Тишина водной глади

Они плоть воды, дыхание луны и сердце, привязанное к пению. Русалки не миф — они память океана о боли и неразделенной любви.

***

Деревушка Святой Элины, берег Черни, 1493 год от Рождества Христова Священник выходит к людям после вечерни, поднимает руку в знак тишины. Перед ним рыбаки, вдовы, дети, торговцы; испуганные, но любопытные лица. Пахнет солью, ветром и страхом. За последний месяц лодки с рыбаками исчезали в морской пучине. — Слушайте же, чада мои, ибо не по своей воле поведаю я вам то, что ныне должен. Сие слово — не для украшения ума, но дабы уберечь души ваши от пагубы. — Мужчина крестится, тяжело вдыхает — Знаете ли вы, кто живёт внизу, под водою, где Божественный Свет не касается ни скалы, ни песка? Там живут не рыбы. Не звери. А падшие омеги. Русалки. Люди переглядываются, кто-то шепчет молитву. Одна женщина достаёт крест из-под одежды и целует его. А священник продолжает. — Они кровь самого Океана. Не рождены от женщин или омег, они вышли из пены, из соли, из проклятых желаний. — Он разводит руками. — Говорю вам: русалка — это то существо, кому отказал Господь в пути спасения. Песнь русалки — не дар, а оковы. — Священник делает шаг вперёд, голос становится ещё громче. — Три песни несёт она в груди своей: первая утешает, чтобы вы не боялись. Вторая заставляет забыть, чтобы вы не сопротивлялись. А третья… — он делает паузу, меряя народ тяжелым взглядом, — третья привязывает навеки. Кто услышит её — потерян. Не сможет жить на суше, будет тосковать, как плененный зверь по свободе! Но есть те, у кого есть силы бороться! И если отвергнете русалку — она умрет. Если примете — сгинете в морской пучине! Вот почему они поют — не от любви. От голода. От тоски. От проклятия. Люди молчат, в толпе кто-то сдерживает слёзы, ведь у кого-то сын, а у кого-то муж пропал в море. — Запомните же: коли услышите голос в тумане — бегите прочь. Коли увидите глаза цвета прилива — молитесь и не вглядывайтесь в лицо. Коли соль ложится на подоконник в ясный день — не выходите к воде. Они не убивают — они зовут. Но после их зова вы уже не вернётесь. — Священник сводит ладони вместе, как в молитве. — Да не поддастся ни одна душа из вас на голос, что не от Бога. Аминь. Толпа упала на колени, громко, сквозь слезы и страх, выкрикивая: «Аминь»

***

Поздний вечер. Таверна «Песчаный крест».

За окнами гудело море. Тёмное, неспокойное, будто предчувствовало беду. Внутри же таверны плотный воздух, шум дыхания и потрескивание очага. Пахло дымом, элем и табаком. Рыбаки — пятеро — сидели плотно за столом в углу; они потеряли друзей и родных за последний месяц. — Он прав, отец Гым Иль, — заговорил первый — крупный, с грубым лицом, исполосованным шрамами. — Нечисть это. Омега, морская гадина. Я видел, как лодка Намсу просто… исчезла. Ни волны, ни всплеска. Тишина — и нет его. — Моего брата лодку нашли, — хрипло добавил второй. — Пустую. Весла на месте. Рыба была свежая. А самого его нет, как будто забыл брат забрать улов. — Русалка, — прошептал третий, облизав сухие губы. — Та самая. С голосом, который слышен даже сквозь бурю. Кто-то должен что-то сделать. Мы не можем просто… ждать, пока всех сожрёт нечисть. — Мы принесём её в жертву. — Это был старый рыбак со шрамом от виска до подбородка. Его голос был сух, как песок. — Найдём. Выловим. Привяжем к скале. Пусть Бог видит, что мы очистили берег. Повисло молчание. Пламя плясало на стенах, как будто само испугалось сказанного. — Но как ты найдёшь её? — неуверенно спросил кто-то. — Они ж не плавают, как рыбы. Песню свою поют, только когда захотят. — Есть способ, — сказал старик. — Надо альфу молодого, красивого бросить на берег в час, когда туман ползёт с воды. Русалка почует. Поднимется. Тогда и схватим. Несколько человек перекрестились. Пламя в очаге треснуло. Старик Мёнгиль поднёс кружку к губам, отпил глоток крепкого эля и, не морщась, поставил её обратно на стол. Его рука, сухая и жилистая, тяжело легла на плечо Юнги, молча сидящего всё это время рядом. — Он пойдёт, — сказал Мёнгиль глухо, не глядя в глаза никому. — Мой Юнги. Юнги не шелохнулся, только чуть приподнял подбородок, словно принял всё уже давным-давно. В его лице не было ни страха, ни возмущения — только усталость. И странная глубокая тень в глазах. — Ты с ума сошёл?! — вскочил один из рыбаков, ударив кулаком по столу. — Это ж твой сын, кровь твоя! Как ты можешь бросить его… как… как ягнёнка! Старик поднял голову. Темные глаза обвели всех, кто сидел за столом. Он не кричал. Не угрожал. Но в его взгляде было столько твёрдости и суровой решимости, что заговорить больше не осмелился никто. — А кто тогда пойдёт? — голос его прозвучал резко. — Ты, Хваен? С тремя детьми и хромой ногой? Или ты, Бо Рам, что едва весло поднять можешь, а внук твой до сих пор не может без слёз вспоминать, как мать унесло в шторм? Или, может, ты, Ги Су, хочешь, чтоб за тобой пришли следующей ночью? Рыбаки переглянулись. Кто-то опустил глаза. Кто-то отхлебнул эля, морщась, как от яда. Кто-то отвернулся к огню, чтобы не встретиться ни с кем взглядом. — Вот и молчите, — Мёнгиль кивнул коротко, как будто подвёл итог суда. — Он альфа. Кровь у него молодая. Лицо у него чистое. Если кто и сможет вызвать тварь на берег — так это он. А мы придём, когда она приблизится. — Да… да… разумно, — пробормотал Ги Су уже не так уверенно. — Так надо… — начал Хваен, будто хотел убедить себя больше, чем окружающих. — Он всё равно молчит. Значит, согласен. Юнги не смотрел ни на кого. Щеки его пылали от жара, но не от стыда, не от гнева. В груди глухая пустота, тянущая в самую глубину, где когда-то жила мечта стать сыном, которым гордятся. Он давно понял: отец никогда не видел в нём наследника, только инструмент. Единственный сын, которого можно принести в жертву морю, лишь бы спасти деревню. И если сейчас Юнги сделает это, то, может… может, в глазах отца впервые появится не расчёт, а уважение. Поэтому он не спорил. Не рвался в дверь. Не протестовал. Он просто медленно кивнул и сказал тихо, но ясно: — Я всё понял. Сделаю, как скажешь, отец. И больше не проронил ни слова.

***

Утро наступило без зари. Солнце не вышло из-за горизонта — только туманный серый свет медленно разлился над деревней, как мутная вода в треснувшей чаше. Море шумело где-то внизу, невидимое в сизой пелене, и казалось, что берег исчез вовсе. Во дворе таверны, у старых лодочных навесов, начали собираться десятки рыбаков. — Тяни, тяни, чтоб не порвалась! — кричал Бо Рам, волоча сеть по мокрой земле. — Слепой ты, что ли? Куда ты тащишь?! — А гарпуны где?! — рявкнул Хваен. — Острые чтобы были, понял? Не как в прошлый раз! Лязг железа, визг точильного камня, скрип дерева — всё смешалось с раздражёнными голосами и тяжёлыми шагами. Они двигались быстро, суетливо, но без лишних слов. Как те, кто знает, что готовится не к рыбалке, а к суду. И только один из них не делал ничего. Юнги сидел у стены — на том же месте, что и вчера. Его лицо было бледным, губы сжаты, взгляд направлен вниз, под ноги. На нём была старая, но чистая рубаха, волосы аккуратно убраны, на шее — простая верёвка с серебряным крестиком, что дастался от матери после её смерти. Мимо проходили люди. Кто-то бросал взгляд — короткий, полный вины. Кто-то и вовсе не смотрел. Только один из мальчиков, сын пропавшего рыбака, остановился и тихо спросил: — Это правда, что ты их увидишь? Юнги поднял глаза. На мгновение его лицо стало мягче, он почти улыбнулся. — Наверное, если Бог захочет. Ребёнка тут же утащила мать, пробормотав что-то про «не смотри» и «грех». А Юнги снова опустил взгляд. Старик Мин вышел позже всех. Его лицо было каменным, без следа сна, без следа сожаления. Он осмотрел толпу, коротко кивнул. — Готовы? Выходим через час, как туман осядет. И чтоб никто не стоял, как девка в первую брачную ночь. В этот раз мы поймаем нечисть. — А с сыном твоим что? — довольно громко спросил рыбак, что решил присоединиться. — Отведём ближе к воде. Разденьте до пояса. Пусть нечисть видит, что он живой. — Мёнгиль глянул на Юнги. — А ты, сын мой, не дрожи. В этом сражении ты оружие, а не жертва. Понял? Юнги не ответил. Он не чувствовал себя ни тем ни другим. Он просто встал, отряхнул штаны от пыли и прошёл вперёд, туда, где копья уже сверкали наточенным металлом, где сеть пахла смолой, а ветер с моря всё крепче нёс в себе соль, сырость и… пение. Очень тихое. Почти неслышное. Отец Юнги никогда не говорил об этом вслух, но в его взгляде всегда жила та самая пустота, которая появляется у человека, пережившего нечто непоправимое. Он смотрел на сына не как на продолжение себя, не как на кровь от крови, а как на напоминание. На живое, дышащее доказательство того, чего он лишился. Мать Юнги умерла, когда рожала его. Её смерть была долгой и мучительной, женщины и омеги в деревне шептались, что даже море тогда стихло, будто слушало её крики. И когда всё кончилось и на руках у старика остался младенец, который даже не заплакал тогда, в нём что-то сломалось. Юнги рос тихим, послушным. Он не жаловался, не перечил, работал наравне со взрослыми. Никогда не просил ласки, объятий или доброго слова. Возможно, потому, что знал: не заслужил. Он знал, что его мать умерла из-за него. И вина будто вросла в кожу, стала частью тела, как шрам, с которым рождаются. А отец… отец так и не смог простить. Не матери — за то, что умерла. Не себе — за то, что не удержал. А Юнги — за то, что родился. Скалы остались за спиной, а за скалами и крупными камнями были люди — с копьями, сетями. Там шептали молитвы, вглядывались в серую пелену. Там смотрели на Юнги как на живую приманку. Но Юнги не обернулся ни разу. Он шагал вдоль берега — туда, где туман уже начал медленно расступаться, стелясь тонкой вуалью над прибрежными камнями. Волны лизали песок. Воздух был тяжёлым и холодным, но Юнги не дрожал. Юнги остановился, глядя в ту сторону, где небо начинало бледнеть и где горизонт, наконец, становился видим. Он вздохнул — не тяжело, не обречённо, скорее спокойно, как человек, решившийся на то, что давно знал. Юнги опустился на колени и снял сапоги. Медленно, будто в молитве, освободил ноги от ремней, положил обувь рядом, потом стянул через голову рубаху и крест. Ветер тут же вцепился в его кожу, пробежался ледяными пальцами по груди, по плечам, по шрамам, что остались после тех ночей, когда отец срывал на нём свою молчаливую ярость. Он не пытался согреться или прикрыться. Только поднялся на ноги и пошёл вперёд — в море. Вода встретила его ледяной стеной. Сначала по лодыжки. Потом по колени. По бёдра. Каждое движение будто резало кожу, заставляя сердце колотиться быстрее. Но он шёл. Он знал, что должен. По пояс в воде он остановился. И тогда замерло всё. Ветер стих. Море приглушённо выдохнуло. Где-то вдалеке перекликнулись чайки, но даже их крик был будто чужой, не отсюда. А потом он услышал. Пение и плеск воды. Юнги стоял неподвижно, по пояс в ледяной воде. Он не дышал — не потому, что боялся, а потому, что всё внутри словно замерло. Что-то приближалось. Течение слегка изменилось, вода дрогнула у его бедра, затем у колена. Мгновение — и стало ясно: это не просто волна, а что-то живое. И когда Юнги уже хотел сделать шаг назад, прямо из воды вынырнула голова. Человек. Нет — существо. Сначала — только глаза. Большие, тёмные, будто бездонные. Потом — скулы, губы, волосы. Вода стекала с тонкой шеи, каплями сбегала по ключицам. Его кожа казалась чуть светлее лунного света, с лёгким жемчужным отливом. Волосы — длинные, как у женщины, — обрамляли лицо тёмной вуалью, волнами расплывались по воде. Парень с мягкими чертами лица, но с глазами, в которых не было ни времени, ни возраста. Это был точно омега. — Как тебя звать? — неожиданно для себя спросил Юнги. — Чимин. Чимин подплыл ближе к Юнги, вода стекала с его тела, тихо капала с прядей волос и локтей. Губы были чуть приоткрыты, взгляд пристальный. Медленно, без слов, Чимин протянул руку — бледную, с длинными ногтями и тонкой перепонкой между пальцами. Эти пальцы не касались, только приближались, но Юнги не двинулся. Не отпрянул. Не испугался. Он просто смотрел — прямо в глаза. И в этих глазах он не видел ни голода, ни жестокости. Только грусть. И тогда Юнги понял, что все те рассказы о кровожадных существах, в чьих глазах только черти пляшут, — ложь. — Я чувствую твою боль, — произнёс Чимин. Его голос был низким, едва уловимым, как подводное эхо. — Позволь мне её забрать. Юнги моргнул, но не ответил. Он не знал, что сказать. И в этот момент Чимин чуть отклонился назад, и его длинный, почти чёрный хвост мягко ударил по воде. Глухой всплеск прокатился по глади, и несколько капель сорвались в воздух, ударив Юнги в лицо. Хвост был массивный, с сильной мускулатурой, и чешуя на нём переливалась даже в этом тусклом свете: сине-фиолетово-зелёные отблески сменяли друг друга. Юнги прикрыл глаза на секунду, вдыхая сырость. Потом он снова посмотрел на Чимина. И в его взгляде впервые не было боли. Только любопытство. — Если заберёшь, что останется от меня? И Чимин чуть улыбнулся. Не по-человечески. Омега хотел сказать что-то — быть может, правду, быть может — ложь, но в тот самый миг… Гарпун со свистом прорезал воздух. Юнги услышал треск, будто лопнула сухая ветка под ногой, и только потом понял, что это был звук боли. Острие с глухим стуком вонзилось в чёрный хвост Чимина, туда, где он изгибался ближе к телу. Крик, не похожий на человеческий, сорвался с губ. Он выгнулся в воде, дернулся, захлестнул брызгами всё вокруг. Юнги застыл. — Он здесь! Тащите его! — раздался голос с берега, и сквозь слабый туман Юнги увидел, как бегут трое молодых рыбаков. В руках — верёвки, сеть и факел. Они двигались быстро, слаженно, как охотники. Чимин пытался отплыть назад, в море, но гарпун зацепился, удерживая. Вода рядом окрасилась тёмным пятном. Омега бил хвостом, разбрызгивая волны, но силы уже уходили вместе с кровью. — Живой! Он живой, держите! Сеть взмыла в воздух и упала плотно, как удавка. Перепонки Чимина зацепились, он захрипел. Один из рыбаков прыгнул прямо в воду, схватил его за плечо, другой помог, и они вместе потащили. Юнги всё ещё стоял по пояс в воде. Он ничего не делал. Он просто смотрел, как ломают существо, которое только что тянуло к нему руку. Как превращают боль в зрелище. Чимин больше не бился. Только стонал. Мелко дрожал. Вода лизала его кожу, но уже не как дом — как похоронная ткань. — К скале его! — орал Мёнгиль старший из рыбаков. — Пусть Господь видит, что мы не боимся дьявольской твари! Пусть знает, что мы защищаем наши семьи! Они волокли Чимина, его длинный хвост оставлял за собой кровавый след на мокром песке. Он пытался поднять голову, встретиться взглядом с Юнги, но волосы слепили глаза. — Привяжем крепко, чтоб был наполовину в воде. Так он не умрёт сразу. Пусть страдает, как страдали пропавшие люди, — сказал Бо Рам, плюнув на песок. Они начали обматывать запястья Чимина канатами, грубо прижимая его к скале. Кровь капала с хвоста. Кожа терлась о камень. Юнги стоял неподвижно, словно парализованный. И в тот момент в нём что-то сломалось. Без звука. Без крика. Просто — ушло. Как волна уходит от берега, забрав с собой последнюю лодку.

***

Дом Юнги был почти у самой кромки воды. Деревянные стены, пропитанные солью, скрипели от ветра. День клонился к вечеру, солнце уходило за горизонт, небо выцвело до серо-лилового. Всё вокруг выглядело тускло, почти безжизненно — даже море. Юнги сидел у окна, не отрывая взгляда от прибрежных скал. Там, на сером камне, всё ещё был он. Чимин. Под надзором рыбаков. Привязанный, неподвижный. Наполовину в воде, как и велели. Волны то поднимались, омывая его тело, то отступали, оставляя его без опоры на сухом камне, будто выброшенного дельфина. С черного, всё ещё слегка переливающегося хвоста вода смыла кровь. Чимин не шевелился. Может, спал. Может, просто не хотел больше двигаться. Иногда его волосы едва колыхались, когда дул ветер с берега. Юнги смотрел. Руки на коленях дрожали. Он не ел с утра. Не говорил ни с кем. После того, как всё случилось. Рыбаки смеялись, хлопали друг друга по плечу, хвалились своей отвагой. Кто-то говорил, что теперь в деревне будет спокойно. Что «дьявол больше не утащит ни одного человека». Что «Господь защитил их через их же руки». А Юнги просто ушёл. Закрылся. И теперь он сидел как проклятый. Смотрел в окно, будто пытался увидеть, дышит ли ещё тот, кого он погубил. «Я чувствую твою боль…» — вспомнил Мин голос Чимина. Глухой, глубокий. В нём не было угрозы. Только понимание. И Юнги снова прокрутил в воспоминаниях, как тот улыбнулся. Не по-человечески. Как Чимин тянулся — не за плотью, а за чем-то другим. За теплом, за доверием. А потом был гарпун. В глазах потемнело. Передёрнулось всё тело. Юнги сжал кулаки и прижался лбом к прохладному окну. Он чувствовал, как сердце стучит где-то в горле. Он не знал, что хуже — то, что он не остановил их… или то, что в какой-то момент подумал: «Так будет лучше. Это чудовище и правда опасно». Но теперь всё было иначе. Теперь он видел не монстра. Теперь он видел существо, которое тоже хочет жить. Снаружи поднялся ветер. Волны начали биться сильнее, разбиваясь о скалу, где сидел Чимин. А Юнги всё смотрел. И не мог отвести глаз. Самое обидное было даже не в том, что Чимина приковали к камню, будто зверя. И не в том, что никто не видел в этом зла. Хуже всего был взгляд отца. Снисходительный. Холодный. Как будто всё шло по плану, и Юнги был просто лишним звеном, которое не имеет ценности. Отец тогда ничего не сказал. Не одобрил, не упрекнул. Просто посмотрел на него, как смотрят на юнца, что ничего не понимает, и пошёл прочь пить и праздновать «победу над морской нечистью». А Юнги стоял. Стоял и вдруг ясно понял: больше он не будет делать, что велят. Не ради отца. Не ради деревни. И не ради спасения своей души. В ту же ночь он поднялся. Медленно, будто в тумане, накинул тёплый плащ, натянул капюшон. Ноги дрожали, но он шёл — по скользкой тропе вдоль утёса, мимо рыбацких лодок, мимо факелов, что слабо светились вдали. Тьма сгущалась, ветер налетал порывами, словно пытаясь остановить его. Но он шёл. К скале. Туда, где всё ещё был Чимин. Юнги подошёл неслышно. Волны уже били сильнее, поднимаясь выше, почти скрывая тело русалки. Он был полузакрыт водорослями, с мокрыми волосами, связанный верёвками и цепями. И всё же — жив. Юнги подошёл ближе. На секунду замер, глядя на него. И в тот момент Чимин медленно повернул голову. Тяжело, с трудом. Их взгляды встретились. И Чимин, несмотря на кровь, холод, страх и предательство, улыбнулся. Тихо. Еле заметно. Юнги почувствовал, как щемит грудь. Он не был богом, о котором все только и говорят. И не имел права решать, кому жить, а кому умирать. — Прости, — прошептал он, подползая ближе. Руки дрожали, когда он начал развязывать верёвки. — Прости… Чимин не ответил. Только смотрел. Глаза у него были тёмные, как глубины моря, но в них не было ни гнева, ни ненависти. Лишь усталость. И, может быть, надежда. Юнги распутал последнюю петлю и осторожно подтолкнул Чимина ближе к воде. — Плыви, — выдохнул он. — Пока они не пришли. Пока никто не увидел. Чимин не двинулся. Только вяло поднял руку… и вдруг стукнул тёмным хвостом по воде. Юнги вздрогнул, когда капли упали на его кожу. Он медленно выпрямился, но не отступил. Тень Чимина дрожала в воде, тёмный хвост всё ещё слабо переливался в тусклом лунном свете. Чимин посмотрел на него снизу вверх. Голос его прозвучал тихо. — Знаешь… я ведь не злой, — прошептал он. — Никогда не был. Я просто другой. Юнги молчал. В груди тесно, сердце колотилось быстрее и быстрее, будто хотело выбить грудную клетку и упасть на песок. — Люди… — продолжил Чимин, — боятся того, что не могут понять. Придумывают сказки, шепчутся у костров… и называют нас чудовищами, хотя сами топят своих. Режут, жгут, осуждают за любовь, за голос, за то, что родился не тем, кем надо. Он говорил не обвиняя. Просто как есть. — Мы не поём, чтобы губить. Мы поём, чтобы быть услышанными. Нас мало… с каждым годом меньше. Мы прячемся, живём в тенях, не приближаемся к вашим берегам часто. Но стоит нам появиться — и в нас кидают гарпуны и сети. Юнги не отводил взгляда. А Чимин улыбнулся, но в этой улыбке не было радости. — Ты думаешь, мы зовём к себе, чтобы утопить? Нет. Мы зовём, чтобы кто-то пришёл. Хоть кто-то. Ведь в глубине не бывает слов. Там только холод… и одиночество. Он замолчал. И Юнги понял — это правда. Не страшная сказка, не проклятие, а чужая тихая жизнь, полная страха и боли. — Люди делают вид, что знают истину, — продолжил Чимин почти шёпотом. — Но разве тот, кто молится на кровь и жертву, имеет право судить тех, кто просто хочет дышать? Юнги сжал губы, чувствуя, как по щеке катится капля. Может, от воды, а может — нет. — Ты первый, кто смотрел на меня не как на дьявола, — тихо сказал Чимин. — И, может… если бы было больше таких, как ты, мир был бы другим. Он повернулся, взглянул на тёмное море. Волны ждали. — Но мы оба знаем, что будет, если я уплыву, — добавил Чимин. — Они подумают, что ты предал их. Что ты слаб. А может — что я всё же забрал твою душу. Они сожгут твой дом. Заберут твою свободу. Или хуже. Юнги ничего не ответил. Сам всё понял. Чимин снова посмотрел на него — взгляд был спокойный, глубокий. — Я не хочу, чтобы ты страдал. У тебя есть выбор. Только он должен быть твоим. Пойдешь ли ты со мной туда, где нет ни отца, ни деревни, ни Господа, ни боли и страха? Юнги долго молчал. Ветер шумел над скалами, внизу пенилась вода, говоря о скором приходе волны, над головами нависала ночь. Он смотрел в глаза русалки. Смотрел — и впервые за много лет не чувствовал страха. Только… тишину. Глубокую, как сама бездна. — Если всё, что мне осталось, это выбор… я выбираю уйти. Юнги снял плащ. Стянул рубашку. Остался в одних тёмных штанах, обвисших от сырости. На груди, на тонкой кожаной нити, висел старый серебряный крест. Юнги коснулся металла пальцами. Потом шагнул в воду. Сначала по щиколотку. Потом по колено. Море холодное, пронзало до костей, но он не дрогнул. Лишь вдохнул глубже. Пошёл дальше, где ему вода доходила до груди. Сердце билось как барабан. И тогда из тьмы перед ним, словно из самой бездны, снова вынырнул Чимин. Он был так близко, что Юнги почувствовал его дыхание. И Чимин обнял его. Осторожно. Почти благоговейно. — Закрой глаза, — прошептал он. — Доверься мне. Юнги послушался и закрыл. И тогда он услышал песню. Нежную, но в то же время звонкую. И все сомнения и ненужные мысли исчезли. Губы Чимина коснулись губ Мина. Поцелуй был солёным, как море, и всё же удивительно тёплым. Почти человеческим. А потом — рывок. Быстрый, стремительный. Вода захлестнула с головой, холод врезался в грудь, но Юнги не сопротивлялся. Он чувствовал руки Чимина и сильный хвост, что двигался достаточно быстро, несмотря на рану. Они погружались глубже, глубже вниз, под толщу воды, в самую тьму. Море приняло их. Небо исчезло. Где-то наверху осталась деревня. Остался отец и дом… А здесь, внизу, был покой. Юнги не знал, выживет ли. Станет ли и он частью глубин. Но в эти мгновения ему было всё равно. Он был с тем, кого выбрал сам. И это значило больше, чем всё остальное.

***

Утро было серым. Туман стелился по земле, словно старая простыня, позабытая богом. Над морем дымились волны, тяжёлые и холодные. Рыбаки ещё не вышли проверять пленника: слишком рано. Но один человек шёл по прибрежной тропе. Старик. Почти слепой, с белёсой повязкой на глазу и посохом, стучащим по камням. Никто не знал, откуда он пришёл. Говорили, будто он странствует между деревнями, всегда в одиночку. Старик шел не торопясь, пока нога не задела что-то мягкое. Одежда. Сложенная аккуратно на прибрежном камне: плащ, рубашка, сапоги. Старик замер. Потом, не сгибаясь, наклонил голову ближе, медленно выдыхая. Прислушался — к ветру, к морю, к тому, что не услышал бы обычный человек. И тихо хмыкнул, даже не удивившись: — Значит, всё-таки решился… Ну что ж, Юнги. Хоть ты теперь покой найдёшь. Он постоял ещё немного. Повернулся к морю. Вдалеке мелькнуло что-то тёмное, будто хвост, исчезающий в глубине. — Остальным бы ума твоего, — пробормотал старик. — Но они выбрали цепи. А ты свободу. Старик не стал брать одежду. Не стал кричать или звать. Просто пошёл дальше. Посох стучал по редким камням, то и дело проваливаясь в зыбкий песок А одежда осталась на камне. Как молчаливая надпись: «Я ушёл добровольно».