a shoulder to cry on

Хаск знает многое. Говорят ведь, что бармен — это в первую очередь отличный психолог. Вот и принужденный работник отеля тоже. Хаскер никогда бы не назвал себя очень эрудированным или эмпатичным, но и без этого о природе грешников ему известно достаточно. Наблюдательность, выработавшаяся в ходе продолжительных азартных игр, также помогает в сборе сведений. Не то что ему нужно было бы что-то из того, что хранится в его голове до недавних пор. Дело в том, что после того как отель восстановили и Хазбин понемногу стал собирать постояльцев, и их взаимоотношения с Энджелом стали более близкими. Ни о каких чувствах и речи не было. Оба считали себя существами, неспособными к любви, и лишь надменно посмеивались над Вэгги и Чарли, чья любовь кажется непозволительно светлой и чистой для такой дыры, как ад. Энджел, пускай и позволял себе периодически повиснуть у друга на шее или любой другой похабный жест в своей манере, оба понимали, что дальше юмора это не зайдет. Но двух братьев по несчастью связывало что-то менее очевидное, чем статус отношений. За несколько месяцев они стали до невозможности привязаны друг к другу. Не было никакой наигранной пошлости или демонстративного безразличия к словам в их разговорах не было игры и надменности. И это, безусловно, подкупало. Держало рядом с другим. Дарило счастья быть, наконец, услышанным и понятым. Все это обоим казалось чрезвычайно новым и необузданным чувством. Это соизмеримо с длинным путешествием, когда дорога кажется тебе непреодолимо длинной, но уверенная и беззлобная улыбка рядом как будто дает второе дыхание, и у тебя появляются силы идти вперед. Ты перестаешь думать, насколько тернист ваш путь, если по нему ты двигаешься не в одиночестве.

***

Спустя огромное количество часов наедине с Энджелом, Хаск не мог вспомнить никого себе ближе, чем он. Хаск успел узнать слишком много о своем новом друге и позволил ему знать столько же. Со каждым новым днем проведенным вместе, они подпускали друг друга все ближе. И о Боги! Как же разрывалось сердце Хаска, когда Энджел возвращался со студии! Валентино. Главная дверь отеля открывалась и в нее заходил внешне счастливый и всем довольный Энджел. Но вам, наверное, знакомо чувство, когда начинаешь отличать даже мимолетные изменения в эмоциях дорогого существа и с первых секунд понимаешь, что не так. Хаск с трудом дожидался момента, когда он, наконец, мог покинуть рабочее место и подняться в знакомую комнату. Постучаться и, не дожидаясь ответа, войти, наконец, застав Энджела в самом уязвимом его состоянии. Беспокойным, иногда измазанным какой-то косметикой. Ни один еще студийный макияж не выдерживал вечерних истерик актера. Каждый раз все похоже на то, словно Энджел в начале пути. И тогда он уже не способен выдавить из себя ни слова. Он продолжает чувствовать на себе чужие грубые холодные руки. Бесчувственные губы и все другие прелести его нестандартной работы. Продолжает ненавидеть себя за все сделанное. Слезы больше не текут. Они засохшими дорожками на щеках напоминают Энджелу о собственной слабости. На вошедшего он даже не поворачивается. Сил не осталось. Да и не имеет смысла. Он и так знает, что лишь Хаск позволяет себе так бесцеремонно расхаживать по комнате и занимать место на чужой кровати. А нежданный, но такой необходимый сейчас гость тем временем лишь кладет ладонь Энджелу на плечо. Тот едва ощутимо вздрагивает и подбирает колени к груди. Ком в горле подступает все ближе. До тошноты мерзко находиться в своем теле. Ни один звук не может пробиться через этот ком. Все слова кажутся отвратительными, неподходящими, глупыми, недостойными, чтобы стать звуком, что разрушит эту гнетущую тишину номера. Но вдруг, собрав остатки сил, Энджелу, наконец, удается сказать единственное, что крутится в его голове. И единственное, что в урагане беспорядочных мыслей получается собрать в слова. — Хаск, — порывается он в разговор с хрипом, но говорить тяжелее, чем казалось. — Хаск. Обними меня. Хаск внимательно вслушивается в каждый звук, прекрасно осознавая, каких усилий это стоит. Но просьба вводит в ступор. Невольный смешок служит ответом. Стоит отметить, что привыкший к ничего не означающему флирту, Хаск давно перестал реагировать на такие вещи, кроме как улыбкой. И этот раз кажется очередным, не особенным. Но только не для Энджела. Но только не сегодня. — Я серьезно. Просто, блядь, сделай это. Даст с трудом приподнимает голову и смотрит прямиком в янтарные глаза своими. И в них читается все. Хаск знает много. Но такое отчаяние он видит впервые. Естественно, он встречал не менее разбитые души, с интересом слушал каждого разочарованного. Но Энджел в его глазах сегодня был абсолютно другим. Его было действительно. жаль? Ему выпала честь сейчас быть здесь, лицезреть Энджела таким в полумраке гламурно обставленного номера. И Хаск очень трепетно старается не разрушить это тонкое мгновение. — Прошу, один единственный раз, — Вскакивает Энджел, явно переоценив возможности. Но сесть на постели получается, — прекрати быть реалистом и дай мне обрести свое пристанище в этом блядском отеле. Притворись, что все это не смешно и тебе, сука, действительно жаль. Сыграй для меня заботливого любовника, а не саркастичного друга, умоляю, — Как бы не старался Энджел звучать уверенно, с каждым новым словом к глазам подступают слезы, голос дрожит все сильнее. Хаск молчит, не произносит ни слова. Все внимает. Лицо его успевает сменить весь спектр непонимания, а после, наконец, приходит осознание, как нужно себя вести. Руки свои опускает на заплаканные щеки, едва касаясь большими пальцами, поглаживает. И улыбается. Наконец улыбается так, как никому раньше. Всю теплоту, что сумел он сохранить на затворках своего очерствевшего сердца, он уместил именно в эту улыбку. А главное — не выпускает ни единого комментария, ибо кажется, словно любой шорох способен все испортить, сбить, уничтожить это хлипкое доверие. Энджел едва успевает хлопнуть большими глазками, как оказывается прижат к чужой груди. Без давления, конечно. Он и сам подается навстречу, как будто прячась в белом меху. Весь мир вокруг перестает иметь смысл, когда осторожные пальцы ныряют в белокурые волосы, заботливо перебирая прядки. Второй рукой Хаск медленно водит по чужой спине, наконец, создавая тот защитный купол, в котором так нуждался Энджел. Сейчас, пережив этот день, Энджел позволяет себе доверчиво опустить веки, удобно устроившись на груди своего сегодняшнего любовника.

***

— Я не собираюсь играть, — через время еле слышно шепчет где-то над ухом мирно засыпающему Энджелу Хаск, — ты совсем не смешен, ты взаправду дорог мне, — с уверенностью, что он не был услышан, Хаск тоже закрывает глаза, растворяясь в нежном спокойствии момента. Сам не думает что несет, но это не страшно, ведь его никто не услышал? Ведь так?