• Don't change •

       Одним пасмурным осенним днём отец гладит Марка по голове и поправляет на нём пиджак. Советует не волноваться из-за перевода в новую школу, а вместо этого лучше поискать себе хороших друзей. Правильных. Достойных. Чьи семьи отличаются тем же благородством, как и их собственная. — Репутация, сын мой, это всё, что у тебя есть. Либо ты погубишь этот побег, либо создашь для него плодотворную почву. Тогда росток окрепнет и его не сможет сломить даже буря злоязычных сплетен. Отец гладит Марка по голове, затягивает потуже галстук. Старательно вкладывает в его голову мудрые наставления. Одно из них прерывается звонким разномастным смехом: во двор высыпается шайка мальчишек и несётся прочь, что есть духу. Впереди всех — копна каштановых волос. Не заправленная в брюки рубашка, пятна чернил на ладонях и щеке. Незнакомое имя, вырывающееся изо рта старика-смотрителя, когда тот, хромая, тащится на парадное крыльцо. Марк не запоминает его. Ещё нет. Только смех: беспечный, искристый, сахарный. Марк следит за его источником, поворачивая голову до тех пор, пока шея не отзывается болью. Рука отца тяжело падает на плечо. Марк вздрагивает. — Ты понял меня, сын? Кивок. — Я на тебя рассчитываю.              

•••

              — Взяли ручки. Прочитали задание. Время. Марк чувствует, как сердце судорожно сжимается где-то в глотке. Он лихорадочно скользит взглядом по тексту, рука уже выводит на черновике витиеватые буквы, слова, предложения. Почерк мелкий, неразборчивый, едва поспевающий за мыслью. Но Марк не может тратить время на оформление, ещё нет. Сначала он должен составить план, затем раскрыть тему, исходя из подходящих изречений великих людей. Или, что лучше, приводя примеры из Библии. Затем сформулировать общий вывод. Проверить, что вывод этот удовлетворяет ожиданиям профессора, теме, собственной мысли. После переписать черновые записи на другой лист, чтобы не запутаться в исправлениях. И лишь когда дело дойдёт до чистовика, корпеть над оформлением. Он останавливается буквально на минуту, чтобы перевести дух. Карандаш гуляет меж его пальцами так же быстро, как взгляд — по стенам класса. Правая нога вновь начинает нервно отстукивать ритм. Марк усилием воли заставляет себя успокоиться. «Что такое ад согласно Библии? Как он выглядит и для чего был создан?» Вопросы простые и лёгкие, но, пробегаясь по своим записям, Марк испытывает недовольство. Этого недостаточно. Это не совсем точно. Если бы у него было время охватить сие понятие чуть шире… — Вы уже закончили? Марк поднимает голову. Сердце пропускает удар, а затем вновь пускается вскачь, когда становится очевидно, что профессор обращается не к нему. Мужчина останавливается возле соседней парты и складывает руки за спиной. Знакомый каштановый затылок маячит прямо перед носом. Длинные пряди вьются у самой шеи, немного влажные от пота. Мальчик успешно балансирует на задних ножках стула, буквально наваливаясь на парту Марка. — Почти, сэр. Голос такой же, как и смех. Сахарный. — Тогда перестаньте отвлекаться! И займитесь делом! Восклицание — как клякса в идеальных прописях. Марк не может игнорировать его эхо в затяжной тишине. Он возвращается к чистовику, но не добавляет больше ни одной мысли. Потому что все они, до единой, запутались в каштановых кудрях. Спустя полчаса они одновременно положат ручки на парту и встанут рядом, ожидая, когда им разрешат уйти. Белые страницы Марка будут исписаны со всех сторон. На белой странице его соседа будет написано только одно предложение. «Ад пуст. Все бесы здесь»              

•••

              — Ли Донхёк! Марк морщится от громкого возгласа, в то время как сидящий рядом с ним мальчишка даже бровью не ведёт. — Что ты опять натворил? Донхёк подставляет лицо солнечным лучам. Ветер невидимой рукой проводит по его волосам, шевеля короткие, неряшливо обстриженные пряди. Длинные ресницы трепещут, когда Донхёк пытается приоткрыть глаза, а затем происходит неминуемое. Он чихает. — Сегодня на две секунды дольше, — произносит самодовольно, поднимаясь на ноги и заслоняя собой свет. — Ты можешь мной гордиться! — Разве это не глупо: пытаться победить свою собственную природу? — Марк смотрит на него снизу-вверх, едва различая черты лица: солнце за спиной Донхёка как-никогда яркое и беспощадное. Такое, что больно смотреть. — Тебе лучше знать. Гневный возглас вновь повторяется. Донхёк прячет руки в карманы и делает шаг в сторону. Слепящий свет тут же выжигает сетчатку. Марк резко разворачивается на лавке, жмурится, смаргивает разноцветные пятна, и когда вновь обретает способность видеть, натыкается на злющего профессора словесности. — Прошу прощения, что отвлекаю, — произносит тот с явной отдышкой, косясь на книгу в руках Марка. — Но вы случайно не видели, куда направился мистер Ли? — Мистер Ли? Конечно, — подтверждает Марк, и профессор одаривает его довольной улыбкой. — Джено ушёл на поле для стрельбы из лука. Где-то полчаса назад. Улыбка мужчины вянет, как сворованные Ренджуном тюльпаны. — Нет, я спрашивал о другом вашем однокласснике. Мне кажется, я только что видел на этом дворе Ли Донхёка. — Ах, недавно… Простите, сэр, я настолько увлёкся чтением, — Марк захлопывает книгу, используя указательный палец в роли закладки. — Не думаю, что заметил бы даже несущееся мимо меня стадо. Марк отражает чужую улыбку и поправляет очки на носу. — «Сон в летнюю ночь» … — мужчина достаёт из нагрудного кармана накрахмаленный платок, промакивает покрытый испариной лоб. — Как профессор словесности, я хвалю ваше увлечение литературой. Но вашему отцу больше бы пришлось по душе, если бы в свободное время вы изучали юриспруденцию. Марк не меняется в лице. Лишь коротко кивает и терпеливо ждёт, когда мужчина уйдёт восвояси. Тот поправляет идеально сидящий галстук, удавкой впивающийся в толстую красную шею. Убирает платок на место. Прокашливается. — Выбор нужного направления так же важен, как выбор подходящих товарищей. Надеюсь, вы прислушаетесь к моему совету и примите верное решение. Ваша семья возлагает на вас большие надежды, Марк. — Спасибо, сэр. Вы очень добры ко мне. Профессор удаляется с куда большим достоинством, чем ранее. На сей раз шаг спокойный, выверенный. Но Марка это уже не особо волнует. Он вновь открывает книгу и всматривается в подчёркнутые чужой рукой строчки:

За этот вздор мы скажем им спасибо, Их промахи мы примем как подарки. Где бедный труд бессилен, благородство Должно ценить старанье, не успех. Меня кой-где ученые мужи Встречали приготовленною речью; И всякий раз дрожали и бледнели, В средине предложенья запинались, Их голос с перепугу замирал, И наконец они совсем смолкали, Не вымолвив приветствия. Поверь мне, Я в их молчанье почерпал привет; И в боязливой скромности усердья Мне больше слышалось, чем в трескотне Крикливого и наглого витийства. Простое чувство и безмолвный взгляд Без многих слов о многом говорят.

             

•••

              Донхёк съезжает по перилам и мастерски приземляется на первом этаже. Музыка, льющаяся из уст Марка, обрывается, когда его хватают под руку и тащат куда-то за пределы корпуса. Туда, где румяный закат, где пахнет мокрой землёй после дождя. Туда, где через час им уже нельзя будет находиться. Они прячутся от окон школы, останавливаясь только возле теплиц. Донхёк распахивает полы пиджака и достает — нет, не сигареты — а полоску жевачки. Делит её надвое и протягивает Марку. — Выторговал у Яняна, — поясняет он, опережая вопрос, и приподнимает один уголок губ. — Жуй давай, пока никто не заметил. Но Марк не торопится. Он молча держит жевачку между пальцев, с восторгом наблюдая, как Донхёк надувает большой розовый пузырь. Марк тоже как-то пробовал надуть такой, а когда тот лопнул, ещё долго очищал лицо и очки от следов преступления. — Что Янян попросил взамен? — Буду неделю делать за него домашку по математике. — Для тебя это не звучит как наказание, да? Донхёк не смотрит на него, но на смуглой коже щёк появляются ямочки. — Так точно. Больше они ни о чём не говорят. Донхёк закрывает глаза и глубоко вдыхает прохладный вечерний воздух. Его лик настолько умиротворённый и спокойный, что Марк даже дышать старается тихо, боясь разрушить момент идиллии. Исподтишка исследует созвездие родинок, прослеживает линию челюсти и шеи. Сглатывает, замечая расстёгнутую на две пуговицы рубашку. Полосатый галстук торчит из заднего кармана брюк. В самом центре шеи у Донхёка тоже есть родинка. Марк до боли прикусывает зубами кончик языка и отворачивается. Он так и не притрагивается к жевачке. Кладёт её во внутренний карман и наблюдает, как догорает закат, пока звук колокола не разрезает блаженную тишину. — Тебе стоит поторопиться, — бросает Донхёк, открывая глаза. Пылающий алым горизонт по-прежнему интересует его куда больше, чем краснеющий щеками Марк. — А ты? — Хочу побыть тут ещё пару минут. Не могу надышаться. «Я тоже», — хочет сказать он, — «поэтому позволь мне остаться здесь, с тобой». «Просто с тобой». «Мне так нравиться молчать с тобой». «Пожалуйста». Но он ничего не произносит. Марк уходит. Делает небольшой крюк и незаметно присоединяется к группе студентов, спешащих вернуться в корпус. Поднимается к себе в комнату и тут же припадает к окну. До второго звона колокола остаётся чуть больше минуты. Во внутренний двор школы выходит смотритель. Поза старика настолько чванливая, что Марк не сдерживает фырканья. Фигура Донхёка же движется по двору с ленивой грацией. Развязанный галстук теперь небрежно свисает с шеи, руки в карманах, на лице — самое приветливое выражение. Уголки губ Марка непроизвольно ползут вверх. Ему так жаль, что с этого ракурса он не может рассмотреть искажённого бешенством смотрителя. Марк бросает взгляд на часы: до комендантского часа остались считанные секунды. Сердце совершает опасный кульбит, когда Донхёк внезапно останавливается. Юноша ещё раз оборачивается назад, туда, где за школьной оградой гуляет теплый ветер и утопает в тёмном лесе вечернее солнце. Раскачивается с носка на пятку. Десять секунд. Марк чувствует, как потеют его ладони. Донхёк вновь поворачивается к школе. На мгновение Марку кажется, что Донхёк смотрит прямо на него. Пять секунд. Смотритель сжимает руки в кулаки. А затем Донхёк вдруг отталкивается от земли и широким прыжком преодолевает сразу несколько ступеней, оказываясь в корпусе за секунду до колокольного звона.              

•••

              — Ну как, готовы к очередному экзамену? На столе Ренджуна — увесистые трактаты, скомканные листы бумаги, мозаика из раскрытых тетрадей и букет потрёпанных крокусов в банке. — Будто к ним можно до конца подготовиться, — бурчит Джено, сидя на подоконнике. — Из всех нас только Донхёк может не особо париться по этому поводу. — Этот чувак — гений. Он не считается, — Ченлэ тасует карты, сидя на кровати, а затем начинает раскладывать их только в ему одном понятном порядке. — А может он просто слушает профессоров ушами, а не жопой, — щурится Ренджун, пытаясь настроить радио. — Без обид, но его отметки действительно говорят сами за себя. — Ага, и именно благодаря им он ещё не вылетел из этой шараги, — поддакивает Джемин, положив голову на плечо Джено. — Я слышал, сегодня вечером его снова вызывали к директору. Терпение учителей на исходе. Марк, разглядывающий рисунки Ренджуна, что украшают стены до очередного обхода, замирает. В груди начинает неприятно свербеть. — Кто на этот раз? — приподнимает брови Джисон, занимая вторую половину кровати. — Учитель истории. Говорят, Донхёк умудрился поменять обложки учебника и сборника анекдотов. — Что почти одно и то же, — ухмыляется Ченлэ. — Первые два раза прокатывало… — вздыхает Джено сочувственно. — Видимо, кто-то его сдал. — Не удивлюсь. Эти напыщенные индюки из высшего общества только и умеют, что гадить ближнему своему. — Готовятся к будущей политической жизни, — подмечает Ренджун. — Джемин, — подаёт голос Марк, — когда это произошло? — Думаю, что ещё до ужина. Так вот почему он не заметил Донхёка. Марк поднимается со стула и направляется к выходу. — Погоди, только не говори, что ты собрался к нему? Марк останавливается, но не оборачивается. — А почему нет? В комнате повисает тишина. И она настолько многозначительная, что Марк не выдерживает её веса. — В чём дело? Он не видит, как Джемин обменивается взглядами с Джено, но слышит, как тот спускается с подоконника. Тяжесть дружеской руки на плече обычно ощущается приятно, но на сей раз только больше заставляет Марка нервничать. — Ваши встречи не остаются незамеченными. Учителя начинают интересоваться... Марк не сдерживает смешка. — Было бы чем интересоваться. — Послушай, — Джемин облизывает нижнюю губу и поднимает глаза к полотку, как делает всегда, пытаясь подобрать нужные слова. — Ты же понимаешь, что если окажешься впутан в тёмные делишки, то потом не отмоешься… — Эй, мы просто общаемся… — Я знаю! Знаю. Но наша репутация… это всё, что у нас есть, а ты — лучший ученик на всём потоке. Донхёк тоже это понимает. — Он пытается до тебя донести, что Донхёк печётся о твоей шкуре больше тебя! — вмешивается Ренджун, шипя как радио в его руках. — Неужели ты так и не понял, почему он игнорирует тебя, когда рядом с вами есть ещё кто-то? Почему он уходит, так и не ответив на вопрос, нарушая рамки приличия? Почему делает всё, чтобы вы возвращались в корпус в разное время и порознь? Почему сохраняет дистанцию, даже когда вы остаётесь наедине? О, Марк никогда не чувствовал себя настолько большим идиотом.              

•••

              — Взяли ручки. Открыли тетради. Время. Мерный шелест бумаги заполняет собой всю аудиторию. Каждый из студентов словно участвует в гонке, строча сочинение на заданную тему. Профессор начинает кружить между столами, как коршун, высматривая добычу. Марк не настолько глуп, чтобы списывать. Больше часа он методично пытается набрать нужное количество слов, привести весомые аргументы и вспоминает любые произведения, которые он когда-либо читал. Но даже так у него не получается выполнить все новые критерии. Он делает глубокий вдох. Вместе с прохладой воздуха до него доносится сладкий аромат. Такой был вкус вечера, когда они с Донхёком прятались за теплицами. Алое сочное небо и арбузная свежесть жевачки. Взгляд Марка неконтролируемо находит Донхёка. Тот привычно откинулся на задние ножки стула и, плавно покачиваясь, разрисовывал черновик занятными узорами, витая в облаках. Между их партами - буквально пара метров, но сейчас она ощущается целой пропастью. Мерный звук шагов профессора резко обрывается. Марк, словно выдрессированная овчарка, ощущает перемену каждой клеточкой и напрягается всем телом. Марк знает, что ещё один проступок, и Донхёка могут исключить из школы. Марк видит, что экзаменационный лист Донхёка заполнен только наполовину. Марк слышит, как профессор направляется прямо к ним. — Неужели наш непризнанный гений уже закончил со своим… Звук лопающегося пузыря эхом разносится по всей аудитории. Профессор не успевает дойти до Донхёка, останавливаясь прямо возле парты Марка. Но он этого почти не видит, потому что вторая попытка надуть пузырь жевачки оказывается такой же ужасной, как и первая.              

•••

              — Так как это ваш единственный проступок, мистер Ли, я решил не сообщать о нём вашим родителям. Марк смотрит в пол, как подобает провинившемуся ученику, и отвечает лишь коротким кивком. — Но я обязан предпринять меры. Кивок. — Не думайте, что мне этого хочется. Бог тому свидетель, я даже предоставлю вам право выбора. Марк не шевелится. — Итак, вы можете избежать наказания, если расскажете, кто помог вам раздобыть эту мерзость. Марк прикусывает кончик языка. И молчит. — Что ж, раз не хотите говорить — ваше право. К счастью, Донхёк был здесь до вас и во всём сознался. Арбузная сладость во рту смешивается с металлическим привкусом. — Пообещайте, что впредь не станете подвергаться его дурному влиянию. И, надеюсь, этой профилактической меры будет достаточно, чтобы вы больше не брали всякую пакость в свои руки…              

•••

              Марк не в силах контролировать шаг. Он задевает плечами дверные косяки, студентов и даже врезается в одного из профессоров. Слышит гневные окрики, сбегая по ступеням. Перепрыгивая по три за раз. Быстрее было бы скатиться по перилам, но Марк не обучен этому мастерству так искусно, как Донхёк. Только он умеет ловко балансировать на двух ножках стула, на тонкой грани перил. Между землёй и пропастью. Между законами и запретами. За все годы школьной жизни Донхёк отточил этот навык, довёл до совершенства. Марку никогда не достичь того же, ведь всё, что делал он — шёл по проторенному пути. Создавал идеальный образ. Чтобы по окончании его рекомендательное письмо можно было с гордостью показать родителям. Другим учителям. Будущим начальникам. Но это блеф. Всё, чего Марк пытался достичь — ложь. Всё, что делал Донхёк — пытался остаться собой. Не просто машиной, выпущенной с конвейера, с кучей характеристик и заводскими настройками. Разве это не глупо: пытаться победить свою собственную природу? На этаже, где располагается комната Донхёка, пугающе тихо. Поэтому стук в двери оглушает Марка так же, как открывшаяся вдруг истина. Он ждёт несколько бесконечно долгих мгновений, прежде чем двери — наконец-то! — открываются, а его самого за ворот втягивают во тьму комнаты. — Что ты здесь забыл? — раздаётся строгий шёпот на ухо, готовый пригвоздить Марка к двери так же, как это делают чужие руки. — Тебя. Ответ вылетает сам собой. Настолько глупый, насколько и очевидный. Марку нечего добавить. Почему ты делаешь всё, чтобы мы возвращались в корпус в разное время… Почему сохраняешь дистанцию, даже когда мы одни… Почему постоянно держишь руки в карманах… Марк сглатывает, а затем резко меняет их местами. Обхватывает чужие запястья. Касается кожи большим пальцем, улавливая сдавленное шипение. Ему не нужно видеть следов наказания: он чувствует ещё не запёкшуюся кровь, когда касается губами ладоней Донхёка, когда вдыхает запах его кожи: солёный, металлический, с тонкой нотой сладостей, которые он постоянно прячет по всем углам. — Марк… — шепчет Донхёк, так тихо и сбито, словно ему перекрыли кислород. — Тебе нельзя здесь находиться. Губы касаются костяшек пальцев. — Мы больше не можем общаться. Очерчивают перепутья вен. — Это плохо кончится для нас обоих. Марк крепко удерживает чужие запястья, притягивая Донхёка ближе. Так, чтобы между ними не осталось места для лжи. — А если я готов рискнуть? — Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Я не боюсь отчисления. — Они не собираются нас отчислять. Не тогда, когда наши родители платят им огромные суммы, чтобы мы получали образование вдали от дома. До того, как ты перевёлся сюда, я пытался сделать всё, чтобы сбежать из этой геенны, но они ясно дали понять, что я никогда не добьюсь желаемого. — Тогда чего ты боишься? Почему заступаешься за меня? Тёплое дыхание опаляет подбородок, который Марк каждое второе утро лишает щетины. Вскоре этого же места касается кончик чужого носа: — Что они могут сломить тебя. Между ними действительно не остаётся места для секретов, а значит резкий вздох и ускоренное сердцебиение Донхёк однозначно улавливает. — Я сделал огромную глупость, Марк. Они уже поняли, что мне плевать на их наказание. И теперь, если я не успокоюсь, они будут наказывать тебя. Марк игнорирует все слова, кроме одной важной мысли: — Какую глупость ты сделал? И тогда Донхёк наконец-то встречается с ним взглядом. Марк в нём сгорает. А затем восстаёт из пепла и рождается заново. — Я знаю, что ты пишешь стихи, вместо того, чтобы упражняться в латыни. Слышу, как напеваешь мелодию, сидя в библиотеке и думая, что тебя никто не замечает. Как отстукиваешь ритм карандашом, корпя над домашней, ногами — на экзаменах, пальцами — размышляя над докладом. В тебе живёт искусство, Марк. Творец. Целый мир, не вмещающийся в их скудные рамки. И как только они узнают об этом, то попытаются вырвать это с корнем. Вот почему я притащил тебе стихотворения Шекспира. Вот почему вывел на улицу поздним вечером, пока тебя не услышал профессор, спускающийся по лестнице. Вот почему я влюбился в тебя. Марк ещё не знает, что губы Донхёка на вкус, как его любимое лакомство. Как жевачка, которую они разделили поздним весенним вечером. И которую Донхёк ещё не раз тайком положит в нагрудный карман его пиджака. Марк ещё не знает, что музыка в его голове может обрести силу чужого голоса: сахарного, искристого, текучего, как мёд. Но одно он знает наверняка. Как бы ни были строги правила, неудобны рамки и ужасны законы, как бы сильно не хотел этот мир превратить их в детали одной большой машины, отточить неровности, подогнать форму, Марк не позволит этому произойти. Каждый раз, когда их руки с Донхёком будут покрываться новыми ранами и ссадинами, он будет незаметно подсовывать под дверь сложенный надвое листочек. С одной единственной просьбой. «Не меняйся».