Comme un Phénix // Словно Феникс

Кевин уверен, что это ни черта не поможет и не спасет ситуацию, — но он хватается за бутылку водки в руках Ваймака, как утопающий за соломинку, и пьет до тех пор, пока не начинает чувствовать, что его вот-вот вырвет. От страха или от алкоголя — значения не имеет, потому что дрожащей ладонью он вытирает губы, чувствуя, как резкий запах бьет в нос, чувствуя в горле обжигающее жжение, а потом наконец встаёт и выходит из автобуса вслед за тренером. Он пытается успокоить себя. Мнимые увещевания Эндрю ничуть, конечно, не помогают: Кевин верит Эндрю, но не когда дело касается встречи с Рико лицом к лицу. Здесь Эндрю бессилен, что бы он ни говорил. И речь не о силе физической: в этом смысле у Эндрю проблем нет, он спокойно врежет Рико, если того потребуют обстоятельства, — но он ничего не сможет сделать с Кевином, которого накроет таким же паническим ужасом от одного вида этих иссиня-черных волос и взгляда этих ястребиных глаз. В присутствии Рико Кевин становится совершенно беспомощным, безвольным, словно котенок, которого загнали в угол голодные доберманы. Он ненавидит себя за это — и всё-таки страх сильнее его, травма слишком глубокая, чтобы просто взять и выпустить его из своих тисков. Так что Кевина трясет, когда они заходят в зал Осеннего банкета, — и будет преуменьшением сказать, что он впадает в панику, когда узнаёт о том, что они будут сидеть за одним столом с Воронами. Кевин не признается вслух, но ухудшает и без того отвратительную ситуацию один нюанс: Жан Моро. Он до сих пор не уверен, что пришел в себя после встречи с ним в сентябре на шоу у Кэти, взгляд Жана потом долгое время мерещился ему повсюду, пока Кевин не напился в «Сумерках» в один из вечеров, потому что невыносимо было обращать внимание на толпу танцующих и различать там знакомые кудри. Конечно, Жана не могло там быть, — но это не мешало сердцу Кевина пропускать удар каждый раз, когда ему мерещилось родное лицо. А теперь он садится за стол, не чувствуя ног, и видит перед собой сразу две причины для такого состояния. Жан на него не смотрит: сидит с ровной спиной и упорно глядит в стол перед собой, — а вот взгляд Рико устремлен исключительно на Кевина. Он ухмыляется. Поправляет рукава рубашки. Если всё это время Кевин Дэй имел наглость оставаться в живых, то сегодня смерть точно за ним придёт. Он убеждается в этом уже в ближайшие пятнадцать минут: когда, одно за другим, следуют события, прибавляющие ему седых волос на голове. И сначала Кевин с трудом соображает, пытаясь понять, как он мог упустить тот факт, что в его команде оказался сын Балтиморского Мясника, — а потом этот самый сын устраивает шоу, высказывая Рико в лицо всё, что о нём думает. Не потерять сознание прямо за столом Кевину помогает лишь та водка, которую он выпил, прежде чем прийти сюда. В противном случае он бы уже давно лежал. К счастью, их рассаживают, и у Кевина слабеют колени, когда он прокручивает в голове только что произошедшее, но не дает покоя взгляд Жана, который стоит в голове так ярко: испуг, смешанный с презрением. Взгляд, которым он посмотрел на Кевина, когда тот рассказал, что не узнал в Ниле того самого Натаниэля. И его разум, тонущий в алкоголе, не знает, на какой из проблем сконцентрироваться, потому что их слишком много в данную минуту — настолько много, что Кевин совершенно точно не справляется, и его руки дрожат так, что он даже не может взять стакан с пуншем. Поэтому он выбирает диссоциацию: просто отключается, машинально отделяет себя от происходящего вокруг, делает это бесконтрольно, но оно срабатывает. Словно по щелчку он оказывается не здесь, в этом просторном зале, и всё перестает иметь значение. К сожалению, ему приходится вернуться в реальность, когда Вороны в одинаково чёрных костюмах окружают их с Натаниэлем, пока они пытаются пройти через зал. Кевин не уверен, что присутствие Воронов или Рико пугает его так же сильно, как вид другого человека, который подходит к нему сейчас и протягивает ладонь. — Кевин, — тренер Тэцуджи кивает, Кевин пожимает ладонь в ответ, чувствуя дрожь в коленях и головокружение. — Вижу, твоя рука уже гораздо лучше, — мужчина переходит на японский, и Кевин бросает быстрый взгляд в сторону, чтобы увидеть, что Жан тоже на него смотрит. — Да, Хозяин. Спасибо за беспокойство, — выпаливает Кевин, не глядя на него. Одно лишь рукопожатие возрождает в нём тонну отвратительных воспоминаний, выливает их все на Кевина разом, словно ведро с грязью. Он не может пошевелиться, когда к ним подходят Рико и Жан, и ему кажется, что если сейчас придётся говорить ещё и с ними, то он точно потеряет сознание. Его вдруг спасает Рене. — Я Рене Уокер, — она протягивает ладонь Жану, улыбается ему так мягко, словно не с их командой Лисы только что устроили ужасную перепалку, отвлекает Кевина и Жана, пока Рико под локоть уводит за собой Натаниэля. — Наслышана о твоих способностях в экси. Давно хотела с тобой познакомиться. Кевин не понимает, спектакль это или искренние мысли Рене, но позволяет ей — чем бы это ни было. Рене начинает говорить с Жаном, он нехотя ей отвечает, то и дело глядя на Кевина, — и в конце концов Рене сдается. Сдается, когда рядом уже нет никого, кроме участников других команд, когда Тэцуджи уходит, а Лисы тоже наконец оставляют Кевина на попечение Рене. — Вам хватит десять минут? — спрашивает она так, как будто Кевин с Жаном собрались трахаться в одной из свободных комнат. — Хватит, — почти беззвучно отвечает Кевин, и Рене кивком головы указывает на ближайшую к ним дверь — один из запасных выходов. Кевин даже не успевает поблагодарить, не успевает понять, что произошло, когда девушка подталкивает их обоих вперед и указывает на воображаемые часы на запястье. Кевин с Жаном захлопывают за собой дверь уже через двадцать секунд, оказываясь в темном коридоре и тут же заглушая гул разговоров и музыку. Эта секунда — или минута, или час, ни один из них не знает, сколько именно времени проходит, — пока они смотрят друг на друга и наверстывают все упущенные недели и месяцы, эта секунда рушит внутри Кевина целые стеклянные замки, заставляя их осыпаться мелкой крошкой, которая тут же наполняет все его внутренности, оседает в легких, причиняя боль при каждом вдохе. — Жан, — глухим шепотом, словно это секрет, — и Жан вдруг притягивает Кевина к себе за плечи и сжимает так крепко, словно тот исчезнет в ту же секунду, как Жан отпустит. Носом он утыкается Кевину в шею, его пальцы на его плечах дрожат, сердце в груди стучит, как бешеное. Кевин судорожно обнимает его в ответ, поглаживает такими же дрожащими ладонями по спине и думает, что сказать, чтобы Жану стало немного лучше — но в голову не приходит ничего, кроме бесконечных извинений. Сейчас его оглушает чувство вины и ослепляет чувство счастья — вина ощущается особенно остро в эту секунду, когда он видит Жана, видит тусклый блеск его глаз и вымученную улыбку, а вот счастье… Что ж, Кевин не позволял себе надеяться на то, что Жан позволит ему прикоснуться к себе во время их следующей встречи, — но Жан не только позволяет, он касается первым, он прижимает Кевина к себе так, словно это самое ценное, чем Жан обладает, и запах его парфюма вперемешку с потом и запахом страха, знакомым, им были пропитаны коридоры Гнезда и корт Эвермора, въедается Кевину в ноздри. Кевин хочет что-то сказать, но горло сжимает судорогой, — а когда отпускает, он уже просто не может подобрать слов. К счастью — или к сожалению — Жан спасает его, первым нарушая молчание. — Пожалуйста, только не возвращайся, — он сжимает рубашку Кевина на спине до боли, шепчет отчаянно и с горечью, — не возвращайся, Кевин, что бы он ни сказал, тебе просто не выбраться, если вдруг ты вернешься… И вдруг оно наступает — подошвой на горло, тяжелым весом наваливается на плечи и грудь, заставляет Кевина пошатнуться, а звон в ушах от скачка давления даже заглушает голос Жана. Только сейчас, когда Жан говорит об этом, Кевина накрывают последствия встречи с Тэцуджи — хозяином. Кевин до сих пор не может сказать, кого боится больше — Тэцуджи или Рико. Каждый из них принёс ему неизмеримое количество боли, каждый показывал свою жестокость без стеснения, и Кевин очень хорошо знает, что случается, если вывести из себя каждого из них. Однако если Рико порой можно было задобрить, манипулировать им, предсказать его действия — с Тэцуджи это не срабатывало. Но жестокость хозяина не была безрассудной: она объяснялась необходимостью поддержания дисциплины, — в то время как Рико был просто помешанным на причинении боли другим, потому что это доставляло ему удовольствие. Кевин никогда не скажет такого вслух, но он это знает, и это пугает больше всего. Однако результат налицо: встреча с Тэцуджи, даже когда в желудке Кевина плещется половина бутылки водки и три стакана пунша, доводит его сильнее, и вот он уже задыхается, сидя на полу в тесном коридоре, куда их отправила Рене. На несколько секунд — а может, это длится дольше, звон в ушах и пелена перед глазами мешают Кевину сосредоточиться и понять, — он выпадает из реальности. Но когда он наконец начинает осознавать происходящее, Жан уже сидит перед ним на коленях, положив ладони ему на плечи, и бормочет что-то о том, что ему, Кевину, надо дышать. Кевин пытается прислушиваться к его голосу, но в первые пару секунд не помогает ничего. Потому что перед ним сидит Жан — ещё одно яркое напоминание о Гнезде и прошлом, которое не так уж и далеко от настоящего, и его черный костюм, его парфюм, которым пользуются все Вороны, кроме Рико, его испуганный взгляд и шрамы на лице — всё это вызывает у Кевина новую волну удушающей паники, пока Жан в отчаянии и не знает, как ему помочь. Панические атаки случались с Кевином ещё в Гнезде: обычно он старался проживать их в одиночестве, прятался куда-то или уходил, но однажды Жан застал его в такой момент, — и он держал Кевина за руку, молча поглаживая его запястье, до тех пор пока ему не стало лучше. Несмотря на свое вечное любопытство, он не стал спрашивать, что это было — лишь спросил, как он может Кевину помочь. И с тех пор каждый раз, когда сердце ускоряло свой ритм в груди, дыхание стопорилось в грудной клетке, а голову наполняли страшные мысли, Жан был рядом, обнимал его за плечи и напевал французские песни. Кажется, сейчас Жану удается преодолеть внезапную панику и вспомнить привычный алгоритм действий, потому что он опускает ладонь Кевину на затылок, прижимает его к своей груди, несмотря на сопротивление каменеющих мышц и дрожь в его теле, и, перебирая его волосы, начинает тихо-тихо петь. Кевин любит в Жане то, насколько он разный. Он многого о нем не знает и по сей день, несмотря на то, как близки они стали друг другу, но каждый новый факт способен его удивить. И когда Кевин узнал, что у Жана такой красивый голос — приятный драматический баритон с легкой врожденной хрипотцой, — это был очередной день удивлений. Сейчас Кевин лишь расслабляется в его руках, вспоминая о том, как любит его голос — и как любит Жана, черт возьми, ну конечно, любит, хотя он и в жизни не думал, что сможет когда-то кого-то полюбить. И они сидят в этом пыльном коридоре в полумраке, оба на коленях, пачкают ткань выглаженных брюк, и их объятия — что-то отчаянное до боли, то, как Жан прижимает Кевина к своей груди, то, как Кевин сжимает в пальцах рубашку на спине Жана. Когда Жан замолкает, Кевин наконец восстанавливает дыхание и отстраняется, не глядя Жану в глаза. — Пообещай мне, что не вернешься, — вдруг просит Жан твердо, и Кевину приходится поднять взгляд. Он очень, очень любит Жана — но как он может пообещать ему что-то, в чем не доверяет даже самому себе? Если Тэцуджи скажет ему сесть в автобус Воронов и уехать с ними в Западную Вирджинию сегодня после банкета, Кевин, вероятно, послушается — просто потому что он знает, что с ним сделают, если он откажется. Но Жан смотрит на него своими большими глазами, часто моргает, смотрит с мольбой и страхом, как будто это их последняя встреча, — и Кевин так, так по нему скучал, что готов выполнить любую его просьбу, лишь бы знать, что скоро им удастся встретиться вновь. — Кевин, — Жан опускает ладонь на его скулу, чтобы поймать его взгляд, смотрит не мигая несколько секунд. — Однажды я пообещал тебе ничего с собой не делать, — говорит он тише, его голос приобретает требовательную нотку, которую Кевин так любит, — и, как видишь, я здесь. Перед тобой. Выполняю обещание, даже когда тебя нет рядом, — он говорит эти слова, может, зная, как сильно они заставляют сердце Кевина кровоточить, а может — и не догадываясь, но он их говорит, и Кевин коротко выдыхает. — Я не… — он качает головой, пытаясь подобрать слова, и Жан недобро прищуривается. — Ты что? Ты уже ушел однажды, ты не вещь, Кевин, в отличие от… — Я всё равно не имел никакого права сбегать, — огрызается Кевин беспомощно. — Не имел, — соглашается Жан, — но точно так же не имеешь сейчас права возвращаться. Кевин видит в этом мало логики, но Жан берет его лицо в ладони, Жан пронзительно смотрит прямо ему в глаза, и всё происходящее кажется Кевину галлюцинацией, пьяным сном. — Promets-moi, Kevin, — Жан шепчет, и Кевин сдается, ломается под натиском штормовых серых глаз, в которых не осталось силы на новую бурю. — Обещаю, — он кивает так быстро, как может, его ладони ложатся поверх ладоней Жана, отчего тот слегка вздрагивает, — и я бы хотел пообещать тебе и то, что вытащу тебя оттуда, но я… Жан качает головой так резко, что Кевин замолкает. Эта фраза — уже действие водки, это — присутствие рядом Жана, его бледность, синяки под глазами, которые не замаскируешь гримом, это шрам на переносице, в который Кевин любил его целовать, и с губ срывается то, что он боится озвучивать даже себе. Но Жан и сам боится это слышать — так что он заставляет его заткнуться и быстро целует, так же быстро отстраняясь и поднимаясь на ноги, тянет Кевина за собой, пока тот рвано втягивает воздух в лёгкие и глупо хлопает ресницами. У Жана в глазах на секунду мелькает огонек — и Кевин так рад его заметить, потому что думал, что огонек этот без него уже погас. — Не надо, — говорит Жан неожиданно мягко, — ты не сможешь этого сделать и будешь себя винить. А вот моё обещание выполнить проще. Так что будь хорошим мальчиком, — добавляет он быстро, касаясь плеча Кевина ладонью, и Кевин сглатывает, пошатываясь. — Нам пора идти. Тебя уже наверняка потеряли. Да и меня. — Да… Да, — Кевин соглашается, но не может сдвинуться с места, глядя на Жана. Тот оборачивается на него, ловит этот взгляд, и смотрит в ответ с сожалением и болью. — Мне тебя не хватает, — эгоистично срывается с губ Кевина, и он сжимает зубы, чтобы не сказать чего-то ещё. Жан ничего не отвечает, глядя на него и тяжело дыша, но в глазах его Кевин читает: мне тебя не хватает ещё сильнее, особенно когда ты так нужен, но тебя рядом нет. И они снова расходятся. Кевин знает, почему он так не хотел никуда идти, и он одновременно благодарен Рене — и хочет разрыдаться и накричать на неё, потому что самое сложное после этих десяти минут, которые пролетают секундой, это разойтись и попрощаться, не зная, когда они увидятся в следующий раз. Кевин избегает даже взглядов в сторону стола Воронов — боится сорваться, не сдержаться, провалиться в очередной нервный срыв. Эбби уводит Кевина в автобус, когда видит, что он пьет пунш, как воду, и смотрит в стол, — и в этом автобусе, прижавшись виском к стеклу, Кевин и засыпает в туманном дурмане, и ему снится Гнездо и высокие потолки Эвермора, уходящие ввысь и оглушающие своей беспредельностью.

***

Даже когда совсем тяжко и невыносимо, Кевин старается удерживать себя от воспоминаний, особенно — хороших. Потому что вспоминать плохое больно, но как будто бы привычно, как будто бы плохое было для них рутиной, а хорошие моменты — редкими проблесками света, и воспоминания об этих проблесках выжигают полосы внутри. Но воспоминания редко подвластны воле человека — особенно человека такого, как Кевин, который становится слабым, когда дело касается Жана и всего хорошего, что у них было. Всех тех кусочков счастья, которые они собирали по крупицам, всех тех моментов, когда хотелось закрыть глаза и заморозить время, лишь бы эти секунды никогда не заканчивались. Поэтому Кевин вспоминает. Чаще всего — когда остается один, в спальне в их доме в Колумбии за закрытой дверью, когда нет чужих глаз и ушей, когда нет ни единой возможности того, что Кевин не выдержит, проговорится, поделится воспоминаниями с теми, кто о них знать ничего не должен. Эта спальня, которая поначалу кажется ему неким пристанищем и местом, где можно укрыться, быстро становится местом, пропитанным воспоминаниями, его слезами — и не только слезами, черт возьми, потому что это Жан Моро, и пока Кевин знает только один способ почувствовать себя по-настоящему лучше и расслабиться, кроме выхода на поле с клюшкой в руках. И он позволяет себе погрузиться в темноту спальни, просто закрыть глаза и коснуться своего бедра так, как его касался Жан, представить касание его пальцев к обнаженной коже, вспомнить его шепот на ухо, даже если от этих воспоминаний становится больно до дрожи. Это был декабрь, первый курс, комната недорогого отеля в Бостоне. И это было гребанным чудом, невероятным стечением обстоятельств, дьявольским везением — то, что в этот номер Кевин затянул Жана за руку вслед за собой и закрыл за ними дверь на защелку. Никто не позволил бы им подобного, если бы узнал; они бы вряд ли вышли из номера живыми, если бы кто-то за ними проследил и выяснил, что они задумали, — но безрассудство Кевина объяснялось простым возбуждением, а безрассудство Жана… Что ж, он всегда был безрассудным — а особенно когда удавалось дорваться до Кевина Дэя. И Рико был слишком занят собой и очередной победой в прошедшем матче, все были слишком заняты, звезды сошлись так, что Кевин закрыл за ними дверь номера и тут же Жана поцеловал, потому что два дня, прошедшие с их последнего поцелуя, казались вечностью. Они заняли небольшую спальню, включив какой-то новостной канал на телевизоре погромче — картонные стены могли быстро сорвать все их планы, — а после Кевин уже лежал на пружинистой односпальной кровати, а Жан сидел на его бедрах, прижимая его руки к матрасу и целуя, целуя, бесконечно касаясь губ своими и прерываясь лишь для того чтобы жадно и нетерпеливо вдохнуть. Они по привычке старались быть тише — как можно тише, даже здесь, даже в свете лампы возле кровати, — но Кевин все равно позволил себе стон на ухо Жану, когда сжал его волосы и подался бедрами навстречу. — Что мы, — спросил Жан прерывисто, — что мы будем делать? — Сколько у нас есть времени? — хрипло спросил Кевин в ответ. Жан поцеловал его в уголок губ, не отвечая, а после губами спустился ниже, влажно касаясь подбородка и линии челюсти. — Часа два, да? Не больше, если не меньше, — выдохнул Кевин, сам же отвечая на свой вопрос. Жан кивнул, наконец замирая и поднимая на Кевина взгляд. Ладонь его устроилась на скуле Кевина, большой палец нежно поглаживал под глазом, закрывая татуировку, которую Жан терпеть не мог — да и в каждом его движении сквозила эта пронзительная нежность, в которой Кевин утопал и от которой задыхался. — Тебе хочется чего-то конкретного? — спросил вдруг Жан осторожно. Кевин прищурился, затем — приподнялся на локте и коротко поцеловал Жана в губы. — Что угодно, но с тобой, — ответил он наконец, не понимая, к чему вопросы. Ему казалось, что между ними инициатором всегда был Жан, именно он первым начинал все их неловкие попытки в романтику и близость, именно он заводил какие-то темы и именно он мог молча положить ладонь на бедро Кевина, ведя выше, и Кевин понимал всё без слов. Но что-то изменилось. Не так давно, Кевин это чувствовал — и он догадывался, конечно, догадывался, в чем дело, хотя Жан никогда не говорил прямо и не отвечал на вопросы, сжимая губы в тонкую линию, — но от этих изменений воздух становился будто наэлектризованным каждый раз, когда они заходили дальше поцелуев, и Кевин не настаивал. Жан каждый раз тушевался, его взгляд мутнел, он извинялся, сам не зная, за что, и у Кевина не находилось в ответ на это ничего кроме молчаливого сочувствия и теплого поцелуя в висок. Он надеялся, что сейчас, раз они не в их спальне, которая, очевидно, связана у Жана с какими-то болезненными воспоминаниями, раз они в другом городе в чертовом номере отеля, в который наверняка даже никогда не вернутся, — может, раз все иначе и Кевин с ним так нежен, может, Жан наконец позволит ему что-то ещё? Кевин не мог назвать себя нетерпеливым — скорее, он просто не любил, когда ему переставало удаваться то, что раньше давалось с легкостью. А ещё он любил Жана — и хотел любить его полностью, чего бы это ни значило, — но он также не был ни Рико, ни другими Воронами, и не мог ни к чему его принуждать. Жан снова поцеловал его. Медленно и тягуче, напомнило карамель — или то, как тянется время, когда надо убирать корт после тренировки, — и Кевин сжал его талию, целуя в ответ. — У меня есть смазка, — сказал он наконец Жану в губы хриплым полушепотом. Тот кивнул, целуя снова, но Кевин увидел мелькнувший в его глазах огонек энтузиазма. — Ты не хочешь..? — осторожно спросил Кевин, останавливая его. Приподнялся на локте снова, ладонь мягко легла Жану на бедро, поглаживая. Тот неспешно сел, глядя в ответ. Взгляд его подернулся незнакомым туманом. За последние пару месяцев Жан будто бы стал старше на несколько лет: под глазами пролегли тени, он похудел и стал выглядеть взрослее, точно не на свои шестнадцать, а в его взгляде, в его красивых серых глазах появился незнакомый оттенок — оттенок глубокой печали, тревоги, тяжести, словно он носил на своих плечах какую-то ношу, с которой никто не мог ему помочь. — Хочу, — наконец сказал он, — но не уверен, что буду хотеть, когда мы начнем. — То есть? — Кевин нервно усмехнулся, качая головой. — Если… — Жан прерывисто вздохнул, и Кевин всмотрелся в его лицо ещё внимательнее, — если мне будет больно, я не… — Я не сделаю тебе больно, — Кевин оттолкнулся от матраса, садясь, чтобы приблизиться к лицу Жана и обхватить его ладонями, удерживая вес тела лишь за счет мышц пресса. — Говори, если тебе будет больно, и мы остановимся. — Хорошо, — Жан доверчиво кивнул, — но я не… как я могу знать, что ты правда остановишься? — Жан, — чуть ошарашенно выдохнул Кевин. Он ведь не давал повода? Не было ситуаций, когда он… Кевин начал лихорадочно прокручивать в памяти все моменты их близости и не вспомнил ни одного, где Жан сказал бы ему «нет», а Кевин бы не остановился. — Извини, — Жан тут же вскинул ладони, как бы защищаясь, — извини. Я тебе доверяю. Но я боюсь. — Мы можем, — Кевин облизал губы, чувствуя, как вспыхивают уши от неловкости, — без проникновения? Жан чуть нахмурился и склонил голову набок. — Между бёдер, — пояснил Кевин, чувствуя ещё большую неловкость от того, что ему приходится пояснять. Взгляд Жана засветился. — Да. Да, можем, — согласился он наконец, — покажешь, как? И Кевин показал — скорее интуитивно, нежели по тому, что знал сам, потому что знал он очень и очень мало, — но его руки нежно согнули ноги Жана в коленях, пальцы обхватили его член для нескольких быстрых движений, глаза поймали доверчивый взгляд чужих глаз. И это было неловко — пожалуй, даже очень, потому что стоны чередовались со смешками, и на губах время от времени появлялись улыбки — у Кевина ободряющая, которой он помогал, у Жана — скорее робкая и неуверенная, бледная попытка показать, что он в порядке. Движения Кевина были неспешными и выверенными, но начали терять свою точность со временем, чем больше Кевин возбуждался. Руки Жана лежали над его головой, а смотрел он на Кевина и только на Кевина — и Кевину не нравилось та эмоция, которая иногда мелькала во взгляде Жана, словно тень, закрывающая солнце на пару секунд. Он не мог разобрать эту эмоцию, но она была чем-то похожа на ужас, чем-то — на отвращение или смятение, потом Кевину померещилось отчаяние или злость — и он даже остановился, склоняясь как можно ближе к лицу Жана, но тот снова слабо улыбнулся, и снова его взгляд стал непроницаемой водной гладью, и Кевин продолжил. Стало лучше, когда неловкость сменилась возбуждением у обоих, и теперь комнату наполнял лишь шум болтающего без умолку телевизора, их частое дыхание и редкие, словно украденные стоны. Жан сжимал пальцами плед на кровати, закатывал глаза, но был тихим — старался быть тихим, тише, чем Кевин, — а вот Кевин касался его губами везде, куда мог дотянуться, потому что невыносимо было копить в себе все эти эмоции и не выплескивать их наружу с помощью этой неловкой нежности. Кевин точно смог бы сказать, что этот оргазм был лучше, чем все его предыдущие в стенах Гнезда, когда они были ограничены во времени, должны были быть тихими, а ещё возбуждение всегда подтачивала мысль об опасности, о возможном их раскрытии в любой момент, — и даже в момент кульминации Кевин с трудом мог отдаться полностью этой захлестывающей волне. Сейчас он себе это позволил — и когда он опустился Жану на грудь, тяжело дыша, тот положил ладонь на его спину, поглаживая круговыми движениями и тоже по-прежнему мелко содрогаясь под ним. Они знали, что у них не так много времени, — но все равно несколько минут лишь пытались отдышаться и молчали, пока Кевин не приподнялся чуть выше, снова целуя его. Иногда Кевин задумывался над тем, как много вещей они делают неправильно — интуитивно, — просто потому что они жили практически изолированно от общества, и Кевин догадывался — спустя столько лет, — что живут они сильно иначе. Поэтому он не знал, так ли они вообще всё делают, его крупицы познания заканчивались на том, что он узнавал от Рико — и Жана, который всё-таки знал чуть больше Кевина, — но иногда ему казалось, что эти знания ему и вовсе не нужны: просто он смотрел на Жана, он видел его губы, видел его красивое, будто выточенное из мрамора лицо, и он уже знал, что ему делать. — Завтра куплю тебе что-нибудь в коллекцию перед отъездом, — прошептал Кевин, ложась на плечо Жана и пальцем выводя круги на обнаженной коже его второго плеча. Жан под ним тихо усмехнулся. — Что хочешь? Открытку? Или что-нибудь ещё? — На твой вкус, — ответил Жан мягко. Кевину показалось, что он уже превращается в параноика, потому что он то и дело проверял, в порядке ли Жан, и ему то и дело мерещилось, что Жан реагирует не так, как обычно, что он немного более безучастен ко всему, что он выглядит подавленно. Вот и сейчас: он приподнялся, садясь между его бёдер, посмотрел в глаза. Жан смотрел спокойно, со смирением. — Я не перешел границы? — уточнил Кевин, не зная, как объяснить причины своего волнения. — Все нормально, — Жан слабо улыбнулся, качнул головой, — может быть, красивую открытку, которая будет напоминать о тебе? Выбери что-то с намеком. Ты умеешь. Он так мастерски сменил тему, что у Кевина сердце ухнуло, падая глубже, но он не стал возвращаться к своим тревогам: лишь смерил Жана ещё одним взглядом и поцеловал его в лоб, прежде чем продолжить разговор об открытках. Такие воспоминания — осколки витража, которые рассованы у Кевина по карманам, и он иногда достает их, чтобы полюбоваться цветным стеклышком, пусть оно и режет пальцы своими острыми краями. Но каждое такое воспоминание пропитано непривычной нежностью и чем-то до боли знакомым, Кевин просто знает, что до Жана такого он ни с кем не испытывал — и после Жана тоже ни с кем уже не испытает, он почему-то уверен в этом настолько, что готов спорить с пеной у рта. И потому так тяжело удержаться от искушения в очередной раз провалиться в облако и снова оказаться в той комнате отеля, когда Жан гладил его по волосам и молчал, а Кевин обнимал его за торс, слушая ухом быстрый стук его сердца, и им совсем не было нужно слов, чтобы понять, что они чувствуют — молчание было их спасением и вместе с тем проклятием, потому что порой одно слово лучше сотни молчаливых догадок и намеков.

***

Кевин не слишком умеет расслабляться. Нет, ему не чуждо понятие отдыха, он помнит, что Тэцуджи когда-то в детстве устраивал им выходные в честь успешных тренировок или хороших результатов — но редко эти выходные ассоциировались у Кевина с чем-то хорошим, и потому теперь, повзрослев, он уже сам предпочитает их избегать. Сейчас, с новым расписанием, постепенно привыкнуть к наличию выходных не так трудно — особенно с тем фактом, что часть из них он проводит в пьяном бреду, а еще часть — за домашним заданием, на которое не хватает времени в остальные дни, — но отдых по-прежнему кажется ему бессмысленным и непродуктивным, конечно. Когда Ваймак пытается отправить его домой, потому что Кевин выходит на поле с температурой, тот лишь отмахивается и говорит, что не хочет тратить время. Когда Лисы уходят на перерыв во время тренировки, Кевин лишь делает пару глотков воды, восстанавливает дыхание и остается на поле, потому что за время их отсутствия успевает отработать пару-тройку упражнений. Но даже если он отдыхает — он никогда не может расслабиться. Потому что мысли о том, что он должен работать, становиться лучше, о том, что ему нужно совершенствоваться всегда, в любую минуту в сутках, — эти мысли назойливо жужжат в голове и не позволяют заслуженно отдохнуть. Кевин винит себя за отдых, и все вокруг него над этим скорее насмехаются, нежели пытаются его переубедить. Но Кевин отлично знает, что может принести ему расслабление — что вызовет выброс эндорфинов в кровь и скачок дофамина, что поможет ему почувствовать себя лучше и проветрить голову. Поэтому он и ездит на ночные тренировки вместе с Нилом. Тренировки на поле всей командой не приносят ему такого удовольствия, потому что он не видит такой сильной заинтересованности в игре у Аарона, он видит все недостатки в игре Ники, которые тот беспечно забывает поправлять, он видит надменные взгляды Эллисон и чуть снисходительное отношение к нему — Мэтта. А ночью… Ночью на корте с ним есть только Нил. Эндрю не в счет, когда он не играет — Эндрю быстро становится для Кевина его невидимой тенью, привыкший к парной системе, он быстро перестает воспринимать это как что-то необычное. Но Нил — Нил стоит с ним на поле, Нил держит в руках клюшку, Нил ожесточенно отбивает его мячи, отрабатывает подачи и огибает конусы, тренируя себя на прочность. Нил соревнуется с Кевином, Нил послушно встаёт каждую ночь и едет с ним на корт, — и Кевина подкупает эта искренняя заинтересованность, подкупает то, как Нил горит этим, хотя знает, что, вероятно, ходит по краю лезвия, но пока в его жизни есть экси, это единственное, что имеет значение. И Кевин так, черт возьми, его в этом понимает. Но Кевин не силен в похвале, и к тому же боится, что рано или поздно Нил расслабится, а потому на корте он старается быть жестче и строже, — а вот в раздевалке Нилу иногда перепадает улыбка, несколько неуверенное «отлично поработал сегодня» или мягкое касание большой ладони Кевина к плечу. Эти ночные тренировки сближают их. Нил может казаться взбешенным или злым, может кидаться ругательствами или размахивать клюшкой, парируя Кевину на агрессивном французском в ответ на его претензии, — но Кевин знает, что Нил первым бросится на него с объятиями, когда они выиграют первый матч. Когда, а не если — Кевин, почему-то, уверен, что Лисы — не такая уж и безнадежная команда, и хотя бы одну победу одержать им точно удастся. По крайней мере, с Кевином и Нилом. И Кевин любит эти ночные тренировки за то, как это свежо и непривычно: они приезжают, когда вокруг темно и ни души, выходят, направляясь к воротам — на парковке влажно, только прошел дождь, и в воздухе до сих пор стоит густой запах озона. И Кевин знает и любит это предвкушение, когда он надевает форму в пустой раздевалке, любит этот грохот дверцы шкафчика — иногда приходят непрошеные воспоминания о том, как по-другому это всё было с Воронами, когда он приходил на пробежку с утра, ещё до завтрака, и было до судорог тошно натягивать форму, глядеть на угрюмые серые лица, чувствовать жжение в глазах от недосыпа и слушать крики, что эхом разлетаются по большому залу. Каждый раз, когда это накатывает волной, Кевин останавливает себя и впитывает в себя окружающую реальность: яркий свет в раздевалке — в отличие от тех, где стены были покрашены в чёрный, а лампы тускнели, — новые яркие шкафчики, форма его имеет другой цвет, а рядом с ним этот парень, который уже на месте подскакивает от нетерпения, хотя Кевин и видит, что спать Нилу хочется не меньше. Кевин знает, для чего он выходит на поле, и это осознание того, что с ним делает экси и собственный прогресс, уже само по себе способно помогать ему двигаться дальше и бороться. А ещё — помогают бороться редкие сообщения от Жана, которые иногда встречают его, когда он выходит в раздевалку после тренировки. Не то чтобы они теперь поддерживают регулярную переписку или время от времени интересуются, как у кого дела — это было бы слишком нормально, а между Кевином и Жаном никогда и ничего не было нормой, поэтому их переписки — странные и спонтанные, но от того не меньше греют душу. Так, Кевин может взять телефон и увидеть совершенно внезапное: «Сегодня отрабатывали упражнения на работу ног. Вспомнил, как плохо они у тебя получались, когда тебе было шестнадцать», — и он улыбнется, широко-широко, чтобы не позволить себе случайно расплакаться. Но эти ночные тренировки — его стимул жить и продолжать, и потому изо дня в день Кевин приезжает в ночи на мрачный стадион, наблюдает за тем, как с каждым днём становится холоднее, видит изморозь на траве, изо дня в день сжимает в руке клюшку — она уже лежит в правой, как влитая, — оттачивает упражнения, берет мячи. И Нил — Нил рядом, Нил преображается, когда выходит на корт, Нил даже позволяет себе доброе подшучивание в сторону Кевина и короткие объятия после тренировки. И только на ночных тренировках вдвоём с Нилом к Кевину в полной мере возвращается это ощущение огня, пылающего костра, который внутри него всегда был способен разжечь этот вид спорта.

***

Идея отметить День Благодарения по-семейному — компанией из Дэвида, Кевина и Эбигейл — приходит в голову именно Эбби, но в конце концов планы немного меняются, и на сам праздник они собираются дома у Эбби всей командой. А через два дня Эбби всё-таки воплощает в жизнь свою идею. Кевин приходит домой к Эбби раньше, чем его отец: Эбигейл просит его об этом сама, говорит, что, может, он захочет помочь ей с готовкой. Она должна знать, что готовить Кевин не умеет совершенно, он говорил ей об этом сам, — но он всё-таки приезжает, как она просит. Сначала этот день кажется Кевину подходящей возможностью рассказать обо всём Дэвиду — то есть, отцу, — но он быстро отметает эту мысль, понимая, что ещё совсем не время, потому что опасность ещё не миновала, несмотря на данное Жану обещание — что угодно может случиться против его воли, и Ваймак, зная, что защищает он уже не просто члена команды, а собственного сына, может пойти на неоправданные жертвы, которых Кевин себе не простит. Поэтому он решает молчать — и быть хорошим мальчиком во время этого семейного ужина, которым Эбби пытается помочь Кевину влиться в их жизнь, потому что замечает, что он всегда будто бы немного в стороне. — Ты знаешь, что у Дэвида есть любимый десерт? — спрашивает его Эбби с улыбкой, стоя возле столешницы и нарезая картофель на тонкие дольки. Кевин сидит за столом вполоборота, чуть неловко сложив руки на груди: он уже предложил свою помощь, но Эбигейл мягко ему улыбнулась и сказала, что пока он может отдохнуть. И вновь это слово. — Я знаком с ним лично всего год, и как-то не было времени расспрашивать о любимых блюдах, — усмехается Кевин, наблюдая за тем, как Эбби расплывается в улыбке. Она нравится ему, Эбигейл Уинфилд: нравится тем, как она относится к Лисам, с каким пониманием и какой осторожностью. Нравится, как заботливо она их лечит — строго, но аккуратно, чем-то напоминая любящую мать для каждого из них. Нравится, что она стильно одевается, что собирает волосы в низкий хвост, но пара прядей всегда выбиваются и спадают к лицу. Нравится, что она всегда готова улыбнуться, обнять, поддержать — даже если не попросишь, даже по одному взгляду она сможет понять, что тебе нужно. И, конечно, Кевину нравится, как она относится к Дэвиду — и как влияет на него. Он догадывается, что Ваймак иногда не забывает поспать или поесть только благодаря ей, что во время болезни он бы тоже был на ногах и на работе, если бы не Эбби, и Кевин не знает, что именно между ними происходит, они никогда не объявляли официально об отношениях или чем-то подобном, но он видит, с какой нежностью и заботой они друг к другу относятся, видит, как мимолетом Дэвид касается её поясницы или плеча, видит, как она на него смотрит, как прикусывает губу, чтобы сдержать улыбку — и ему так тепло за этим наблюдать, словно они и правда — его семья, которую он когда-то давно потерял, но наконец снова обрел. — Он любит выпечку, — отвечает Эбби, улыбаясь, — и его любимый десерт — шарлотка. Поможешь мне сегодня приготовить ее? — Я, — Кевин запинается, — я с радостью, но я правда ничего не смыслю в готовке. — Я помогу, — и снова её успокаивающая улыбка — Кевин видел такую только у Бетси, но у неё она порой кажется ему искусственной, а здесь — самая настоящая. — Хорошо, — легко соглашается он. — А сейчас у меня тоже есть для тебя задание, — вдруг говорит она, и Кевин подходит к столешнице рядом с ней, чуть возвышаясь над женщиной своим ростом. Она показывает ему, как нарезать овощи — следит за тем, чтобы он, конечно, случайно не отрезал себе палец, но с этим Кевин вроде бы справляется и сам, — потом сама переходит к мясу, а ему доверяет эту задачу в виде овощей, и Кевин едва ли не дрожащими руками режет их на ровные кусочки, стараясь быть максимально аккуратным. — Не нужно доводить их до идеала, — замечает Эбби мягко, когда видит, что он слишком увлекся, — это просто еда. Буквально. Эта очевидная истина заставляет Кевина усмехнуться, и он немного расслабляет плечи. Но вот наступает время шарлотки — и Кевин под чутким руководством Эбигейл замешивает тесто, едва ли не дрожащими руками разбивает яйца в миску, мешает, то и дело спрашивая, чтобы убедиться, что все делает правильно. Эбби тем временем занимается яблоками, и скоро по кухне начинает расплываться уютный аромат карамели и яблок с корицей, и Кевин даже замирает на пару секунд с закрытыми глазами, чтобы этот запах — и этот момент — в себя впитать. Эбби не скупится на похвалу — возможно, замечает, насколько она важна для Кевина, чтобы он продолжал делать то, что делает, а может, это просто её способ поддержки, — так или иначе, она то и дело подбадривает его, и Кевин ей за это бесконечно благодарен. Ваймак открывает дверь, когда они уже находятся на этапе выливания теста и выкладывания яблок, поэтому Эбби поручает Кевину важную задачу закончить это дело и поместить пирог в уже разогретую духовку, — а сама идёт встречать Дэвида. Оставшись на кухне в одиночестве, Кевин сначала испытывает легкую панику, но быстро берет себя в руки и завершает начатое, наконец ставит таймер на духовке — ровно в тот момент, когда на кухню заходит Ваймак. — О, — он слегка удивлённо замирает на пороге, а Кевин приветственно кивает и вытирает руки вафельным полотенцем. — И тебе привет, — хмыкает он, вызывая у Эбби тихий смех. Вечер проходит и правда практически по-семейному, хотя о настоящей родственной связи знает за столом лишь Кевин. И всё-таки они вкусно ужинают, выпивают вместе бутылку вина — и это первый раз за последние несколько месяцев, когда Кевин пьет просто ради вкуса и удовольствия, а не ради того, чтобы напиться, — Ваймак хвалит шарлотку, заставляя Кевина ощутить жар в щеках, и они вдвоём на пару с Эбби расспрашивают Кевина обо всем, что приходит в голову. Но эти вопросы не кажутся ему бессмысленными или навязчивыми, он чувствует себя комфортно, и это ощущение он старается запечатлеть внутри себя.