут его взору откроется огромная волейбольная площадка, где освещение такое яркое, звуки такие громкие, а настроение такое томительное и напряженное, выбивает весь воздух из груди, и дышать сразу труднее.       Мальчик предвкушает, как они с мамой садятся на свои места, звучит голос комментаторов, на площадку выходит полный состав воронежского Кристалла и начинается долгожданная игра. Последние несколько дней единственное чем он занимался, это детально представлял, как окажется на огромной трибуне, как его окутает легкое волнение, когда прозвучит первый свисток, как интересно будет наблюдать за происходящим через широкие экраны и вживую и как они с Майей Олеговной после окончания последней партии будут возвращаться домой, бурно обсуждая особенно острые и напряженные моменты. Полученными от матча впечатлениями и эмоциями он хочет насладиться вдоволь, чтобы потом вспоминать, прокручивать в голове самые яркие пасы, опасные ситуации, подъемы мяча, ауты и забитые очки.       Шастун еще месяц назад, когда Майя наконец-то сдалась и купила дорогие билеты на третий ряд, сказал себе: «Вот посмотрю своими глазами и решу, бросать футбол или нет». Нутром чувствует, что все-таки бросит, даже если ожидание и предвкушение этого дня себя не окупят, потому что футбол абсолютно точно не цепляет, от футбола глаза не загораются, а сердце не стучит в ушах, — от волейбола внутри дрожит все даже на диване перед телевизором. Почему еще сомневается — Антон не может ответить и самому себе: может еще не уверен, что из этого что-то получится, может боится, что не сможет добиться ничего серьезного и глобального, может не хочет разочароваться или разочаровать, а может… От размышлений Шастуна отвлекает мягкий голос мамы: — Антош, ты идешь или мне одной смотреть? — Мальчик в страхе распахивает глаза и отрицательно качает головой.       Когда Майя успела забрать билеты из его рук, Антон не понял, но решил голову лишний раз не забивать и двинулся за женщиной. Перешагивая небольшой порог и поднимая голову, мальчик замирает. Мимо него снуют болельщики, то и дело задевая худое тело плечами, а он все смотрит, смотрит, смотрит и не может остановиться, потому что суета перед ним и напряженная атмосфера не отпускают, завораживают. Приходит в себя только тогда, когда чувствует, как его трясут за предплечье, поворачивается и смотрит глупо в ответ. — Парень, ты может на место сядешь? — спрашивает молодой человек в зеленой манишке, — Иначе мне придется тебя выставить.       Шастун запоздало кивает, будто вместе с ощущением пространства и времени пропала еще способность говорить. Свое место он находит быстро и плюхается рядом с мамой. На сиденье спокойно не сидится, и он ерзает, постоянно поправляя и без того нормально лежащую футболку. — Волнуешься? — произносит ласково светловолосая женщина, улыбаясь. — Волнуюсь… — отвечает с осторожностью парень, и ладони потеют уже который раз. Мальчик замечает, что Майя волнуется тоже. «Не может дождаться начала, как и я» — думает наивно, не догадываясь, как сильно он промахивается со своим предположением.       Матч начинается, и Антон пропадает окончательно, полностью погружаясь в процесс, крики с трибун и сбившееся дыхание игроков, что и через экраны царапает легкие. Он внимательно следит за игрой, впитывает каждый момент, чтобы потом вспоминать, прокручивать в голове, и чтоб по телу мурашки. Когда матч заканчивается, мальчик осознает, что все именно так, как он себе представлял: и освещение действительно яркое, и звуки правда громкие, и настроение томительное, напряженное, а дышать и впрямь труднее.       Выходя на улицу и вдыхая теплый свежий летний воздух, Шастун принимает свое окончательное решение. Антон впервые очаровывается именно волейболом.

Арсению все также 6, когда он впервые видит волейбольный матч в живую.

      Павел приводит их с отцом в просторное светлое помещение, где ярким пятном выделяется высокая белая сетка по середине зала. Арсений залипает и примерно представляет, что может спокойно пройти под ней, даже не коснувшись головой. Сергей тянет Попова младшего за ворот куртки, сдвигая того с центра одной из половин площадки ближе к стене, чтобы тот не мешал игрокам свободно перемещаться. Мальчик шагает туда, куда его ведет отец, не отрывая взгляда от белого, сетчатого полотна.       Через пять минут после их прихода площадка оживляется и те, кто долго разминался и бегал по разным частям просторного помещения, сейчас стоят в неизвестном маленькому Арсению порядке, а также в полусогнутом положении, опираясь руками на колени, и чего-то ждут. Когда по залу неожиданно разносится, хаотично отражаясь от высоких стен и потрескавшегося потолка, громкий свист, Попов младший мелко вздрагивает, поднимает непонимающие глаза на отца, но, даже не успев увидеть его безэмоциональное выражение лица, сразу возвращает свое внимание обратно к игре, где поднимается волнующий шум. Площадка оживляется пуще прежнего: и без того высокие мужчины подпрыгивают вверх, легко отрывая сильные ноги от земли и вытягивая длинные руки к небу, которыми, кажется, при желании могут дотянуться, по меньшей мере, до звезд; мяч с высокой скоростью перемещается от одного игрока к другому, периодически падая на деревянный пол и задевая сетку; свист кроссовок от резких торможений режет нежные уши, в нос ударяет отчетливый запах резины и напряжения, смешанного с потом, — у Арсения спирает легкие и кружится голова от динамичности действий.       Происходящее его быстро затягивает, и он стоит неподвижно долгое время, бегая глазами по тем частям зала, где оказывается мяч, пока Сергей не трясет его за руку. Мальчик отвлекается, замечает, что отец указывает головой в сторону двери, и поджимает губы, бегло оглядывается назад, туда, где его взору отчего-то хочется задержаться еще ненадолго, и сразу возвращает взгляд к Попову старшему. Кивает неохотно, понимая намек, но идет послушно за рукой, что тянет его от такого удивительного и необычного места к, удивительно, скучной железной дороге.       Арсений сюда еще обязательно вернется.

Антону 10, когда он впервые оказывается на волейбольной площадке спорткомплекса.

      Антон ожидаемо волнуется, пока сидит на лавочке с остальными мальчишками, что так же, как и он, ждут тренера, и мелко дрожит, заламывая пальцы и прокручивая на запястье два черных кожаных браслета. Знает, что скоро их попросят снять, но почему-то категорически отказывается воспринимать эту мысль сейчас, — так ему хоть немного спокойней. Первый ему достался, по словам матери, по наследству от отца, а второй она ему подарила сама на недавний юбилей. Украшения Шастуна необъяснимо привлекают, как сорок все блестящее, и он твердит всем вокруг, что, как будет постарше, накупит себе целую кучу браслетов и колец заодно. — Всем привет! — веселый голос выводит парня из раздумий, он поднимает глаза на высокого, худощавого мужчину лет тридцати пяти с русыми волосами, острым носом и скулами и карими глазами. Мужчина выглядит статно, на нем черный спортивный костюм и серые кроссовки, на шее одиноко болтается свисток, а из кармана торчит скрученный в трубочку лист бумаги. Он стоит, сложив руки на груди, и осматривает присутствующих. От его позы исходит уверенность и строгость, желание научить, показать, как правильно, и воспитать, но, в то же время, во взгляде читается отцовская мягкость и доброта: вокруг глаз собираются небольшие морщинки-лучики. — У нас в команде пополнение, — смотрит на Антона, — Антон Шастун, просим любить и жаловать!       По спортзалу пробегает легкая волна перешептываний, и Шастун непроизвольно сжимается от такого большого количества внимания. Ему неловко и вместе с тем непривычно. Вливание в новый коллектив всегда казалось Антону чем-то сложным, тем, чего он старался максимально избегать, но сейчас он храбрится, потому что желание играть на стадионе больше, чем нежелание стоять под пристальными взглядами юных спортсменов, и смерено ждет продолжения речи тренера. — Меня зовут Павел Алексеевич Воля, с этого дня я являюсь твоим тренером, наставником, товарищем и, если понадобиться, врачом, психологом и дальше по списку. По всем вопросам можешь обращаться ко мне или ребятам, с ними ты попозже поближе познакомишься, надеюсь, вы поладите. Никаких прогулов тренировок без причины, капризов попусту, рукоприкладства или драк, ведь спорт — это дело серьезное, ответственное и для дураков не подходит. Помните, вы здесь по своей воле, и никто насильно вас тут не держит! — На этих словах он «строго» пригрозил указательным пальцем, и Шастун слабо улыбнулся, продолжая вникать в сказанное Павлом Алексеевичем, — А теперь быстренько разбежались по площадке, делаем разминку. Антон, присоединяйся пока к ребятам, как разминаться, они тебе покажут, а я сбегаю в тренерскую и, когда вернусь, мы с тобой еще обговорим некоторые детали. Чтоб когда я пришел, все уже были готовы играть!       На последних словах он кивнул, и, развернувшись, ушел в сторону выхода из спортзала. Шастун смотрел ему в след долгую минуту, боясь сдвинуться с места, иначе придется коммуницировать с остальными, и вздрогнул, когда его плеча коснулась чужая рука. Он нерешительно повернул голову в сторону левого плеча, а затем поднял ее, чтобы посмотреть на человека, потревожившего его попытку имитировать, ту самую, грязную сковородку на плите, — она, как бы, есть, и грязная, но ее тоже многие до последнего игнорируют и без надобности не трогают.       Он, нехотя, поворачивается полностью и видит перед собой крепкого телосложения парня его возраста с копной рыжих, чуть вьющихся, волос. Весь его образ чем-то, отдаленно, напоминает Антону Добрыню Никитича, только на порядок младше: широкие плечи, густые рыжие брови, пухлые губы, волевой подбородок и светло-серые глаза, в которых плещется озорство, — Шастун про себя хихикает. В целом, парень напротив выглядит вполне дружелюбно и безобидно, поэтому Антон несмело улыбается. — Привет… — Привет, я Илья, — добродушно протягивает руку для приветствия, Антон жмет ее в ответ, — Ты Антон, верно? — вместо ответа он получает кивок, — Приятно познакомиться! Я, вот, уже минут двадцать думаю, почему ты именно на волейбол пошел? Тебе явно больше подходит баскет.       Шастун хмыкает, ничуть не удивленный, — он чего-то такого ожидал, с его метр шестьдесят в десять лет он все прекрасно понимает, и уже собирается ответить на вопрос, как его прерывает голос позади, что громко кричит: — Макар! Ты идешь, нет? Если не начнем разминаться прямо сейчас, Карась нам бошки пооткручивает всем по очереди! — Антон глупо моргает, переводя взгляд с кричавшего только что парня на этого «Макара» и обратно, и не понимает, что к чему. Илья снова поворачивается к своему новому знакомому. — Погнали быстрее, я тебя со всеми познакомлю, но реально советую поторопиться, иначе нам не поздоровиться. Второй день подряд я пятьдесят кругов с подбором не осилю. — И тянет его за руку, Шастун не сопротивляется, но, тем не менее, тащится за ним следом потерянно и полностью обескуражено. — А почему Макар? — хмурится, — А почему Карась?       Макар тихо смеется себе под нос, бурчит что-то про то, что во время разминки все расскажет, и продолжает его тащить, словно тряпичную куклу, за собой в сторону остальных ребят. Антон обещает себе подружиться с этими ребятами и запомнить каждую, пусть даже самую мелкую, деталь истории про «Карася» и думает, что из всех спортивных направлений, он выбрал то самое.       Когда через двадцать минут Павел Алексеевич возвращается в зал, делит мальчишек на две команды и расставляет каждого по позициям для тренировочной игры, у Шастуна трясутся колени от предвкушения. Он хочет, как можно скорее, начать играть, попытаться неуклюже отбить мяч, прыгнуть высоко, как это делает Нурлан, — еще один его новый знакомый в команде — в попытке поставить блок, случайно с кем-нибудь столкнуться и с грохотом свалиться на задницу. Антон уже представляет, как получает решающее очко для своей команды на чемпионате мира, как после последнего свистка все радостно бегут к нему и сбивают с ног отчаянными, счастливыми объятиями, как жжет руки желанный кубок, и заводится сильнее, лишь в глубине души понимая, что загадывать рано и не все так сразу.       У него впереди еще множество трудностей: и выбор позиции на поле; и налаживание взаимоотношений в команде; и попыток успеть все, не отказываясь ни от чего; совмещение учебы, личной жизни и тренировок; ссор с товарищами и тренером; криков; споров с матерью; неудач и падений; попыток отточить подачи, приемы и пасы; разочарований в себе и спорте. Он еще получит не одну травму, растянет связки на каждом из пальцев, обязательно сломает руку, сильно вывихнет коленный сустав и на скорой с мигалками поедет в травмопункт, куда примчится Майя Олеговна и будет его долго отчитывать, просить быть осторожнее и настаивать на шахматах, потому что, ну: «Антон, это тоже спорт», а Павел Алексеевич в сторонке будет тихо хмыкать во время всего этого и опасливо отводить глаза, когда особенно серьезный взгляд женщины будет переключаться на него.       Он еще не раз захочет все бросить и просто сдаться, отчаиваясь, что не все получается так, как хотелось бы, но пока он носится за мячом с горящими от счастья глазами по спортзалу, собирая кроссовками мелкие шероховатости деревянного пола, все это не важно. Все потом, и со всем он справится. Этим моментом он хочет насладиться сполна и остаться в нем на подольше. Антон окончательно и бесповоротно очаровывается своим увлечением.

Арсению все еще 6, когда он впервые оказывается на волейбольной площадке спорткомплекса.

      Арсений, выходя из раздевалки, не волнуется: у него не трясутся руки, не потеют маленькие ладошки, не спирает дыхание и в груди не бьется быстро-быстро сердце. Перед ним открывается вид на просторный зал, в котором он уже был с Татьяной на прошлой неделе, когда они подавали документы на его зачисление в волейбольную команду физкультурно-оздоровительного комплекса «Кристалл», и ему никак. Он спокойно заходит в него, останавливаясь рядом со всеми ребятами, и осматривает внимательно каждого из них, пока ждет тренера. И когда тот приходит, вводит всех в курс дела, раздает указания, что делать и куда вставать, он все так же спокоен.       Ему переживать не о чем, — если отец сказал, что волейбол дело хорошее и что он бы хотел, чтобы Попов младший им занимался, значит так и будет. Арсений привык слушаться отца, потому что он хороший сын, а отец никогда не ошибается. Он здесь не из-за того, что зацепило, увлекло и поразило, не из-за того, что в пальцах покалывает от желания прикоснуться к мячу, и не из-за того, что ноги не могут устоять на месте и постоянно порываются подбежать к сетке, подстраховать в напряженной ситуации, подпрыгнуть высоко над полом, нет. Он пришел сюда не для того, чтобы найти дружбу, тянущуюся через года, лентяйничать на пробежках, делая вид, что завязывает шнурки на кроссовках, глупо подшучивать над тренером в перерывах между упражнениями или незаметно сбегать с занятий, проходящих на улице. Он пошел на волейбол, чтобы угодить отцу, чтобы тот, наконец, ласково погладил его по голове, мягко говоря: «Ты большой молодец, Арсюш, я тобой очень сильно горжусь!». И пусть Сергей ни разу за шесть лет не гладил его по голове, и пусть он никогда не называл его «Арсюшей», и пусть он никогда его не хвалил, пускай. Арсений пообещал себе постараться так, что все картинки момента, как это произойдет, из его воображения померкнут на фоне действительности.       Если пол года назад, когда дядя Паша познакомил его с этим спортом, что-то внутри волнительно екнуло, то сейчас нет вообще ничего. Он бы хотел, чтобы у него, как и у того светловолосого паренька с интересным, будто он прижался лицом к стеклу, носом, огнем горели глаза и волнительно трепыхалось у самого горла сердце, пока он следит за ситуацией на площадке. Хотел бы, но это не возможно. Не тогда, когда у него есть определенная цель, ради которой нужно быть серьезным и собранным, и запредельное желание добиться ее любой ценой, — на плечи шестилетнему Арсению ложится тяжесть забот, с которыми приходится столкнуться далеко не каждому взрослому, и это только начало его пути.       У него впереди еще множество трудностей: и выбор позиции на поле; и получение уважения и восхищения от членов команды; и попыток успеть все; совмещение учебы на отлично, трех репетиров, секций по танцам и шахматам, школы китайского языка и тренировок; ссор с сокомандниками; попыток отточить подачи, приемы и пасы; разочарований в детских надеждах и своей жизни в целом. Он еще получит не одну травму, множество оскорблений от каждого из команды, не считая Щербакова, тысячи восхищенных от его игры взглядов и столько же ненавистных из-за ледяного выражения лица и грубости по отношению ко всем и по меньшей мере сотню различных вариаций «Недостаточно старался» от отца, во взгляде которого все то же, не меняющееся с годами, безразличие.       Арсений еще успеет во время одного из матчей порвать ахиллово сухожилие и, корчась от боли, упасть на твердый пол, пока судья, ни о чем не подозревая, будет сообщать об окончании второй партии, сыгранной в их пользу. И его заберут на скорой с мигалками, спеша в ближайший травмопункт, назначат срочную операцию под местным наркозом и курс длительного восстановления после травмы, но туда, к нему, никто не примчится сломя голову, переживая о его состоянии, никто не будет говорить ему о том, что он всех перепугал, и никто не попросит его в следующий раз быть осторожнее. Мать приедет через два часа, сразу, как ей доделают последний ноготь, еще через три часа приедет отец, который после слов Татьяны о том, что операция прошла успешно, спокойно подпишет последний на тот день договор и выпьет кофе из автомата в офисе, и Арсений сразу все поймет.       Он еще не раз захочет все бросить и просто сдаться, опуская руки от бессилия, потому что вообще ничего не получается, но вовремя поймет еще одну важную вещь: у него есть он сам, и плевать, кто и что ему сказал или должен был сказать. Попов перестанет верить в родителей и ждать «Я тобой горжусь» от Сергея и будет верить и гордиться собой вместо них с удвоенной силой, покоряя вершину за вершиной. Он поменяет свою цель, и в приоритете будет только желание побеждать и получать от этого удовольствие. И тогда у него снова загорятся глаза, как когда-то давно, когда ему было шесть и в голове не было полного понимания происходящего, когда из основных забот был выбор вкуса мороженного на ближайший поход в магазин и какую наклейку на какой из игрушечных поездов наклеить. Но все это будет потом, а пока…       А пока он делает свою первую разминку.

Антону 16, а Арсению 18, когда они впервые встречаются на соревнованиях.

      Это не первое соревнование Антона, он уже не раз играл на больших стадионах, где число зрителей переваливает за несколько сотен человек, ездил в соседние города и боролся за первенство по области, пускай тогда они и в тройку призеров не вошли, но в груди, почему-то, неприятно тянет, словно что-то не так. Он непроизвольно вздрагивает всем телом и трясет головой, как собака, прогоняя странное наваждение. Еще раз осматривает помещение Кристалла в попытке отвлечься от навязчивых мыслей, что забили всю голову, путаясь друг с другом и исключая возможность отыскать хоть одну здравую и полноценную, и снова ничего нового не находит. Все, как всегда.       В просторном спортивном зале спертый воздух от количества собравшихся людей и яркое освещение. Солнце игриво заглядывает в высокие окна, обдавая жаром и без того вспотевших от духоты людей, в помещении стоит гул голосов и запах пота. На лавочках по периметру игрового поля уже собралась большая часть зрителей, которых сегодня должно быть, примерно, человек сто, на площадке каждый занят чем-то своим: кто-то разминается или делает растяжку, кто-то тренирует пасы-приемы, кто-то просто болтает друг с другом, а кто-то уныло лежит в теньке на мате в надежде, что его перепутают со спортивным инвентарем и не будут трогать, приблизительно, никогда. Антон борется с желанием присоединиться к тому, что уныло лежит, потому что от привычных упражнений он вспотел уже раз третий за пятнадцать минут, и непроизвольно залипает на трещине на стене под окном. — Антох, ты чего такой потерянный? — Шастун даже не успевает понять, когда к нему успели подойти Нурлан с Макаром, как второй снова начинает говорить: — Волнуешься что ли?       Антон нерешительно чешет затылок, поджимая распухшие от покусываний губы, и думает, как нормально ответить, чтобы его хотя бы немного поняли, потому что он, как бы, вообще не волнуется, но при этом сильно волнуется. Когда эта мысль всплывает в кудрявой голове, он хмурится сам себе от противоречивости и задумчиво поднимает глаза на терпеливо ожидающего ответа Макарова. Как объяснить нормальному, морально стабильному, человеку, что его вообще не тревожит счет матча, но тревожит его возможный исход или то, что во время него, гипотетически, может произойти? Шастун ответ не знает и горестно вздыхает от бессилия, — почему, блин, он такой странный сегодня? Или он такой всегда? — Да. Нет. Бля, я сам фиг знает, не могу объяснить. — Снова вздыхает, борясь с огромным желанием упасть на колени и побиться несколько раз не соображающей головой об пластиковое покрытие пола, потому что иначе его точно посчитаю недееспособным, — Все вроде нормально, но у меня какое-то предчувствие, что это ненадолго типа. Это как, когда знаешь, что на сегодня ничего не задали, со спокойной душой идешь в школу, хуи там пинаешь, а потом, как накрывает паникой без причины и внутри неспокойно становится, и в итоге хуяк и училка говорит, что домашка на самом деле была и это мы ебланы последние, что ее не сделали, а не она, потому что забыла, что сама с дуру ничего не задала. И вот ты, как бы осознаешь, что по сути ты был прав и ничего реально не задавали, и все вроде хорошо, потому что домашку она по факту не проверяет, но ситуация в конечном счете все равно получается говном полнейшим, где ты, по итогу, тоже не в плюсе и болтаешься посередине, и осадок остается. Поняли?       Не поняли. Антон видит, как в голове Нурлана со скрипом крутятся шестеренки и как вытягивается его лицо в немом вопросе, словно он в шоке и не знает, какую эмоцию использовать дальше. Выражение лица Ильи не выражает буквальным счетом ничего, и натянутая улыбка никак не сглаживает углы. Шастун произносит тихое «пу-пу-пу» в никуда и перегоняет воздух из одной щеки в другую, наклоняя голову и рассматривая свои кроссовки, руки сцепляет в замок за спиной и горбится. Неловко, но они, должно быть, привыкли к нему за шесть лет и смогут справиться с роем вопросов, которые хотят задать? Парень надеется, что смогут, — ничего лучше, чем «да» или «нет» из него уже не вылезет. — Поняли. — Переглянувшись, в один голос отвечают они.       Они, блять, точно не поняли — в этом Шастун только что на сто процентов убедился. Его просто, беспокоясь задеть тонкую душевную организацию, пожалели, как котенка, который, не рассчитав силы, не допрыгнул до подоконника и врезался в него мордой, и сделали вид, что все нормально и они не взволнованы его легкой стадией сумасшествия. Антон им даже немного благодарен: пускай лучше делают вид, что он адекватный, чем расспрашивают дальше и убеждаются, что все-таки не очень. Еще пара фраз в его сторону и он начнет объясняться с помощью комбинации нечеловеческих звуков, тупого выражения лица и слюны, нездорово вытекающей из правого уголка рта. — Верю. — Не верит.       После его слов звучит голос судьи, просящий команды первого круга сетки соревнований занять свои половины, и парни, синхронно кивая друг другу, направляются к команде, где тренер уже говорит напутственную речь. В начальной расстановке Шастун не участвует, а потому, особо не напрягаясь, хлопает Илью по плечу и садится на скамью запасных. И все, на всякий случай, молча, чтобы не напомнить о себе и не ляпнуть ничего лишнего, что может сбить весь настрой. Он смотрит, как его друзья занимают свои позиции, и заглядывает на половину противников, где все еще пустует место связующего. Парень в сотый раз осматривает спортзал на изменения и, не замечая таковых, переводит взгляд на потрепанную временем дверь, через которую, в этом самый момент, заходит высокий темноволосый парень с серьезным и высокомерным лицом, говорящим все за него.       Антон на нем безбожно залипает, провожая глазами до самой сетки, у которой тот останавливается, и сглатывает громче приличного. От парня исходит холодная уверенность, в каждом его движении, подъеме руки или повороте головы чувствуется превосходство, в его голубых глазах сверкает лед, что прорастал в зрачках годами, в каждой его позе грация, и это все чертовски красиво. В каждом шаге — твердость, в каждом вздохе — спокойствие, в каждом взмахе ресниц — безразличие, во всем — закаленный временем характер. Антона ведет, и он ведется безоговорочно, поднимая белый флаг.       На парне белая футболка свободного кроя из спандекса с красными вставками на краях рукавов и по швам на боках, слева на ткани у груди герб волейбольного клуба и его название, а справа и на спине черное число «13» маленького и большого размера соответственно. Такого же цвета и материала с красной резинкой шорты средней длины, не доходящей до защиты на коленях, с тем же номером на правой ноге. Белая спортивная повязка, почти как у самого Антона, немного сползая к бровям, собирает длинную темно-каштановую челку наверх. На предплечье левой руки набита татуировка с рисунком аккуратной веточки, подробно рассмотреть которую у Шастуна не получается. Его образ и внешность невидимыми путами притягивают все внимание Антона.       И Антону тринадцатым номером послушно хочется любоваться. Рассматривать, жадно облизывая взглядом каждый плавный изгиб его тела, пробовать кожу шеи и плеч губами на вкус, водить пальцами по выпирающим на руках венам, чувствовать, как под ладонями мелко сокращаются мышцы, ощущать тяжесть горячего тела на себе и просто чувствовать его присутствие где-то на периферии, рядом. Шастун за две минуты пропадает с концами, и его это совсем не пугает, — с этим шатеном так закономерно, по-другому невозможно, внимание к нему неизбежно. Не-ве-ро-ят-ный, — одним словом. Невозможный, удивительный, необычный, очаровывающий, потрясающий, красивый, — другими. Шастун с нетерпением ждет перехода в своей команде, чтобы поскорее выйти на поле, получить то самое глаза-в-глаза и посмотреть каков «13» в игре. От пускания слюней его отвлекает громкий голос с поля, который недовольно кричит: — Арсений! — Шастун вздрагивает, пытается отыскать источник звука и бегает глазами по присутствующим на площадке, отметая одного за другим. И когда находит, радостно понимает, что кричали это тому самому парню, от которого он потерял остатки здравого смысла. Шастун тихо хмыкает, возвращая свое внимание обратно на тринадцатый номер.       Значит, Арсений. Антон ожидаемо очаровывается этим Арсением.

Антону все еще 16, а Арсению 18, когда они впервые чувствуют друг друга.

      У Факела две взятые партии из четырех, преимущество в одно очко на начало тай-брейка, слаженная игра в команде, боевой настрой, уверенные подачи и пасы, скоординированные движения и хорошее чтение блоков, — все идет очень неплохо. Из этой идиллии и гармонии выбивается только абсолютно противоположная игра, или ее жалкая попытка, Антона. Он вообще не собран, не может долго концентрироваться на соперниках и постоянно отвлекается на действия вне площадки, плохо управляется с собственными руками, во всех врезается, спотыкается об свои и чужие ноги, вяло прыгает и задает неправильные траектории мячу. Все идет настолько не так, что Шастун, как центральный блокирующий, зарабатывает для команды в сумме со всех сетов три очка. Это меньше, чем пальцев на руке, чем количество сыгранных ими партий и сказанных за сегодня тренером матов, — а тот матерится только по праздникам, и то не всегда.       Антон обреченно наблюдает, как легко Кристалл принимает его сброс, и злится на себя, что снова ничего не получилось. А потом понимает, что Арсений за все время так ни разу и не обратил на него внимания, и злится еще сильнее. Тот, кажется, находится в каком-то своем невидимом куполе и не замечает вокруг ничего, кроме мяча, и это раздражает. Он не прислушивается к просьбам своих товарищей, советам тренера, не уступает, полагается исключительно на себя и видит противника только в капитане Факела — Макаре. Всех остальных, включая игроков Кристалла, он игнорирует, и Шастун скрипит зубами, потому что так не должно быть. Потому что это он, Арсений, должен играть на команду, а не она на него. Это он должен быть благодарен команде за право в ней состоять, а не наоборот. У Антона не укладывается в голове, почему все сокомандники шатена его безоговорочно слушаются, почему терпят постоянные оскорбления в свой адрес, даже если вина не на них, почему просто возвышают Арсения, приписывая себя к второсортным игрокам, и не пытаются доказать, что они тоже здесь, потому что они сами этого заслужили, а не из-за того, что они в команде мистера «я весь такой горячий-крутой-загадочный-молчаливый-и-ахуенный», который, блять, даже не капитан.       Шастун многое не понимает в Арсении, как и не понимает то, что с ним сегодня не так. В начале игры он списывал все на то, что еще не разогрелся и не успел втянуться. Потом предположил, что все дело в том, что из-за двух недельного отдыха с мамой на даче немного отвык от мяча. Еще чуть попозже решил, что за это время отвык и от своей команды, поэтому чувствует их пока не так хорошо и приходится снова притираться и подстраиваться под темп остальных. В конце второго сета понял, что все дело в, как он прочитал на его футболке, Попове, который вскружил ему голову. На третьей партии убедился, что во всех его бедах точно виноват этот Арсений, и не потому что он супер красивый, хотя это правда, а из-за того, что тот к каждому, включая самого Антона, относится с высокомерием. И только сейчас он разобрался в себе окончательно: Попов все так же виноват в том, что смотрит на всех, как на мусор, но еще, помимо этого, он виноват в том, что не смотрит, как на мусор, на одного конкретного Антона, которому почему-то жизненно необходимо, чтобы на него так смотрели. Ну, не совсем именно так, конечно, но точно важно, чтобы хотя бы обратили внимание.       Шастун чувствует в парне соперника, и это здорово, так и должно быть, когда участвуешь в соревнованиях, но совсем не здорово, когда твой соперник не видит в тебе соперника в ответ. Это сбивает с толку, и Антон, забывая, где находится, зависает на долгую минуту, пока ему в лоб на огромной скорости не прилетает мяч. Он, пока заваливается назад, с огромными от удивления глазами наблюдает, как тот, отскочив от его головы, летит к сетке. Врезается в ее верхушку, останавливается там на долю секунды и падает на половину Кристалла, чьи члены команды, не успев как-то нормально отреагировать на данную ситуацию, растерялись и с опозданием, когда мяч уже пролетел половину пути, бросились подбором на защиту своей части поля. Шастун, наблюдая за происходящим, как в замедленной съемке, приходит в себя только тогда, когда с грохотом падает на задницу и по инерции заваливается на спину. Он делает уверенный, почти грациозный, кувырок назад и приземляется на все четыре конечности, опираясь согнутыми в локтях руками на пол. Поднимает голову и ловит где-то удивленные, где-то испуганные, а где-то издевательские — один конкретный, если излагаться точнее — взгляды. Хотел, чтобы Арсений тебя заметил? Пожалуйста, получи — распишись.       Звучит свисток судьи, когда Максим Владимирович, временная замена Павла Алексеевича, просит тайм-аут. Весь Факел и пара зрителей собирается вокруг Антона, некоторые помогают ему подняться, усесться на лавочку и, расспрашивая его о самочувствии, приземлиться рядом. У Шастуна от удара раскалывается голова, ноет поясница и ужасно болит задница от далеко не мягкого приземления. Он уверяет всех, что у него все хорошо и он может играть дальше, но понимает, что просидит до конца сета в запасе. Может оно и к лучшему — меньше опозорится. Кстати о позоре: вспоминая о своем невероятном приеме, Антон чувствует себя еще хуже, если такое вообще возможно. Он хочет, как можно скорее и незаметнее, провалиться сквозь землю, и стремительно приближающийся к нему Попов этому только способствует. Шастун мелко вздрагивает. — Неудачник. — Даже не останавливаясь и не смотря на него, произносит небрежно Арсений и с гордо поднятой головой и нахальной ухмылкой проходит мимо.       И Шастуна передергивает — это явно не то, чего он хотел.       Злость вспыхивает мгновенно, но Антон и вскочить недовольно не успевает, потому что разносится очередной свист, сообщающий об окончании перерыва. Отлично, теперь у него есть время, чтобы придумать, как поступить дальше: отстоять свою честь или, как взрослый самодостаточный человек, проигнорировать высказывание и дома спокойно разобрать на составляющие сегодняшний день, определить причины и факторы, повлиявшие на его несобранность, и сделать соответствующие выводы о том, что исправить, подкорректировать или изменить. На удивление, выбирает второй вариант и, громко выдохнув, терпеливо дожидается окончания матча.       Факел проигрывает со счетом «12-15» в пятом сете, и это не сильно расстраивает, потому что у них обычные тренировочные соревнования среди спортивных школ Воронежа. Отборочные только в сентябре, поэтому Шастун, уже полностью успокоившись, со спокойной душой присоединяется, вставая в самый конец строя у боковой левой линии их половины поля, к своей команде, которая готовится к традиционным рукопожатиям. Он машинально жмет сегодняшним противникам руки и кивает им, не смотря на лица, головой в знак благодарности за игру ровно до тех пор, пока его ладонь не сжимают сильнее необходимого. Он поднимает глаза на этого человека и видит неизменно нахального Попова, у которого в глазах усмешка, а на губах подобие улыбки, больше напоминающей волчий оскал. Антону хочется проехаться по этому красивому лицу кулаком и сломать забавный нос кнопкой, чтобы его перестало так сильно мазать, когда на него пренебрежительно смотрят. Он строит кислую мину, не предчувствуя в дальнейшем ничего хорошего, смотрит в синеву, в которой насмешек через край, и думает: «Только молчи, пожалуйста, молчи, молчи, молчи… Молчи и не вздумай открывать рот, иначе тебя потом хрен остановишь.». — Эй, неудачник, у тебя отлично получается играть головой. Не думал пойти в большой теннис? — ухмыляется сильнее, не отпуская чужой руки и оценивающе осматривая, а потом быстро и ядовито добавляет: — В качестве ракетки?       Вот оно.       Лучше бы молчал этот Арсений. Лучше бы Антон сюда не приезжал, потому что заболел, случайно забыл, не успел или был отстранен от ближайших игр. Лучше бы они вообще с ним никогда не пересекались. Не будь сегодня здесь Шастуна, ему было бы спокойно всю оставшуюся жизнь, он бы не нервничал, не ломал по пустякам голову сейчас и последующую неделю, не позорился и не думал так много, но он здесь и происходящее — жестокая реальность. Вся его злость возвращается в геометрической прогрессии, кровь приливает к щекам и шее, и он больше молчать и контролировать себя не собирается. Хочет разразиться громкой тирадой, но его руку отпускают так же быстро и грубо, как и взяли. Попов не дожидается ответа, подразумевая, что вопрос риторический и мнение блондина по этому поводу его нисколько не интересует, разворачивается и стремительно покидает спортзал в одиночку, пока Антон лихорадочно пытается сообразить, какого дьявола сейчас произошло и что ему с этим, черт возьми, делать. Лишь спустя несколько десятков секунд приходит в себя и, не собираясь в очередной раз спускать одному напущенному индюку все с рук, бежит в ту же сторону, где Попов пропал из виду. Тот находится только тогда, когда Шастун выбегает на пришкольную, огороженную металлическим забором и с цветочными клумбами по его периметру, убранную территорию. — Эй, мудила-чудила, — кричит Антон идущему на несколько метров впереди Арсению и останавливается, устало опираясь на свои колени и сгорбившись. Тот моментально тормозит, словно приклеенный к земле, и оборачивается недоверчиво, не веря, что сказанное предназначено ему, хотя понимает, что, да, вообще-то ему, но тем не менее удивляется, потому что подобного в свой адрес не ожидал, — я бы на твоем месте так не разбрасывался словами, а то одна теннисная ракетка может случайно оказаться в твоей заднице!       Шастун немного успокаивает свое сбившееся от преследования дыхания и складывает на груди руки, пытаясь принять серьезный и важный, то есть совсем не обиженный, вид. Попов, до этого сбитый с толку, быстро берет себя в руки, возвращает на лицо маску абсолютной незаинтересованности и приподнимает бровь вопросительно, а потом, наслаждаясь происходящим и вызванной реакцией, спокойно произносит: — Если это завуалированное приглашение на секс, то я не заинтересован. — Че? — Антон обескуражен, потрясен и растерян, даже не так: он крайне возмущен. Он что, блять, серьезно только что это услышал? Арсений реально расценил его угрозу под таким, кардинально диаметральным по значению, контекстом? Теперь Антон помимо всего прочего подавлен, а также очень расстроен. Еще ему абсолютно не понятно, почему Попов произнес слово «секс» вслух и не покраснел. — Какой нахуй секс, — он что, тоже только что произнес это слово вслух? — я в нем вообще не заинтересован! — Арсений комично расширяет глаза, показательно издеваясь, и блондин, мысленно ругая себя за тупость, горько вздыхает. — Ну, в смысле с тобой не заинтересован, а не решил принять целибат… — Арсений хочет засмеяться открыто и звонко, потому что этот неудачник действительно смешной по его меркам, но усердно себя сдерживает, ожидая предсказуемого продолжения. — Да и вообще, я по девушкам! — И вот оно, бинго! — Я очень рад, что ты только что определился со своей жизненной позицией и решил этим поделиться со мной, но сейчас у меня абсолютно нет времени на то, чтобы разбираться с кризисом ориентации подростка-неудачника, потому что у меня через час тренировка. — Он следит за каждым, даже самым маленьким, изменением на чужом лице и радуется, когда замечает, что уровень возмущения парня напротив приближается к отметке в сто двадцать процентов, а потому решает добить того окончательно: — Кстати, тебе бы я тоже советовал их посещать, а то такое ощущение, что тебя с улицы по пути к школе подобрали, чтоб на поле шесть человек было.       Антон скрипит зубами. — Слышишь, чудик, я вообще-то не хуже тебя играю, если вообще не лучше! — Верю. — По лицу видно, что не верит, и Шастун вспыхивает уже который раз за последний час. Ему бы после встречи с Поповым, по хорошему, пройти полный курс психотерапии, где ему помогут снова собрать себя по кусочкам, побороть недавно появившиеся комплексы, справиться с моральными потрясениями и пережить травмирующий жизненный опыт. И все это за одно утро! — У меня просто был неудачный день! — Попов смеется, издевается, и Антон собой гордится, потому что еще ни разу за их разговоры не использовал кулаки. — У тебя либо жизнь неудачная, либо жизнь неудачника, тут выбирай сам, что тебе ближе, — складывает руки на груди и сладко улыбается, — и максимум, что тебе светит — это играть за команду любителей со двора.       Шастун не знает, почему продолжает терпеть оскорбления в свой адрес, Арсений — почему не может молча развернуться и уйти, не оборачиваясь. Оба понимают, что их спор бессмысленный и, на самом деле, никому не нужный. Оба понимают, но ничего с этим не делают. Им бы гордо разойтись по разным сторонам, игнорируя существование друг друга, и забыть об этом инциденте навсегда, потому что больше они, скорее всего, не увидятся. Попов через месяц уедет в незнакомый ему город поступать в престижный университет, перейдет в другую волейбольную команду, начнет профессиональную карьеру в большом спорте и новую жизнь и постарается стереть из памяти все, что связано с Воронежем. Оставит за плечами детство, родительский дом, так называемую «семью», единственного приятеля Леху Щербакова и все детско-юношеские воспоминания, которые до сих пор ранят и без того покалеченную душу. Уедет и забудет все, что произошло в этом городе. Сотрет все без сожаления, но бережно сохранит моменты, связанные с дядей Пашей, которые в серой массе его жизненного опыта выделяются красочным пятном. А этот кудрявый… А что будет с ним Арсению неважно, потому что он скоро покинет это место, связывающее ему руки и перекрывающее доступы к кислороду. Переживет, бросит, вычеркнет, похоронит, отпустит и не вспомнит. — Это мы еще посмотрим. Интересно, как ты заговоришь, когда увидишь мою игру на чемпионате мира, на который я обязательно попаду, через телек у себя дома. — Еще немного подумав, он добавляет: — Идиот.       Попов застывает, пораженный. Он сразу же воспроизводит в памяти момент, где так же отчаянно говорит похожие фразы своему отцу, где кричит с надрывом и злится, когда тот на его слова хмыкает недоверчиво и уходит, не дослушивая и не веря в собственного сына. Арсения от воспоминаний прошибает, словно током, он смотрит на Антона немного восхищенно и думает, что этому мальчишке никогда не проиграет, а если понадобится и нос утрет.       Наверное, из Воронежа он заберет еще и крохотное воспоминание о кудрявом подростке, что так же сильно, как и он сам, горит волейболом. — На чемпионате мира по чему? По количеству неудачных подач или самых нелепых приемов мяча? — Попов улыбается почти искренне, наблюдая за тем, как сменяются эмоции на лице блондина, который одновременно и недоволен происходящим, и хочет все это продолжать, потому что в этот момент получает что-то важное для себя.       Попов знает, что не должен продолжать эту ребяческую перепалку; знает, что ему уже давно пора бежать в Кристалл на тренировку; знает, что тренер заставит его бегать сто кругов вокруг парка рядом со спорткомплексом, если он опоздает хотя бы на минуту; все это знает, но упорно не уходит. Не сейчас, когда они, как маленькие дети, стоят посреди школьного двора и так эмоционально спорят о бессмысленной, глупой чепухе, не собираясь проигрывать друг другу. Не тогда, когда у него, возможно, есть последний шанс на мимолетную слабость, пока он еще в Воронеже и взрослая жизнь, где у него все будет по другому и с чистого листа, не поглотила его с головой. — По волейболу, кретин. — Да-да, а я стану балериной и на своей первой пачке полечу в космос. — Я попаду на чертов чемпионат, чего бы мне это не стоило, придурок. — Сквозь зубы произносит Антон и заводится снова, словно не было того момента, когда они с реальных оскорблений перешли на более шуточные.       Заводится, потому что подобные высказывания для него, как для быка красная тряпка. Он часто слышит от знакомых и дальник родственников, что у него ничего не получится, что далеко не пробьется и высоко не поднимется, что бросит, что быстро сдастся и что все его мечты — глупый детский треп. Он к таким заявлениям привык и никогда к ним всерьез не прислушивается, но все равно каждый раз перед сном их прокручивает в своей голове и обдумывает, опасаясь: а вдруг эти люди правы и ему ничего из желаемого не светит. Но, просыпаясь утром, безжалостно обо всем забывает и твердит себе, что все у него обязательно будет. Он за сохранность своих желаний боится, а потому никакому Арсению, как и глупым, ничего о нем незнающим, знакомым и родственникам, не позволит поднимать на смех его слова о планах на будущее. И Попов его настроение быстро перенимает, возвращает на лицо маску самодовольного придурка и скалится опасно. Тоже злится, но внутри дрожит весь взволновано, — Шастун, сам того не понимая, добрался до того сокровенного, что давно спрятано далеко и глубоко и куда Арсений никого никогда не пускал.       «Я тоже» — думает Арсений. «Я хочу этого не меньше тебя» — мысленно говорит он. «Я либо буду там играть с тобой бок о бок, либо без сожаления спутаю все твои планы и изломаю надежды, потому что это и мои планы и надежды тоже» — вдруг понимает. Он находит в словах Шастуна свои собственные мечты и стремления, что носит под сердцем уже десять лет, видит, как схожи прикладываемые для их достижения усилия и как аналогичны, на самом деле, два, на первый взгляд, разных пути. Они усердно работали на результат, предпочитали отдыху третью за день часовую пробежку, тренировались на переменах, не спали перед важными отборочными и соревнованиями от волнения, падали духом и по кусочкам собирались обратно, горько плакали, расстраивались по пустякам, смеялись истерически громко, радовались, пытались и пробовали, ошибались и постоянно учились. Они — алая кровь, ноющая боль, липкий пот, конечная цель, хрупкая надежда, горькие слезы, отчаянные крики, бестолковые ссоры, неизбежные ошибки, бесконечные попытки и постоянные травмы. Они именно то, что означает спорт. «Мы так похожи» — с сожалением думает Попов, но вместо этого говорит совсем обратное: — Мы с тобой очень разные. Я пойду напролом, чтобы добиться того, чего хочу, и мне будет плевать на других. Я буду зубами выгрызать себе путь, пока ты будешь наивно придумывать, как поступить, чтобы никого не обидеть и не опрокинуть. Я уже, знаешь, сколько в своей жизни видел таких, как ты, которые для большого спорта слишком жалкие и мягкие и дальше городских не пробьются. Ты не такой как я, и в этом твоя проблема. — На этих словах он грубо тычет в Антона пальцем и поджимает губы. — Ради цели нужно идти по головам, а у тебя на это яиц не хватит. — Попов ухмыляется, наблюдая за тем, как с каждым его словом увеличиваются глаза напротив. Он ждет истерики, яростных оправданий и аргументов, показывающих ему где, как и почему он не прав, но дожидается лишь приглушенного скрипа зубов и горького разочарования в яркой зелени. — Зато по твоей я бы без зазрений совести прошелся, придурок! — Антон со злостью разворачивается на пятках, делая вдох-выдох и решая даже не продолжать эту бессмысленную перепалку, пока не поздно, иначе дело реально может и до кулаков дойти, и направляется в сторону спорткомплекса, вкладывая излишнюю силу в каждый свой шаг. Но, немного подумав, на ходу оборачивается через плечо, сверкает глазами опасно и добавляет по-детски обиженно: — Несколько раз!       Больше, от греха подальше, не оборачивается. Уходит настолько быстро, что не замечает ни пораженного взгляда вслед, ни задумчивого покачивания головой, ни непрошенной слабой улыбки на чужом лице в пустоту. Шастун останавливается и успокаивается только тогда, когда находит своих друзей, преданно ждущих его, в холле на втором этаже рядом со столовой. Они смотрят на него с беспокойством, искренне переживая, и Антон вдруг понимает, что не такой уж этот Арсений и невозможный, удивительный, необычный, очаровывающий, потрясающий и красивый. А Макар с Нурланом как раз такие. Даже если бы они были без ног, без рук, все грязные и немытые, с тупыми лицами и фаршем вместо мозгов, Шастун бы ни за что не подумал по-другому. Он яростно налетает на них с объятиями.       Попов отпечатывается в памяти Антона просто как невозможный.       Антон в памяти Попова отпечатывается как шторм, что за несколько минут без какого-то умысла или намерения его хрупкий мир переворотил и так же быстро растворился в воздухе, оставляя после себя только терпкий запах в сотый раз кровоточащей раны. Антон с горечью на языке разочаровывается в Арсении и, представляя себя двух метровой теннисной ракеткой с большими зелеными глазами, в страхе цепляется за возможность усердно играть в волейбол дальше, чтобы доказать этому самонадеянному хаму, что он ничуть не хуже и что его слова о чемпионате мира не обещание на ветер.