Comme un Phénix // Словно Феникс

В «Райских Сумерках» — полумрак, громкие биты, ультрафиолет и куча пьяных людей. Впрочем, от них Кевин мало чем отличается сейчас, когда залпом выпивает уже четвертый шот текилы, и не помнит даже, что шло до этого. Опьянение слегка приглушает музыку, делает ее терпимой, и Кевину уже даже не так неприятно ощущать эту вибрацию в грудной клетке от сильных басов. Он пытается не поднимать взгляд от стола, потому что каждый раз, когда он это делает, он ловит чей-то похотливый взгляд в ответ. Ему неприятно, он не хочет, чтобы на него смотрели вот так, — да вообще не хочет, чтобы на него смотрели, — и в конце концов он не выдерживает и высказывает это вслух: — Неужели они все меня знают, раз так смотрят? — бормочет он, морщась от горького привкуса во рту и делает глоток колы следом, чтобы смыть горечь. — Я чувствую себя… грязным. Рядом с ним сидит только Эндрю. Он окидывает Кевина насмешливым взглядом, губы расплываются в его сумасшедшей улыбочке. — Мир не крутится вокруг тебя, Дэй, — тянет он. — Ты в курсе, что люди могут смотреть на тебя не только потому, что они тебя знают? А, например, потому что находят тебя привлекательным? Кевин кривит лицо, хмурится, качает головой. Эндрю почти смеётся — правда, смех такой же искусственный, как и его улыбка. — Ты пиздец какой горячий, Кевин, тупо это отрицать, — говорит он, складывая руки на груди, и на его лице — уже привычная насмешка. — Не скажу, что мой типаж, но… я бы точно не отказался тебе отсосать, если бы ты согласился. Кевин слышит это, и все вокруг будто останавливается на пару секунд, замирает, музыка приглушается, пока Кевин ошарашенно смотрит на Эндрю. — Ты сейчас, блять, серьезно? — спрашивает он наконец. — Я похож на человека, который шутит про минеты? — Эндрю вскидывает брови, в его глазах — мертвенный холод, потому что он уже понял, что вряд ли получит согласие. — Так что, не хочешь? — Эндрю, — Кевин качает головой, все так же хмурясь, но теперь в его глазах что-то другое. — Без проблем, — кивает он, — только, Кевин, я никогда в жизни не поверю в то, что ты натурал. — Я не… — у Кевина на лице мелькает раздражение, — какая, блять, разница? Моя цель в жизни — играть в экси, а не трахаться. Натуралом быть проще, если собираешься строить серьезную карьеру и правда надеешься добиться высот. — Натуралом быть проще, — медленно повторяет Эндрю и смеётся. Этот смех Кевина уже искренне пугает. — Эй, Кевин, я не обижусь, если ты скажешь, что я не в твоем вкусе, или что ты просто не хочешь, только… Умоляю, не неси этот бред про экси. — Не воспринимай мой отказ на свой счет, — вдруг говорит Кевин, глядя на Эндрю затуманенным взглядом, и тому требуется пару секунд на то, чтобы разглядеть что-то тяжелое в глубине глаз Кевина. — Ты, — начинает он, глядя на Кевина с прищуром, а потом распахивает глаза. Возможно, это первая естественная эмоция, помимо гнева, которую Кевин наблюдает на его лице за эти месяцы. — Ну конечно. Ты кого-то там оставил. Кевин вздрагивает от этого предположения, смотрит на Эндрю так, словно он что-то может сделать с ним за это открытие. Кевин всё никак не привыкнет к тому, что здесь ему необязательно скрывать свои чувства, — но он по-прежнему должен беспокоиться о безопасности Жана, и ему все равно будет лучше молчать, так что искорка тревоги вспыхивает в груди, пока он смотрит на Миньярда. — Только, блять, не говори, что это тот псих, — говорит вдруг Эндрю, и Кевин даже не сразу понимает, о ком речь, потому что из психов тут только сам Эндрю. — Морияма. Скажи, что это не он. От такого предположения у Кевина к горлу подступает тошнота, и он запивает её еще одной порцией текилы. Кевин, может, и не хотел признаваться сначала — решил, что ни за что не скажет, — но теперь Эндрю высказал предположение про Рико, и Кевину кажется, что он не поверит ему, если он просто ответит «нет». Так что он испытывает острую потребность в том, чтобы оправдать себя в его глазах, чтобы его Жана не смели сравнивать с этим отвратительным человеком, — и это единственная причина, по которой ответ слетает с его губ. — Жан, — выдыхает он, когда алкоголь затуманивает сознание новой волной, — Жан Моро. Удивление в глазах Эндрю сменяется интересом, затем — удовлетворением. Он согласно кивает. — Как я не догадался сразу, — тянет он наконец. Кевин снова хмурится с непониманием, пока сердце в груди ускоряет свой ход с каждой секундой. Это первый раз, когда он признался кому-то в своих чувствах к Жану. Об этом не знал никто до этого — не имел права знать, потому что Кевин отлично осознавал последствия раскрытия такого секрета. И он должен был оставаться секретом. Должен и теперь, но что-то идет не по плану с самого начала, Кевин пропустил нужный поворот и уже не знает, как вернуться на протоптанную дорожку. — Догадался о чем? Что случилось? — Ники оказывается позади Кевина, как шторм, хватает за плечи, отчего Кевин вздрагивает и едва не седеет на месте, оборачиваясь с уже подготовленной злобной речью. Но он ловит взгляд Эндрю. Он не собирается выдавать Кевина — увидел, каких усилий ему стоило признаться, так ещё и спустя столько времени, — но ещё он взглядом указывает на интерес Ники и предлагает признаться самому. Кевин лишь отмахивается. — Что, секретики? — Ники притворно дуется. Кевин с легким удивлением замечает: сколько бы Ники ни выпил, он ведет себя так же, как и всегда, просто потому что у него всегда — это поведение слегка пьяного человека. — Ты не расскажешь, Кевин? Мне послышалось, или я услышал имя Жана, когда подходил? Кевин замирает, бледнеет, тяжело сглатывает. Мысли мечутся в голове. Признаться сразу двоим людям за вечер — чересчур, но ему как будто не оставляют выбора. Он оказывается загнан в тупик, и никто не хочет помочь ему выбраться. — Жан, Жан… Знакомое имя… — Ники щелкает пальцами, хмурясь, и Кевин не выдерживает — от того, как часто слышит это имя, которое неизменно вызывает у него дрожь в пальцах и желание заскулить. Кевин не выдерживает и встаёт, с грохотом отодвигая свой стул. Музыка внезапно давит на уши и грудную клетку, становится тяжелее дышать. — Эй, эй, ну ты чего, — Ники побежденно вскидывает руки в воздух, — мне просто интересно. Кевин тяжелым взглядом смотрит на Ники, пытаясь унять раздражение и внезапно возникшее головокружение. Ники обезоруживающе улыбается, и Кевин искренне не может на него злиться. — Жан Моро, защитник Воронов, — отвечает он сквозь сжатые зубы. Ники не такой догадливый, как Эндрю, так что он смотрит все с тем же непониманием и ждёт продолжения. — Чего ты от меня хочешь услышать? — Ну, может, объяснение? — Ники вскидывает брови. — А может, тебе намекнули отъебаться, а ты не понял? — вставляет Эндрю. Ники закатывает глаза. — Я не знаю, какое объяснение ты хочешь от меня услышать, — отрезает Кевин и собирается выйти — на улицу, подальше от духоты клуба, — когда Ники вдруг хватает его за плечо и останавливает. Кевин оборачивается и видит изумление в его глазах. — Ты что, встречался с Жаном Моро? Кевин и Жан никогда не использовали это слово по отношению к тому, что было между ними. Встречаться. Звучит по меньшей мере бредово, по большей — неподходяще. Отношения подразумевали те вещи, которые у них не было возможности делать. — Как тебе это поможет, если я отвечу на твой вопрос? — Кевин поджимает губы. — Черт! Я не знал, что ты не гетеро, — Ники всплескивает руками. — Я-то думал, раз ты в отношениях с Теей, то у меня нет шансов… — У тебя и так нет шансов, — отрезает Кевин, недоумевая, что с ним такого произошло, что за последние пятнадцать минут уже двое его сокомандников попытались к нему подкатить. — Хэммик, отвали, — бормочет он наконец, скидывая его ладонь со своего плеча, и, пробираясь сквозь толпу людей, выходит на улицу. Вообще-то Кевин не курит, но сейчас — очень хочется. Он настолько пьян, что улица слегка плывет перед глазами, фонари двоятся, и свежий мартовский воздух отрезвляет лишь слегка. Эндрю выходит к нему через пару минут, находит его так легко, словно у Кевина внутри установлен какой-то локатор. Словно прочитав его мысли, Эндрю достает сигареты. Кевин тяжело сглатывает, глядя на пачку в его руках: до этого курил он не так часто, и обычно — с Рико за компанию, из-за чего ассоциации с сигаретами у него весьма специфичные. Вспышка воспоминаний перед глазами почти ослепляет. «Кевин, ты опять курил? — Жан пытается скрыть улыбку, когда притягивает его к себе за шею для поцелуя. Он пытается звучать недовольным, но в голосе такое отчетливое возбуждение, что оно затмевает собой остальные мысли. — Ненавижу запах табака», — бормочет он, но следом целует, и Кевину совершенно очевидно ясно, что это не имеет значения. Кевин вздрагивает, качает головой и проводит ладонью по лицу, отгоняя непрошеные воспоминания. Сейчас как будто бы даже алкоголь не помогает ему отключить мысли, разрывающие изнутри на части. И он хочет чего-то покрепче. Например, никотин. Пусть эффект кратковременный, но Кевин верит, что сработает. Эндрю достает две сигареты и убирает пачку, но прежде чем протянуть одну из сигарет Кевину, он поворачивается на него и смотрит с прищуром. — Готов поклясться, ты ни разу не звонил ему за все это время, — говорит он, вкладывая сигарету между губ. Достает зажигалку. Кевина пробивает дрожь, он трезвеет быстрее, чем планировал, когда слышит эти слова. — Позвони ему сейчас. Я уйду. Только позвони. — Я не… — Кевин качает головой, но Эндрю насмешливо вскидывает брови. — Даже если я позвоню, он вряд ли ответит. А я не позвоню. — Не ответит — ладно, — Эндрю пожимает плечами. — Но ты позвони, — губы растягиваются в улыбке, а потом он протягивает Кевину сигарету и делает затяжку. Кевин берет сигарету, Эндрю прикуривает ему от своей. Кевин уже отучился считать часы по системе Воронов, а еще он очень пьян, так что он уже не может понять, чем сейчас должен быть занят Жан. И на короткое мгновение он правда думает поддаться этому соблазну, посмотреть в глаза Эндрю и согласиться, но тут вспоминается их переписка — с нее прошло чуть больше месяца, поэтому даже в памяти она всплывает не сразу. Жан просил его позвонить, когда Кевин будет трезвым, — а не пьяным в стельку из-за самого же Жана. Так что Кевин со сжимающимся сердцем отметает эту мысль. — Я не буду, — уверенно продолжает отпираться он, втягивает в легкие дым, перед глазами появляется туманная пелена, тело накрывает волной расслабления и, выдохнув, Кевин опирается о стену спиной. Эндрю встает напротив. — Он ждет от тебя звонок. — Я обещал не звонить ему пьяным, — признается Кевин, — но даже если бы я сейчас был трезв, вряд ли я бы это сделал. С чего бы ему вообще хотеть от меня что-то слышать? — Кевин пытается усмехнуться, но губы кривит невеселая ухмылка. Губы кривит горечь боли, которая протыкает сердце хрустальными иглами ровно в это мгновение. Это первый раз, когда Кевин с кем-то — вообще хоть с кем-то — обсуждает Жана в таком ключе, и от этого его сердце стучит, как сумасшедшее. Если бы Эндрю знал, как Кевин хочет позвонить, если бы только знал, — он бы не стал предлагать. — Ты отказал мне, потому что вы все еще вместе? — спрашивает Эндрю напрямую. Кевин прикусывает щеку изнутри, случайно прикусывает так сильно, что чувствует привкус крови и спешит заглушить его сигаретным дымом. Выдыхает едва ли не Эндрю в лицо. Хочется сказать ему, чтобы отъебался, так же, как сказал Ники, — но Эндрю это не Ники, с ним так нельзя. И Кевин судорожно вздыхает. — Я не знаю. Я сбежал. Он остался там. Я сбежал и оставил его там, — говорит он медленно. — Так позвони. И узнай, — таким же тоном отвечает Эндрю, склоняя голову, чтобы сурово взглянуть на Кевина из-под бровей. — Не сейчас. Я не могу, — Кевин вдруг ломается. Эндрю слышит в его голосе мольбу, его передергивает, и он останавливается до того, как Кевин начнет его просить. — В другой раз. Когда не буду пить. — Такие разы бывают? — глухо усмехается Эндрю, но в конце концов просто кивает, отходит, тушит сигарету и возвращается внутрь здания. Кевин делает затяжку, сигарета уже жжет пальцы, но он позволяет ей, — а потом поворачивается лицом к стене, сжимает ладонь в кулак до побелевшей кожи на костяшках и тихо скулит, лбом прижимаясь к холодному кирпичу. Изнутри разрывает такое бессилие и невозможность что-то изменить, что Кевин возвращается в клуб только для того, чтобы напиться и забыть даже свое имя, не говоря уже про номер телефона, который пальцы чешутся набрать.

***

Когда Кевин вместе с Эндрю и Ваймаком летит в Милпорт за новым потенциальным игроком для их команды, ничего не предвещает беды. Для Кевина этот игрок уже никакой не потенциальный: он намерен взять его к себе в команду, чего бы ему это ни стоило, потому что записи его игры говорят о многом — и, возможно, даже о большем, чем могут увидеть остальные. Потому что, как бы трудно ни было это признавать, но моментами Кевин видит в его игре себя: он на горьком опыте знает, каково это, когда ты сдерживаешь себя на корте, когда слегка сбавляешь темп, чтобы не оказаться лучше того, кто хочет быть лучшим. Но Кевин знает, почему он сам был вынужден так поступать, — а вот Нил Джостен остается для него загадкой, и он непременно хочет ее разгадать. Потому что игра Нила приводит его в восторг — хоть и восторг сдержанный, которого он не показывает, сохраняя маску безразличия и некоторого презрения. Кевин просто… Не привык к другому. Среди Воронов не была распространена похвала или одобрение чужой игры: если ты кем-то и восхищался, то должен был делать это молча, при этом, желательно, выражая неодобрение в открытую, — поэтому сейчас Кевину так сложно выдавить из себя хотя бы одно хорошее слово. Он уверен, что Лисы этого не оценят, что странно на него посмотрят — а он уже натерпелся от них странных взглядов, которыми они то и дело его провожают. Дэн почти всегда отбирает у него возможность командовать, когда он пытается задать правильный настрой и объяснить, чего он хочет от них добиться; Элисон на пару с Сетом фыркают почти в унисон — и так же синхронно посылают Кевина на хуй. Ники обычно нелепо и по-детски шутит про недотрах — особенно теперь, когда узнал про Жана после той ночи в «Сумерках», — и Кевин никак не может отвязаться не только от этих шуток, но и от самого Ники. Кевин мало что понимает в отношениях, вряд ли он может даже назвать отношениями то, что происходит между ним и Жаном — происходило? происходит до сих пор? кто-нибудь может дать ответ на этот вопрос? — но он все равно не понимает, как Хэммик может так спокойно говорить о сексе с другими людьми, когда его собственный парень хоть и находится в другой стране, но звонит ему практически каждый вечер. Кевину невыносимо думать о том, что его руки могут касаться кого-то, кроме Жана, о том, что его может целовать кто-то другой, — даже их вынужденные и определенно фальшивые отношения с Теей, которые они поддерживают лишь из-за взаимной выгоды, вызывают у него толику отвращения и неприятия, но в этом он и правда чувствует себя бессильным. От воспоминаний о Тее внутри поднимается омерзительное чувство неправильности и тревоги. Он слишком быстро сменил номер и мобильник, чтобы она успела позвонить ему после побега, — а новый номер Кевин ей, конечно, не давал. Она наверняка знает о том, что случилось, но — он более чем уверен — верит в общую историю про травму на горнолыжном курорте. Знает ли Тея, что Кевин вообще не умеет кататься на лыжах, что он никуда не ездил на рождественских каникулах в прошлом году? Конечно знает, Кевин ни на секунду не сомневается. Но поможет ли ей это знание, помешает ли поверить слухам? Нет. В этом вся Теодора Мулдани — Кевин её не винит, она почти всегда находилась за кулисами, за закрытыми дверьми, пока не уехала совсем, и она была из тех, кто предпочитал закрывать глаза и делать вид, что так и надо. Как, впрочем, и другие Вороны, это ведь была самая простая стратегия выживания и хотя бы относительного снисхождения к тебе со стороны старших в Гнезде: молчи, не высовывайся, будь таким же, как все. Кевин пытался. Первые годы, до появления Жана, пытался особенно усердно, и даже думал, что у него получается, но никуда не делось это тошнотворное чувство внутри, которое появлялось и накатывает ледяной волной, когда он наблюдал за развлечениями Рико. Кевин пытался сделать вид, что ему это нравится, что его тоже это веселит, но на самом деле он с немым ужасом вглядывался в лица остальных парней их компании и думал: неужели вам всем это правда кажется забавным? Неужели вы все по-настоящему улыбаетесь, а не маскируете отвращение за улыбками? Тея была из тех, кто давно смирился и считал это нормой, — и Кевин не винит ее, потому что она не видела того, что пришлось увидеть ему. Не винит, но и не понимает, — и искренне хочет завершить эти фальшивые отношения между ними, которые в свое время он же сам и начал лишь с целью обезопасить Жана, — но пока он боится давать знать о себе лишний раз, и потому ждет, когда подвернется более подходящий момент. Нил Джостен оказывается абсолютной занозой в заднице для Кевина Дэя, но уже спустя неделю тренировок с ним Кевин выходит в раздевалку по окончании, по привычке пререкаясь с Нилом на ходу, когда вдруг ощущает, как его грудь разрывает странное, непривычное чувство. Ему хочется улыбаться. Он даже замолкает, первым прекращая их перепалку, отчего получает от Нила удивленный взгляд, а сам направляется в душевые, пытаясь разобраться, что за странное чувство настигает его. Конечно, он не понимает — слишком запутан клубок мыслей в его голове, чтобы он мог разобраться с этим самостоятельно, — но это оставляет ему пищу для размышлений. И это повторяется после следующей тренировки. И снова. И еще раз. Кевин выходит с корта вымотанный физически, но настолько заряженный эмоционально, что ему приходится принять контрастный душ, чтобы слегка поубавить пыл. Он заводит речь об этом во время следующей встречи с Бетси. Заводит как бы невзначай, когда она сама спрашивает, как у него складываются взаимоотношения с новичком в команде, — и он рассказывает о том, что что-то… изменилось. — Как ты думаешь, с чем именно связано это чувство? — спрашивает она его, и по выражению ее лица Кевин понимает, что она разобралась сразу. — Можешь закрыть глаза и снова представить, как ты выходишь с корта и чувствуешь это. Это ощущение связано с общением с Нилом? С конкретным действием, которое повторяется? С… — С игрой, — выдыхает Кевин, не открывая глаз. — Я скучал по экси. Когда начал играть снова, подумал, что наконец вернулся к этому, но только теперь я чувствую себя так, как будто это наконец произошло. Только когда в команде появился Нил, — он открывает глаза, смотрит на Бетси с осознанием во взгляде. — Он правда хорош. Я очень скучал по такой игре. Никто из Лисов больше так не может. Эндрю… Эндрю мог бы, если бы захотел, но в нем все равно нет этого запала. Он есть у Нила, и его много. Я не понимаю, почему он так усердно пытается его усмирить. Бетси говорит что-то о том, что некоторых людей понять нам просто не суждено, потому что картина мира у каждого отличается, — а после продолжает развивать эту тему и отмечает, как у Кевина меняется голос, когда он говорит об этом. Как светится его взгляд. Когда Кевин выходит из ее кабинета в тот день, он думает, что это хороший знак, — но Нила все равно держит от себя на расстоянии вытянутой руки, потому что боится, что любая поблажка и похвала в его сторону заставят Нила расслабиться, хоть он и не выглядит человеком, который стал бы так реагировать.

***

Уже привычный вечер в «Райских Сумерках», когда биты давят на грудь и стучат в ушах, а Кевин забивается в самый угол их столика, чтобы никто его не увидел, — и он же первым тянется к подносу с напитками, но вдруг натыкается на ледяной взгляд Эндрю. — Может, хватит тянуть, не находишь? — спрашивает он, забирая стакан из рук Кевина, чтобы поставить его обратно. — Ты обещал позвонить. Сегодня отличный день, чтобы это сделать. Кевин готов раздраженно простонать, но он лишь проводит ладонью по волосам и откидывается на спинку, складывая руки на груди. Прошло уже много времени. Эндрю, конечно, прав, — просто Кевину банально страшно и он не хочет этого делать, потому что он боится, что Жан отвергнет его прямо сейчас. Если он не будет звонить, он сможет прожить ещё какое-то время в счастливом неведении. И кроме того — о чем им говорить? Не может ведь Кевин начать расспрашивать, как у него дела? И без расспросов ясно, что все хуже некуда, Кевин не хочет заставлять Жана врать, а слышать правду не хочет ещё сильнее. Поэтому он сидит за столом до последнего. А потом Эндрю собирается выйти на перекур и поводит плечом, глядя на Кевина. Кевин поднимается на негнущихся ногах, чтобы выйти вместе с ним на улицу. И Эндрю правда следит: он со скучающим кивком выслушивает все тревоги и переживания Кевина, повторяет, как заевшую пластинку, свое «Позвони. Он хочет тебя услышать», а потом делает затяжку и стоит рядом с Кевином, пока тот открывает контакты и нажимает кнопку набора номера. Эндрю прислоняется спиной к стене и продолжает курить. Спустя два гудка Кевин убирает мобильник от уха и шипит в его сторону: — Ты собираешься слушать, как я с ним разговариваю? Я не буду сбрасывать, как только ты уйдешь, мне не пять лет. — Говори по-французски. Я все равно ничего не пойму, — спокойно отвечает Эндрю, выдыхая дым. — Я же не знаю, один ли он, — говорит Кевин, чувствуя пульсирующую боль в груди. — Ему запрещают говорить на его языке. Я не хочу заставлять его рисковать. Это, конечно, главная причина — но не единственная. Другая вызывает удушающую боль в сердце и шум в ушах, о другой причине Кевин не хочет даже вспоминать — и уж тем более не хочет говорить на французском, чтобы напоминать и Жану. Эндрю наконец пожимает плечами, стряхивает пепел с сигареты: — Буду у главного входа. И Кевин вновь прижимает мобильник к уху, спиной опираясь о твердую стену, чтобы не упасть на дрожащих ногах. Гудки идут до последнего, и Кевин думает, что он позвонил в неудачное время, что Жан всё-таки не ответит, — но вдруг звонок принимают. Кевин обхватывает телефон обеими руками и, кажется, забывает, как дышать. На том конце провода молчание кажется почти удушающим, а потом Кевин слышит настороженное «Да?». — Жан, — выдыхает он в трубку, и по неразборчивому звуку с той стороны понимает, что Жан узнал его голос. Молчание тянется ещё несколько секунд, но Жан наконец говорит снова. — C’est toi? — спрашивает он неуверенно и даже будто бы испуганно. Одной этой фразы Кевину достаточно, чтобы понять, что по какой-то причине Жан не может обратиться к нему по имени, но при этом говорит по-французски. Возможно, рядом с ним Зейн? Кевина пробирает дрожь от того, как тщательно он подбирает слова. — Да. Да, это я Жан, — бормочет он, и в его голосе такая мольба, словно одной этой фразой он просит Жана говорить и говорить, только не останавливаться. Но Жан молчит. Кевин слышит в трубке шорох, тихий голос на фоне и тишину. — Жан, ты… Как ты? — спрашивает Кевин и тут же хочет себя ударить. — Господи, я просто придурок. Это самый худший вопрос, который я мог задать, извини. Жан, я… — …quoi… Pourquoi tu appelles? — перебивает он вдруг тихо. В его голосе нет злобы или раздражения, в нём вообще, кажется, нет ничего — или же это расстояние, километры между ними по телефонному проводу стирают из голоса все эмоции, кроме обреченной тоски. Возможно, Жан просто не чувствует сейчас ничего другого. Кевин не узнает его голос. Не слышал всего пару месяцев, но в воспоминаниях он, кажется, так видоизменился, что Кевина пробивает дрожь страха от того, что он не узнает голос, который еще недавно был самым родным. — Я просто… — Кевин замирает, носком ботинка водит по земле, откидывает камешки. Что отвечать на такой вопрос? Если такое спрашивают, Кевин привык, что надо прекращать звонок и сбрасывать. Он физически не способен сбросить, если на другом конце провода — Жан, но… — Я хотел тебя услышать. Извини, я… Я трезв, — добавляет он, и вдруг слышит смешок. Чертов смешок от Жана Моро. Кажется, Кевину ничего больше не нужно этой ночью, чтобы сломаться к чертям, и он знает, что сегодня ночью они поедут в их дом в Колумбии — и он знает, что этой ночью он не сомкнет глаз. Почему он чувствует себя таким взрослым, когда находится в компании Лисов, но становится подростком, когда слышит голос Жана в трубке телефона? — Très bien, — отвечает Жан, и Кевин наконец слышит в голосе улыбку. Ему хочется разрыдаться от облегчения, но он лишь изо всех сил бьет кулаком по стене, выложенной кирпичом, чувствуя, как острая боль впивается иглами в кожу. — Je suis désolé, mon ami, — говорит он вдруг, и от этого непривычно нежного обращения сердце Кевина сокращается всеми камерами по очереди. Он даже не обращает внимание на то, что Жан за что-то извиняется, ему плевать, что Жан обращается к нему так лишь из-за того, что не может назвать по имени: не волнует. Все это его не волнует, когда мягкое «мой друг» голосом Жана все еще шелком перекатывается на языке и в ушах, эхом отскакивает от глубин разума, вызывает сухость во рту и сумасшедший пульс в горле. — Извини, сейчас правда не самое удачное время. Спасибо, что позвонил. Я не… В другой раз, хорошо? Кевин слышит какой-то шум на фоне, слышит голоса — к счастью, он не может разобрать, кому они принадлежат, иначе — он уверен — прямо тут его бы накрыло приступом панической атаки. Но он слышит все это, его тревога растет в геометрической прогрессии, голос Жана отдаляется от динамика, когда он отвечает кому-то. Кевин боится произнести и слово, думает, не лучше ли сбросить уже сейчас, — но вдруг Жан возвращается, и говорит он уже по-английски. — Береги себя, — два слова, и больше Кевину ничего не нужно, чтобы рассыпаться на части, чтобы его тело пошло трещинами, чтобы пустота грудной клетки изнутри запомнилась обжигающей кислотой. Что-то щелкает в нём вместе со звуком оборвавшегося звонка, что-то щелкает — словно гасят свет внутри, словно ударом ноги разбивают яркую лампочку, словно… Дыхание перехватывает в груди, когда он прокручивает весь случившийся разговор от начала до конца. Кевин не может до конца разобрать свои эмоции, потому что их слишком много, но стыд и вина выходят на первый план и вызывают горячее жжение в глазах. Неправильно, неправильно, неправильно, — слово бьет наотмашь, вызывает звон в ушах, пальцы немеют, как бы Кевин ни пытался их разминать, и он не чувствует коленей. Кевин не помнит, как Эндрю оказывается рядом с ним, не помнит, как он возвращается за их столик в «Сумерках», — но кто-то кладет ладонь ему на плечо, кто-то заставляет его влить в горло обжигающий крепкий алкоголь, и остаток ночи погружается в дымку опьянения без каких-либо тревог и сожалений. Правда, чувство вины мерцает ярко, словно аварийный сигнал над запасным выходом, даже когда он закрывает глаза под белый шум в ушах и проваливается в тревожный сон. Наутро — хотя его звонок Жану был совершен на самую трезвую голову, — Кевина поглощает невыносимое чувство стыда и неловкости. И Кевину стыдно не за сам звонок, не за то, каким бессмысленным и неуместным был их диалог, — все это притупилось, оказалось приглушено алкоголем, и об этом он думает меньше всего. Но его реакция — вот, что Кевина искренне пугает и заставляет испытать отвращение к себе. Кевина воспитывали так, чтобы он ни на шаг не отходил от проложенного пути, продолжая пробивать его ногами, какими бы трудными ни были препятствия. Кевин был обязан посвящать всего себя экси и только экси — и чувства этому лишь мешали. Именно эта установка, ввинченная ему в голову, словно бетонная плита, поначалу позволяла ему игнорировать зарождавшиеся чувства к Жану. Потом, вероятно, нормальные для подросткового возраста гормоны пересилили все остальное, Жан постарался достаточно хорошо и заставлял Кевина забывать обо всём этом хотя бы на пару ночных часов, которые он проводил с Жаном. Но реальность обрушивается с громким хлопком, за которым с горы сходит лавина. Она сходит со склона, тянет за собой снег, а Кевин может лишь стоять внизу и наблюдать за ней, осознавая, что все это — последствия его действий, которые вскоре накроют его с головой, оставив задыхаться. Кевин больше не там. Кевин больше не ограничен прихотями Рико, под которые ему приходилось подстраиваться, его больше не держат в кандалах, Хозяин больше не имеет над ним такой власти — по крайней мере, сейчас, пока он здесь, в Пальметто, под крылом Ваймака. Единственная настоящая преграда для Кевина сейчас — его рука, которая иногда до сих пор ноющей болью отзывается в ночное время суток или после усиленных тренировок, но Кевин уже достаточно хорошо овладел игрой рукой правой, нерабочей, и он все равно осознает собственное превосходство. Кевин больше не там, Кевин больше не взаперти — и теперь он тем более не имеет права так глупо растрачивать собственные силы. В его голове это мучительный выбор, который даже невозможно опускать на противоположные чаши весов: с одной стороны — это Жан, это желание заботиться до боли, желание защищать, желание спасти и сделать его жизнь немного более терпимой. С другой же стороны Кевин видит корт, залитый светом ламп. Он видит клюшку, табло с отображением счета, он видит олимпийские медали и видит, как он, ступенька за ступенькой, бок о бок с лучшими игроками, поднимается все выше с каждым годом. Жан тоже поднимается рядом с ним, но на этой чаше весов Жан теряет цвет. На этой чаше значение имеет лишь экси, на другой — на первом месте стоит Жан. Кевин не думает, что когда-то сможет поставить Жана на первое место: возможно, появится шанс приравнять, сделать две самые важные составляющие его жизни равнозначными, — но он знает, что сейчас он не должен даже думать над этим вопросом. Сейчас перед ним есть лишь один вариант развития событий, и это — совершенствовать себя и свою игру и не позволять таким простым слабостям овладеть собой. Весь день Кевин чувствует себя опустошенным, не зная, как избавить себя от этого ощущения, потому что ночной разговор прокручивается в голове снова и снова, как будто он попал во временную петлю, как будто заело пластинку на проигрывателе, как будто лента кассеты оказалась бесконечно длинной и начала крутиться по энному кругу, вновь и вновь заставляя Кевина слушать, вновь и вновь тыкая его носом в то, что произошло. Первый шаг, который делает Кевин навстречу тому, куда должен двигаться, — он удаляет номер Жана из контактов на своем мобильнике. Знает, что это не сильно поможет, потому что он помнит каждую цифру наизусть до сих пор, они будто выгравированы на его сознании, — но он, игнорируя боль, что сжимает внутренности, игнорируя приступ тошноты и кричащей тревоги, удаляет переписку и контакт с его именем. Второй шаг — по возвращении в Пальметто Кевин, ни с кем не разговаривая, просто едет на корт и впервые тренируется так долго, что к концу мышцы дрожат от перенапряжения, а футболку можно выжимать от пота. Стоя под душем и нервно отстукивая ритм по плитке, Кевин убеждает себя в том, что ему стало лучше, — но на самом деле он просто устал и оказался истощен настолько, что его сил хватает лишь на то, чтобы рухнуть в кровать и забыться тревожным сном.

***

Кажется, что с приходом Нила ситуация лишь обостряется: Лисы по-прежнему относятся к Кевину с некоторой снисходительностью, может, даже — презрением. Да, Ники, Аарон и Эндрю действительно пытаются найти с ним общий язык, но Кевин готов поклясться, что в девяти случаях из десяти они с грохотом проваливаются в своих попытках. Они все — травмированы и покалечены своим прошлым, но каждый по-разному. Иногда Кевину кажется, что он сломан, раз никто не может нормально общаться с ним — без этого адского напряжения, повисающего в воздухе во время каждого диалога, и невыносимого зуда в пальцах от раздражения, которое он не может контролировать. Ему начинает казаться, что всех Воронов ломают одинаково, что они все выходят из Гнезда идентичными — и уже никогда не могут найти себе место в реальной жизни вне Эвермора, потому что из-за своей поломанности им не удается уместиться в общий пазл. Начинает казаться, что каждый Ворон — бракованная деталь, часть с дефектом, кусочек пазла, который никогда не встанет на место, потому что его край оборван, а цвет потускнел. И рядом с Лисами Кевин чувствует это особенно остро: они все — будто бы тоже не такие, немного неправильные, но — подходят друг к другу идеально, ровно так, как нужно. И Ники, с его неуместными шутками, чрезвычайно шумный, но такой легко ранимый, что Кевин боится с ним разговаривать — не сможет выдержать его слез, если его грубое слово станет их причиной; и Аарон, который Кевина большую часть времени игнорирует, но чувствует себя комфортно рядом со всеми остальными; и Элисон, которая кажется Кевину абсолютной сукой, оказавшейся в Лисах из-за скучной жизни — она тоже, тоже на самом деле не так проста, и потому находит свое место в этой картине. Места не находится только для Кевина, но он отчаянно маскируется, отчаянно повторяет за окружающими и пытается втиснуться в пазл, несмотря на несовпадение краев. Их взаимоотношения с Эндрю строятся осторожно и шатко: Кевин ни за что не мог бы сказать, что он доверяет ему, но, когда он видит широкие плечи Эндрю перед собой, когда чувствует его ладонь на плече во время панической атаки, когда слышит его низкий голос и чувствует запах его сигарет — это хоть какая-то определенность, в которой он так нуждается в эти дни. Нил же безжалостен к Кевину. Кевин не понимает, почему, хоть и продолжает относиться к нему с легкой снисходительностью вперемешку с высокомерием, — но Нил правда даже не пытается увидеть Кевина за этой завесой. Пока они лишь тренируются вместе, стараясь не пересекаться вне корта, но у Кевина есть смутное предчувствие того, что, если Нил увидит его в более уязвленном и разбитом состоянии, он всё-таки сможет открыть свои ебаные глаза и увидеть что-то другое. К счастью, в Лисах находится хотя бы один человек, которому оказывается по силам разглядеть Кевина за толщиной всей его защитной брони. У Кевина нет цели обнажить себя настоящего, он наоборот прячется как можно глубже, удивляясь, почему же все так боятся с ним сближаться, — но Рене Уокер всё-таки рискует, делая этот шаг, и угадывает. — Если ты не хочешь со мной разговаривать, я пойму, — говорит она мягко, и Кевин, как бы ему ни хотелось послать её подальше, не может вымолвить и слова, когда попадает под влияние её напористой мягкости. — Но если хочешь… Знай, что я всегда здесь. И я могу выдержать больше, чем кажется на первый взгляд. Кевин не планирует доверять ей — да что там, он никому доверять не планировал, но оступается уже в который раз, нога соскальзывает с края обрыва, заставляя его рухнуть в бездну, залитую кипящей лавой. Он не планирует, но Рене поражает его своей терпеливостью и своим нездоровым спокойствием. Она поражает его тем, как легко принимает Кевина любым — и раздраженным, и злым, и плюющимся желчью, — она просто принимает, мягко кивает и говорит, что подойдет позже. Или — метафорически разводит руки в стороны и призывает Кевина ударить в открытую грудную клетку. Он, конечно, не бьет. И Рене постепенно из человека непонятного и даже пугающего становится для Кевина той, с кем он разговаривает часами, не замечая, как проходит время. Тогда, после этого странного разговора в «Райских Сумерках», о Жане Моро узнают сразу два человека — Эндрю и Ники, — но Рене оказывается первой, кому Кевин рассказывает о Жане по собственной воле. Просто ему кажется, что она сможет его понять — ему кажется, что она тоже могла бы отчаянно стремиться помочь человеку, спасти его, даже зная, что он обречен. Только с Рене он начинает говорить о Жане с такой легкостью — даже с Бетси он до сих пор спотыкается, когда доходит до этой темы. Он боится говорить Би всю правду, потому что не хочет ставить Жана под удар, а вот с Рене он чувствует себя свободнее. Рене с холодной нейтральностью реагирует на его рассуждения о приоритетах: когда Кевин говорит, что никогда не может поставить Жана выше своей карьеры, она смотрит с некоторым пониманием, но в её взгляде Кевин все равно не видит одобрения. Оно ему и не нужно, по правде говоря: ему просто нужно иметь возможность сказать, не получив осуждения в ответ, нужно иметь возможность поделиться — и он делится, а Рене всегда слушает. Ее взгляд всегда ясен и чист, её взгляду хочется верить — и Кевин рассказывает о Жане такие вещи, которых не осознавал и сам. И лишь когда они срываются с его губ оформленными умозаключениями, он может в полной мере их понять и принять, и многие из них жирной линией перечеркивают все то, во что он верил раньше. Рене Уокер становится для него такой необходимой возможностью остановить бесконечный бег жизни и взять передышку, — и вот уже Кевин, сам того не осознавая, начинает привязываться к ней и к их диалогам, получив одобрение со стороны Эндрю.

***

Новость о переходе Воронов в их округ оказывается для Кевина шоком. Ведром со льдом, что обрушивается на голову и за шиворот футболки, волной панического и липкого страха, который накрывает удушающим порывом спертого воздуха, пережимая горло крепкими пальцами. Неудивительно, что первым его порывом, первым неосознанным желанием, к которому подталкивает его паникующий мозг, оказывается звонок Жану. Да, он хочет убедиться и услышать это из первых уст, и именно об этом он говорит Дэвиду Ваймаку, когда срывающимся голосом просит у него телефон, — но на самом деле он просто хочет услышать его голос. Потому что пол уходит из-под ног, перед глазами темнеет, сознание наполняется голосами — чужими и как будто незнакомыми, но Кевин знает их наизусть, просто его мозг отчаянно отрицает и блокирует этот факт. А Кевин знает, что в таком состоянии никто не способен помочь ему лучше, чем Жан. И эти секунды проходят как в тумане — взять в руки телефон, набрать номер по памяти — почти мышечной, потому что пальцы набирают, а экран он даже не видит за темнотой в глазах, — прижать к уху, держа обеими руками, чтобы не выскользнул, и выслушать мучительные гудки. Но потом Кевин слышит его голос в динамике, и туман перед глазами рассеивается. Он выдыхает судорожно и отчаянно, убеждая себя, что этот голос — единственное, что имеет значение сейчас. — Да? — и снова эта настороженность и тревога. — Скажи, что он этого не сделал, — слова срываются с губ на французском прежде, чем Кевин успевает подумать. Ему не хочется, чтобы Ваймак слышал, если он вдруг случайно скажет что-то более личное. — Смена округов. Он же не мог этого сделать? Он не… — Кевин, это ты? — вдруг спрашивает Жан, и только в этот момент Кевин вспоминает, что звонит с другого телефона. — Это твой номер? — Не мой, — быстро бросает он, — Жан, пожалуйста, скажи, что… — Кевин, дыши, — вдруг говорит Жан мягко, и тот вмиг застывает, пытаясь вникнуть в суть просьбы. — Я даже отсюда чувствую твою паническую атаку. Давай, Кев. Глубокий вдох, задержи дыхание… Выдох. И еще раз. Молодец, — его голос звучит глухо, Кевин не слышит в нем улыбки, но слышит заботу и попытку поддержать. — Пообещай мне кое-что, прежде чем я отвечу на твой вопрос. Это может показаться наглостью со стороны, но Жан совершенно точно заслужил просить у Кевина обещаний. Поэтому Кевин без лишних вопросов прикрывает глаза, судорожно вздыхает снова — тон Жана снова заставляет что-то в горле болезненно сжаться, — и бормочет «обещаю», даже не услышав продолжения. В награду он слышит смешок Жана, и, в принципе, этого достаточно, чтобы опять оказаться на грани истерики. — Нет, Кевин, дыши и послушай меня, — говорит Жан, и на этот раз Кевин слышит улыбку в голосе, улыбку, ебаную улыбку, он точно потеряет сознание прямо сейчас, потому что в сердце вводят наточенный осколок льда, заставляя кровь, бегущую по венам, заморозиться, потому что ни по чему Кевин не тоскует так же сильно, как по его улыбке, и это осознание оказывается слишком тяжелым. Кевин чувствует его вес на грудной клетке бетонной плитой, пока родной голос в ухе снова просит его дышать и считать до восьми. Кевин слушается. Он послушно выполняет указания, и голос Жана, словно маяк в туманном океане в шторм, выводит его к пристани. — Пообещай, что ты не будешь пить сегодня, когда узнаешь, что это все-таки случилось. Это обещание — не из простых, и Кевин, словно рыба, выброшенная на сушу, открывает и закрывает рот несколько раз, прежде чем провести ладонью по лицу. Слишком, слишком — все это немного слишком, и Кевин к этому не готов, не когда Ваймак стоит напротив, поясницей опираясь о столешницу, сложив руки на груди, и смотрит, пристально и встревоженно смотрит на Кевина и его реакцию. — Если они все… Если те, кто сейчас рядом с тобой, поддерживают это, то я не поддерживаю. Хоть я и не рядом, — говорит Жан, и его голос становится мрачнее. Кевин запоздало осознает, как легко может различать оттенки голоса Жана даже в трубке телефона. — Вспомни обо мне, когда тебе захочется… — Когда я вспоминаю о тебе, выпить хочется еще сильнее, Жан, это не так работает, — перебивает его Кевин с горькой усмешкой. — Мы сменили округ, — выдает Жан, не дождавшись от Кевина ответа, и в его голосе — мороз. — Будем играть против Лисов в новом сезоне. Кевин молчит достаточно долго, чтобы услышать в трубке тихий кашель и шорох. Но у него просто нет слов — просто страх замораживает тело, заставляет мышцы окаменеть, заставляет вдох застрять в гортани. — Кевин, — тихо зовет его Жан, и тот вздыхает — прерывисто и сквозь боль в легких. — Это из-за меня? Он сделал это из-за меня? Жан ничего не отвечает на этот вопрос. Потому что Кевин знает, что ответ «да», что он сам виноват, раз снова вышел на корт и посмел вернуться к игре, хотя контракт с ним разорвали на условиях того, что играть он больше никогда не сможет. И все равно Кевин не может справиться с этой паникой, потому что боится, что, если его поманят пальцем, он тут же бросится обратно. Туда, где было так больно, но туда, где он должен быть. — Спасибо, что позвонил, — наконец говорит Жан, и Кевин понимает, что ему пора заканчивать звонок. На него смотрит Ваймак, часы на стене неумолимо идут, а ему хочется остаться в этом моменте навсегда, с голосом Жана в ушах и подальше от последствий того, что произошло. — Я был рад услышать твой голос, — признается Кевин и слышит вздох по ту сторону. — Я тоже, — хрипло говорит Жан спустя несколько секунд затянувшегося молчания. — Мне надо идти. — Конечно. Конечно, — бормочет Кевин, лихорадочно думая, что бы сказать напоследок, но в голове — пустота и тревожный туман. Жан сокращает его выбор до нуля, сбрасывая первым. Еще пару секунд Кевин смотрит на телефон в руке, а потом медленно протягивает его обратно его обладателю. Ваймак не спрашивает об итогах разговора: все это видно по лицу Кевина. И Кевин, пусть и испытывает перед Жаном вину, когда Ваймак ставит перед ним стакан джина и уходит с кухни, — все равно делает глоток, лишь благодаря алкоголю начиная чувствовать, как тело постепенно расслабляется. Ему кажется, что он сорвался, раз позвонил ему — пусть и были причины, пусть он и нашел оправдание и даже сделал это не со своего мобильника. И за этот срыв он расплачивается тем, что не прислушивается к просьбе Жана, в итоге поступая так, как хочет сам, — и ему кажется, что он делает абсолютно правильно, даже если сирена, воющая в груди, изо всех сил пытается до него докричаться и сообщить о пожаре внутри, который вот-вот превратит всё в пепел.