Comme un Phénix // Словно Феникс

Что бы Жан ни говорил, иногда Кевину кажется, что он ведёт себя как подросток с юношеским максимализмом: как только их самолет взлетает, Жан надевает наушники и отворачивается к окну. Как будто Кевин не спрашивал его, точно ли он не против, чтобы Кевин полетел с ним. Как будто бы Кевин — назойливый взрослый, который мешает ему наслаждаться жизнью. А Кевин просто до чертиков за него переживает, из головы никак не выходят картины его бледного лица, его перебинтованных рук, из памяти не выходит хриплый голос и его извинения. У Кевина болит сердце от мыслей о том, что ему снова приходится оставлять Жана одного, а ещё он знает, что Жану очень нужна помощь, вот только он совершенно точно не станет о ней просить и очень вряд ли будет готов её принять. Когда им предлагают напитки, Жан снимает наушники — подарок Рене, — просит воду с газом. Кевин собирается с мыслями, молча наблюдает за тем, как двигается его кадык, когда он пьет, а потом наконец подает голос: — Что я сделал не так? Жан оборачивается к нему с недоумением во взгляде. Он выглядит уставшим, кудрявые волосы растрепаны сильнее обычного, наушники висят на шее. — С чего ты взял, что ты что-то сделал не так? — устало вопрошает он. Кевин так любит его акцент, что едва подавляет вздох. — Ты меня игнорируешь, — он пожимает плечами. — И у тебя такой вид, как будто тебе стыдно, что я с тобой лечу. Что не так? Я же спрашивал, не против ли ты, и ты ска… — Кевин, что ты несешь, — Жан перебивает его, и на его лице — искреннее недоумение. Кевин разводит руками. — Я просто устал. Все нормально. Я… — он отводит взгляд. Кевин не может перестать пялиться на него, на родинку возле его уха, на кудряшки, которые выбиваются из аккуратной прически. — Я благодарен, что ты со мной. Без тебя было бы более тревожно. Услышав слова, которые так ждал, Кевин наконец выдыхает. Поколебавшись, он протягивает Жану ладонь, и тот, взглянув с лёгким недоумением, накрывает её своей рукой. Кевин сжимает его пальцы, наслаждаясь тем, как нежный оттенок розового заливает скулы Жана. Калифорнийская жара встречает их уже в огромном и душном аэропорту. Жан невольно сжимает ладонь Кевина крепче, потому что поток людей течет мимо, и их едва не сносит. Джереми сказал, что будет ждать их в зоне для встречающих, но Кевин почему-то не ожидает и правда увидеть его там: возможно, дело в его хроническом недоверии ко всем вокруг — или в чем-то ещё, не так важно, потому что Джереми и правда ждёт их и высматривает взглядом в толпе. Замечает. Его губы растягиваются в широкую улыбку, а после он энергично машет им рукой. Несмотря на все те хорошие слова, которые Кевин сказал Жану о Троянцах, несмотря на его собственное отношение к этой команде и её капитану, Кевин не уверен, что может доверить ему Жана. Такие мысли создают впечатление, что Кевин относится к Жану как к ребенку, но дело ведь не в этом — просто Кевин знает, как ощущается жизнь в обычном мире после стольких лет в Гнезде. Он знает, как глупо себя чувствуешь, когда спрашиваешь, как пользоваться стиральной машиной, как готовить яичницу или как добраться из общежития до ближайшего магазина. Он знает, как это — не уметь распоряжаться своими деньгами, вздрагивать от каждого шороха, одновременно ощущать дискомфорт от пребывания в одиночестве и не знать, как уживаться со всеми соседями по комнате. Кевин знает, но вместе с тем понимает, что Жану будет ещё труднее. Он бы очень хотел провести его через это сам: быть его плечом, на которое он сможет опереться, подсказывать и помогать, делать для него все, с чем он не сможет справиться сам, — но Жан ему не позволит так с собой возиться. А ещё Кевин знает, что в Лисах у Жана не будет ни безопасности, ни такого необходимого принятия со стороны остальных спортсменов, а меньше всего Кевину хочется, чтобы Жан чувствовал себя лишним или отвергнутым. Он и без того всегда был в стороне, в Воронах его и за человека не считали, так что хотя бы в одном Кевин может быть уверен: Троянцы будут любить и лелеять Жана так, как умеют только они. Где-то глубоко-глубоко внутри Кевин до горечи во рту жалеет, что он сам не может предоставить Жану те же любовь и принятие. Джереми оказывается до ужаса разговорчивым — или дело просто в его волнении, Кевин видит, как он то и дело постукивает пальцами по рулю, но вся поездка до кампуса заполнена разговорами и глупыми шутками. Жан даже не улыбается. Кевин за него переживает, но ему не хочется заводить этот разговор при Джереми, так что он решает отложить все вопросы до лучших времен. — Ты у нас надолго, Кев? — спрашивает вдруг Джереми с улыбкой. Кевин краем глаза замечает, как Жан сжимает ладони на бедрах, и его это напрягает. — Пока не знаю, — отвечает он вежливо. — Вообще, обратный билет на послезавтра. Если Жан захочет, я могу остаться ещё на… — Я не ребенок, — вдруг перебивает Жан, и Кевин не узнает его голос. — Можешь лететь обратно, Кевин, я справлюсь и сам. — Хорошо, — тихо отвечает он, пытаясь не показывать, что эти слова для него были сродни пощечине. Защитная реакция — сделать вид, что у него всё замечательно, так что он улыбается своей фирменной улыбкой и обращается к Джереми: — Троянцы живут в общежитии? Или у вас… другая система? — Общежития в привычном понимании у нас только для обычных студентов университета, — Джереми плавно тормозит на светофоре, оборачивается к парням. Кевин видит искорки радости в его карих глазах: он сам искренне восхищается Джереми, но не верит, что он и в реальной жизни такой, каким его знает Кевин. Он просто не верит, что люди такими правда бывают, это кажется безумием — иметь способность всегда видеть хорошее в людях и искать позитив в каждой ситуации. — Спортсмены из Лос-Анджелеса чаще живут дома с семьей — я, например, — он отчего-то смущается и отворачивается обратно к лобовому стеклу. Загорается зеленый. Машина все так же плавно трогается. — Те, кто из других городов, живут в небольших коттеджах на территории кампуса. Они чуть дальше от университета, но ближе к стадиону. В каждом по три комнаты, то есть они рассчитаны на трёх человек. — Уже известно, с кем буду я? — вдруг подает голос Жан. Кевин, как ни старается, не может разобрать эмоцию в его голосе — то ли это страх, то ли безразличие. — Да, как минимум до осени ты будешь с Лайлой и Кэт, — лицо Джереми снова озаряет улыбка. Кевин припоминает: Лайла — вратарь Троянцев, а вот Кэт… — Они встречаются, занимают комнату на первом этаже, тебе отойдет второй, — мягко поясняет Джереми. Кевин припоминает: Кэт — кажется, Альварес, он просто не знал, что Кэт — короткое имя для Каталины. — Если вдруг что-то будет не так, можно будет подыскать других соседей, но я за них могу поручиться — они прекрасные сожительницы… О, или ты хотел бы жить один? — Джереми поднимает взгляд на зеркало заднего вида, надеясь поймать глаза Жана, но тот упрямо смотрит в спинку кресла впереди себя. — Я… — он запинается. Кевина обдает дрожью: ну конечно, Жан не сможет сказать. У него крутятся на языке слова, но больно обжигает воспоминание о брошенной Жаном фразе, и Кевин молчит. Сжимает зубы. — В общем, разберёмся в случае чего. Пока будешь с ними, — Джереми сводит тему на нет и со слабой улыбкой переводит взгляд на дорогу. Кевин почти физически чувствует воцарившуюся в салоне неловкость. Жан никогда не жил один. Даже когда его лишили партнера за проступки и грубость по отношению к Мастеру, Жану не позволяли жить одному. «Слишком большая честь», — сказал тогда Рико, и Кевин до сих пор помнит, как отчаянно он желал, чтобы Жана подселили к ним. Кевин сразу же вспоминает свой первый месяц вне Гнезда: ночи без сна в квартире Ваймака, руки, сжимающие его горло, виски и водка — единственное, что помогало избавиться от видений и паранойи. От кошмаров же не избавлял даже алкоголь. Так что теперь Кевин с ужасом осознаёт, что Жану придётся ночевать одному: не одному во всем доме, что уже хорошо, но — одному в комнате. И он знает, как мало значит присутствие других людей, пусть даже этажом ниже — ночью это не имеет значение, когда вокруг темнота, пожирающая изнутри и снаружи, и когда кажется, что все призраки прошлого собрались в одной спальне. Кевин не хочет этого для Жана и решает, что заведет с ним разговор об этом, как только они останутся наедине, но у него даже нет вариантов — он не доверяет никому настолько, чтобы позволить ему спать в одной комнате с Жаном. Разве что кому-то из девочек, но не хочется их разделять, да и Жану наверняка будет неловко… Джереми паркуется у небольшого двухэтажного коттеджа; Кевин, доставая из багажника чемодан, осматривает будущий домик Жана и остается доволен. Окна выглядят большими, помещение, должно быть, очень светлое и просторное, а сам фасад дома — красивый, с отделкой под дерево, жить в таком — наверняка одно удовольствие. — Лайла и Кэт собирались уехать в город, так что пока мы одни, — Джереми забирает у Кевина чемодан и с недоумением заглядывает в багажник. — Стойте, чемодан был всего один? Кевин и Жан переглядываются. У Жана из вещей оставались только три футболки и пара джинсов, не считая носков и нижнего белья, Кевин взял с собой одежду на три дня, не рассчитывая на то, что ему позволят остаться подольше. Ну а теперь Джереми изумленно смотрит на них, и до него, кажется, доходит. — А… Ладно, — он неловко прочищает горло. — Так что… идём? В доме прохладно, потому что работает кондиционер, и Кевин тут же удивлённо вздыхает: коридор из прихожей ведет в общую кухню, которая выглядит просто потрясающе. Гарнитур мятного цвета, холодильник, духовка, на стойке — кажется, соковыжималка, тостер и миксер. — Я не умею готовить, — вдруг говорит Жан, тоже не отрывая взгляда от открывшейся перед ним картины. Джереми посылает ему мягкую улыбку. — Не переживай. Лайла потрясающе готовит. Кэт… Да и Кэт тоже неплохо, — он смеётся. — Они и тебя научат. Или будут готовить тебе, ты только попроси. Кевину это кажется просто немыслимым — чтобы кто-то готовил ему еду? Первые недели он не голодал только благодаря Эбби, которая о нём заботилась, а потом ему пришлось учиться готовить самому. И, боги, сколько раз он чуть было не сжигал их кухню в общежитии… Жан тоже выглядит по меньшей мере удивленным, но всё-таки кивает. Джереми ведёт их дальше: показывает комнаты Кэт и Лайлы, уборную, поднимается по лестнице, которая издает едва слышный скрип. На втором этаже есть только одна спальня и небольшая ванная комната, но они проходят мимо неё к дальней двери. Спальня Жана выглядит уютно: большое окно, шторы, кровать, шкаф и письменный стол. Все, что нужно студенту-спортсмену, но Кевин все равно переживает, что всего этого не будет достаточно, если Жан будет чувствовать себя не в своей тарелке. Пусть даже одеяло будет самым мягким, а из окна будет вид на самые красивые пейзажи в Штатах, Жан не будет возвращаться в эту спальню и начнет страдать от нехватки сна. Потому что, если Жана будут преследовать кошмары, он не сможет спать. Кевин дает себе мысленную пощечину: хватит так о нем беспокоиться. Жан сам уже сказал ему — он не ребенок, он справится сам, и Кевин хочет дать ему возможность это доказать. Но ещё он чувствует ответственность за Жана — бинты, кровь, больница, крестик на шее и бледные скулы, — он чувствует, что должен о нём позаботиться, потому что никто кроме него не станет этого делать. И более того: никто, кроме него, пожалуй, понятия не имеет, что именно Жану нужно.

***

— На самом деле, у нас достаточно легко учиться, если ты спортсмен, — Джереми тянет через трубочку свой клубничный смузи, Кевин доедает порцию креветок, а Жан неохотно натыкает на вилку листик салата из своей тарелки. — Преподы лояльные, всё понимают, можно пропускать пары под предлогом тренировки… Если учишься на какой-нибудь легкой специальности, то вообще не заморачивайся. Кстати, у тебя какой основной предмет? — спрашивает он у Жана. Тот кривится. — Бизнес-менеджмент, — отвечает сухо. Кевин сглатывает: ему повезло, что он учил историю, остальным Воронам не давали выбора. Впрочем, Кевину тоже — это уже он сам настоял, едва ли не единственное его проявление хоть какой-то стойкости в тех стенах. — Оу, — Джереми задумчиво хмурит брови, — что ж, неплохой выбор. Я думаю, у нас точно есть похожее направление. — Это не мой выбор, — возражает Жан, опуская вилку и окончательно бросая попытки пообедать. Джереми вскидывает брови. — То есть? — Вороны не выбирают направление, — поясняет Кевин, заметив, что Жан не горит желанием отвечать. Джереми распахивает глаза. — Каждые три года — набор с новым направлением. В наш год был менеджмент. — Однако ты отличился и в этом, и потому учишь историю, — вдруг фыркает Жан. Вид у Джереми — всё такой же удивленный, кажется, он просто не может выглядеть еще более шокированным, но все же переводит на Кевина вопросительный взгляд. Кевина бросает в жар, и он отводит взгляд в свою опустевшую тарелку, а после делает глоток смузи. Со шпинатом. Жан морщится, глядя на зелень в его стакане. Это еще один из фактов, за которые Кевину стыдно — потому что он знает, что ни у кого не было выбора, и только он получил то, чего хотел. Жан заслуживал этого не меньше, но его никто не спрашивал, — а Кевин, который ничего для этого не сделал, Кевин, который просто включил упрямого подростка, сумел убедить Рико ходить с ним на историю. Потому что он грезил историей с детства, она не давала ему покоя — сотни, тысячи исторических личностей, решения, меняющие ход событий на многие годы вперед, случайности и совпадения… Кевин всегда мысленно пытается себя оправдать: если бы Жан так же сильно чем-то горел, Кевин попытался бы ему помочь. Может, у них и не вышло бы, но его совесть была бы чиста. Он бы попытался помочь ему попасть на то направление, которое правда его увлекало, но ему всегда казалось, что Жана ничего не интересует. Его не интересовал экси, он с равнодушием натягивал форму перед матчами, ему не нравились пары по экономике, менеджменту, социологии и английскому… «А ты спрашивал?» — вопрос выжжен в подсознании Кевина алым светом. «Ты когда-нибудь спрашивал, что он хотел бы учить в колледже? Кем он хотел бы стать, если бы была возможность?» Конечно же, Кевин знает, что есть вещи, которые Жан любит. Когда он о них говорит, его глаза слегка загораются, словно кто-то внутри зажигает маленькие лампочки, а голос становится воодушевленным. Наполняется надеждой. Так он говорит о французском — и на французском, так говорит о детстве и Элоди, о том, что она любила тосты с джемом и песни из детских мюзиклов; так он говорит о море и чайках, о теплом песке, о французских блюдах. Но Кевин давно не видел Жана таким, и это его расстраивает и напрягает. В последнее время свет Жана будто бы всегда потушен — возможно, стоит попробовать поговорить с ним о чем-то, что он любит. А сейчас Кевину нужно объяснять Джереми, что сам он — не избалованный мальчик, которым тот его наверняка считает. — Мне просто повезло, — устало говорит он. — Мой напарник согласился ходить со мной на историю, только поэтому мне повезло. Я не… — он кусает щеку изнутри, чувствует на себе две пары глаз. — Короче, я бы не расстроился, если бы не получилось. Но оно получилось. Ну и… почему нет? — Кевин пожимает плечами и взлохмачивает волосы, ощущая, как горят уши. Джереми смотрит со странным выражением во взгляде — Кевин не может его разобрать, а вот в глазах Жана — тяжесть и странная тоска. — Ладно, я так понимаю, это сложная тема, — Джереми наконец натягивает улыбку, но напряжение в воздухе натягивается вместе с ней, вот-вот лопнет. — Если ты хочешь сменить направление, я уверен, что декан не будет против, — обращается он вдруг к Жану, — надо будет только сдать какие-то предметы. Ну, еще есть время разобраться, — его оптимизм внушает надежду даже Кевину, для которого этот день с самого начала кажется просто проклятым. — Сейчас есть более насущные вопросы! Как ты, например, собираешься выживать в нашу жару в длинных джинсах и черных футболках? — он наконец улыбается шире, искренне, и Кевин слегка расслабляет плечи. А вот Жан — выгибает бровь. — Ты что, в Калифорнии летом невыносимо жарко. Тебе нужны шорты, майки… Что-нибудь легкое, — Джереми склоняет голову вбок, изучающим взглядом окидывая Жана. Прищуривается. — Темные волосы, светлая кожа. У девочек есть солнцезащитный крем, но надо бы что-нибудь и на голову, — он тихо вздыхает. — Мы из тебя сделаем модель. — Не надо из меня никого делать, — Жан хмурится, складывая руки на груди. Джереми не выдерживает: тихо смеется. — Ну ты же позволишь мне купить тебе хотя бы парочку вещей? — он разводит руками. Жан, кажется, давится воздухом. — Купить? Ты собираешься их оплачивать? Bêtise, — он качает головой. — А у меня нет денег. Нет, это даже не обсуждается. — Это… Слушай, ну, считай это приветственным подарком от команды, — Джереми заискивающе улыбается. Кевин знает, что уговорить Жана будет трудно, но Джереми все-таки прав, да и к тому же его джинсы и футболки долго не протянут. — Глупости, — повторяет Жан, но уже менее активно. Кажется, под обаяние Джереми не попасть просто невозможно, пусть Кевину и не хочется этого признавать. Он тащит их в магазины: мужские отделы везде переполнены цветастыми майками, шортами всех фасонов, носками и кепками. Жану подбирают по несколько вариантов каждого предмета одежды, и он примеряет их на себя. Кевин ждет возле примерочной, пока Джереми пробегает последний круг по залу в поисках финальной детали для образа. Кевин слышит: шорох ткани, неуверенные шаги за шторкой. — Как дела? — тихо уточняет он, когда, как ему кажется, проходит уже достаточно времени. Жан отодвигает штору и прижимается плечом к проему. Кривит губы. Кевин окидывает его взглядом и сглатывает. Худые ноги Жана в коротких шортах выглядят непривычно: в глаза бросаются острые коленки и мышцы на бедрах и икрах, видны шрамы, по которым Кевину хочется провести пальцами, но он может лишь подойти немного ближе и посмотреть Жану в глаза. — Тебе самому нравится? — спрашивает он, хотя лицо Жана говорит само за себя. — Это… странно, — отвечает он. Кевин слышит слова, которые не произнесены: «слишком открыто». В шортах и майке Жан чувствует себя раздетым, и здесь Кевин никак не сможет ему помочь, потому что сам так и не привык к короткому варианту формы для тренировок. — Я боюсь, что лучше этого ничего не найдем, — тихо говорит Кевин, и Жан медленно кивает. — По крайней мере, в этом тебе будет не слишком жарко. — О, — Джереми возвращается как раз в это мгновение, его взгляд скользит по ногам Жана. — Боже. Это просто идеально, — восклицает он, и у Кевина от этой фразы что-то неприятно зудит внутри. Он что, ревнует? Как же глупо ревновать Жана к этому парню, он ведь доверяет Джереми настолько, что сам его сюда привез, — но что-то всё-таки не дает покоя. Кевин пока об этом не знает, но это чувство не покинет его ещё долго, будет напоминать о себе, как болезнь, которую однажды не долечил, и теперь она откликается последствиями. — Нормально выглядит? — теперь Жан спрашивает уже у Джереми. Тот быстро кивает. — Конечно! Тебе очень идет, — он говорит искренне, и Кевин не знает, радует его это или пугает. — Ну что, берём? Жан ради приличия сомневается ещё несколько секунд, но в итоге соглашается. Таким путем они обходят ещё несколько магазинов: Кевина и Жана удивляет калифорнийский стиль, они словно оказываются в другой стране, а не в другом штате, но Джереми в ответ на это изумление лишь смеётся: — Вы вообще когда последний раз покупали одежду в торговом центре? Жан и Кевин переглядываются. Одежду для Кевина обычно выбирал Эндрю: говорил, что Кевин ни черта в этом не понимает, и потому наверняка выберет что-то ужасного качества и устаревшего фасона. На его выбор Кевин не жаловался, просто потому что и правда совершенно не разбирался. Про Жана нечего было и говорить: он рассказывал, что из Франции он приехал с какими-то вещами, но их у него сразу же отобрали, заменив их на командную и единую для всех форму. Теперь у него оставались лишь эти жалкие пара футболок и джинсов, так что Жан точно мало что может сказать о такой вещи как покупка одежды. — Понятно, — Джереми хмурится. — В общем… Это не только у нас так. Это везде, — поясняет он уже мягче. — Тебе нужно что-то на голову, — вдруг говорит он Жану. Тот возмущенно вскидывает брови, но Джереми его опережает: — Даже не возражай! У тебя такие тёмные волосы, а у нас очень активное солнце. Мы часто тренируемся под открытым небом, — он пожимает плечами. Сдавшись, Жан вздыхает и позволяет ему увести их за собой в очередной магазин. Вскоре они наконец едут обратно: Жан — с пакетами из магазинов и панамкой на голове, Кевин — с серо-голубой толстовкой, на которую Джереми его практически уговорил. Кевин согласился лишь потому, что её цвет напомнил ему глаза Жана, а ещё она была мягкой, но ему ужасно неловко от этой щедрости, которую Джереми раскидывает направо и налево. Когда он пытается заикнуться об этом, Джереми неожиданно мрачнеет и отмахивается: — Это не мои деньги, но я могу их тратить, и я хочу этим распоряжаться по собственному желанию. Пожалуй, Кевину такие проблемы слишком чужды, чтобы понять позицию Джереми, но он молча её принимает. Они с Жаном сидят на заднем сидении машины Джереми, сидят рядом, но Кевин старается не касаться бедром его бедра. Хочется, почти до боли, но он боится переступить тонкую грань, начерченную мелом и почти смытую дождем — он видит напряжение Жана и хочет, чтобы тот чувствовал себя спокойно. Даже если ему это будет стоить Панамка Жана забавная, но выбрал её он сам: нежно-персиковая, с рисунком в виде бананов. Кевин хмыкает, глядя на неё, пальцем касается выступающего края, и Жан ухмыляется в ответ. В доме их встречают Каталина и Лайла: Кевин впервые видит их в домашней обстановке, без привычной спортивной формы, и потому может их рассмотреть. Они хорошо смотрятся вместе: пока Лайла готовит ужин и коктейли, Каталина подает ей ингредиенты, следует её указаниям и время от времени целует её в лоб или обнимает за талию со спины. Это выглядит так тепло, что Кевин почему-то не может оторвать взгляд. Он и не думал, что подобная сцена, домашняя и самая обыкновенная, так его заворожит. Когда солнце уже садится за горизонт, они устраиваются в гостиной: на журнальном столике — тарелки с пастой, свежие овощи, лимонад, на телевизоре включен музыкальный канал, и Джереми подпевает какой-то популярной песне: признаться, Кевин впервые её слышит. Жан без особого удовольствия принимается за еду, и Кевин снова одергивает себя от очередного желания спросить у Жана, все ли в порядке. Он не ребенок. Кевину приходится снова и снова напоминать себе об этом, приходится мысленно возвращаться в ту сцену в машине, вновь прокручивать в голове холодный, раздраженный тон Жана, вновь вспоминать выражение его лица. Это отрезвляет, хотя и ощущается как прикосновение наждачной бумаги к нежной мышце сердца. И всё-таки Кевин себя останавливает, позволяя себе есть салат, пока Кэт и Джереми со смехом рассказывают какую-то историю из учебных будней. Все ощущается как-то чересчур правильно: они сидят здесь впятером, Кевин должен бы чувствовать себя лишним, но это не так. Потому что Жан сидит близко, Кевин ощущает его тепло, потому что Джереми улыбается Кевину и вовлекает его в разговор, потому что Лайла делает комплимент его татуировке, окончательно заставляя Кевина смутиться. — Можно глупый вопрос? — вдруг говорит Кэт, склонив голову набок. Кевин замечает, что в ней есть сходство с кошечкой, не хватает разве что ушей: хитрое выражение лица, чуть вытянутые черты, объемные кудри. — Почему именно Троянцы? — она смотрит на Жана, но чувствовать себя неуютно начинает именно Кевин. — Я имею в виду… Вороны и Троянцы совсем разные. Это такая… кардинальная смена. — Будь на то моя воля, я бы тут не оказался, — Жан фыркает, заставляя лица сидящих перед ним Троянцев вытянуться. Кевин мысленно бьет себя по лицу. — Я должен был вернуться туда. Просто я… — Нет, Жан, — Кевин перебивает его, пока не услышал что-то ещё более раздирающее. Ему и без того невыносимо больно слушать, как Жан такое говорит. — Ты не должен. Ты помнишь, что я тебе говорил? — он мягко касается предплечья Жана, невесомо, чтобы не напугать неожиданным прикосновением и не вызвать отвращение. Жан слегка напрягается, но почти сразу же расслабляет плечи. — Я помню, — сухо отвечает он, — и все-таки, не я выбирал себе команду для перехода. — Вы были самым лучшим вариантом, — поясняет Кевин, надеясь, что это не звучит как оправдание, потому что на лицах Джереми, Лайлы и Кэт до сих пор читается недоумение. — У Жана высокий уровень игры, у нас не так много команд, которые могли бы ему соответствовать. — Всеми силами постараемся, — Джереми наконец выдает улыбку. — И, надеюсь, через пару месяцев ты изменишь свое мнение, — Джереми чертов оптимист, если думает так о Жане, но Жан умеет удивлять, так что сейчас даже Кевин не решается возразить. После ужина они выходят на террасу, в прохладу сумерек, Кэт приносит гитару, начиная наигрывать аккорды, а Лайла садится близко, прижимаясь к её бедру своим. Джереми разваливается на пуфе рядом, Кевин и Жан садятся на диванчик. Кевин все так же старается сохранять дистанцию, но его мозг расслаблен после еды, звуки природы вокруг только дополняют его эмоции, так что в конце концов, когда Каталина напевает что-то про ветер перемен, Кевин скользит ладонью по дивану до тех пор, пока его мизинец не касается пальцев Жана. Жан медлит, застывает в ожидании, а после все же расслабляет руку и позволяет Кевину накрыть его ладонь своей. Они переплетают пальцы, и Кевин не может удержаться от вздоха, когда боковым зрением замечает на губах Жана легкую улыбку.

***

Следующий день целиком проходит в каких-то делах: Джереми показывает Жану — и Кевину заодно — университет Южной Калифорнии, корт для тренировок, площадки и тренажерные залы. Они обедают в кафе, которое он советует, и Кевин не может отрицать, что там вкусные лимонады и овощи на гриле, но с каждым часом в воздухе нарастает напряжение, и игнорировать его к вечеру становится уже невозможно. Кевин с трудом дожидается момента, когда все расходятся по спальням: сам он спит на диване в спальне Жана, но сегодня он хотел бы быть ближе. Поэтому, как только за ними закрывается дверь, он неловко прочищает горло. — Ты можешь просто объяснить, как мне себя вести, чтобы ты не огрызался на каждое моё слово? — спрашивает он сразу, без лишних подводок и ненужных прелюдий. Жан садится на кровать и поднимает на него усталый взгляд. — А ты хоть когда-нибудь можешь осознать, что мир не крутится вокруг тебя? Слова — будто болезненная пощечина, оставляют красный след на щеке и жгучее чувство внутри. Кевин тяжело сглатывает. По глазам Жана видно, что в нём ярость отчаянно борется с сожалением, и неясно, что выигрывает. — Извини, — Кевин почти шепчет, проходя к дивану и начиная складывать вещи в рюкзак. У него рейс завтра утром, он думал, что успеет позавтракать со всеми и попрощаться как следует, но теперь он хочет ехать в аэропорт сразу, как проснется, едва ли не с восходом солнца. Чтобы не доставлять ещё больше неудобств, чтобы не чувствовать себя лишним, чтобы не заставлять Жана ощущать себя… вот так. Кевин не знает, почему Жан так себя ведёт, и его это уже начинает раздражать, но в последние дни (недели? месяцы?) Жан для него — что закрытая книга с черной матовой обложкой. Его невозможно прочитать, эмоции на его лице сменяются со скоростью света, но вместе с тем они не читаемы. Кевин просто не знает, как снова увидеть в этой версии Жана того парня, которого он полюбил, а главное — как не остыть к нему теперь, когда он так настойчиво и отчаянно отталкивает от себя Кевина. Он вдруг замирает, рука не доносит скомканную футболку до рюкзака. Так, может, этого Жан и добивается? Чтобы Кевин остыл, отстал, дал ему пространство и время, чтобы Жан пришел в себя без Кевина. Без его надоедливого присутствия над душой. Это осознание влетает в грудную клетку между ребер, стрелой, наконечником задевает самый болезненный нерв и пронзает насквозь. Кевину кажется, что он не может дышать. Он так долго шел к признанию того, что он что-то чувствует, чтобы… Чтобы что? Чтобы теперь быть так глупо отвергнутым? — Кевин. Голос окликает его из-за спины с непривычной мягкостью. В нём — нотки того самого Жана, по которому Кевин так скучает, так что у него ноет сердце, когда он наконец заставляет себя сделать прерывистый вдох и оборачивается. Жан стоит возле своей кровати и смотрит на него. В его взгляде — смесь стольких эмоций, что вычленить одну попросту невозможно. — Мне нужно тебя, наверное, ненавидеть, — говорит он вдруг. — А я ненавижу себя за то, что не могу. — Не можешь? — повторяет Кевин эхом. — Не могу тебя ненавидеть. — Тон, которым он это произносит, наполнен тоской — такой глубокой и бурной, что Кевин боится в ней захлебнуться. Но лицо Жана остается спокойным. Первый вопрос, который Кевину инстинктивно хочется задать: почему? Почему тебе нужно меня ненавидеть? Но он прикусывает язык, прежде чем слова успевают сорваться с губ. Он знает ответ на свой вопрос, и ему не нужно слышать это снова от Жана. — Наверное, я просто не знаю, как смотреть на тебя теперь и не… — его заметно передергивает. Худая рука тянется к волосам, светлое запястье кажется мертвенно бледным. — Той ночью я позвонил Рене, а не тебе. — Я знаю, — медленно отвечает Кевин. И вот здесь у него до сих пор есть немое «почему?», но он думает, что лучше об этом не спрашивать. Он не хочет знать причину, какой бы она ни была. — Я позвонил Рене, но почему-то все равно ждал тебя, — вдруг говорит Жан, качая головой. Рука от волос спускается к бедрам, он начинает нервно перебирать край футболки. Кевин готов вечно смотреть на его длинные пальцы, но сейчас ему хочется сжать их касанием и успокоить. А потом до него наконец доходит смысл произнесенных Жаном слов. Ощущается это словно удар в солнечное сплетение, разом выбивающий из груди весь воздух. Он ждал, а ты не приехал, он ждал — ты понял, что не выдержишь, и остался, пока он ждал, хотя ты… — Я не говорю, что правда ожидал увидеть тебя тогда, — добавляет Жан поспешно, но порочный круг уже запущен. — На твоем месте я бы… — он запинается. Наступает молчание. — Я не хочу представлять себя на твоем месте, Кевин, понимаешь, в этом и проблема, — неожиданно выпаливает он. За окном становится темнее, так что Кевин в два шага доходит до двери и включает свет. Жан неотрывно наблюдает за ним, а после — о, господи, вздох облегчения рвется наружу, — похлопывает по кровати рядом с собой, приглашая присесть. Кевин принимает приглашение, устраиваясь рядом и едва заметно втягивая носом его запах. Цитрус, тревога, нотки ванили и мускуса. — Я бы, наверное, тоже не хотел, — признается Кевин, но Жан качает головой. — Нет, дело в другом, — он кусает губу. — Я знаю, что это нечестно, но когда я думаю о том, что сделал бы на твоем месте, я… Последние месяцы там я был очень на тебя зол, — Кевин видит, как тяжело ему произносить каждое слово, словно физически он не может выдавливать их из себя, и ему хочется предоставить ему хоть что-то, что могло бы его успокоить, помочь ему, но он боится даже двигаться. Он не знает, в какой момент стал испытывать этот благоговейный страх перед Жаном, в какой момент стал так бояться сделать что-то не так — но, пожалуй, финальным гвоздем в крышку гроба стала больница. Кровь в ванной, повязки, тонкие-тонкие шрамы, каждый из которых остался тенью на сердце Кевина. — Я понимаю, — отвечает он наконец, но Жан рьяно качает головой. — Нет. Ты не понимаешь, — с нажимом говорит он. — Я злился, потому что ты ушел, потому что посмел дать какую-то надежду, потому что вырвал из меня это блядское обещание… Кевин замечает, что Жан тянет руку вверх, его пальцы касаются шеи, он скребет ногтями по коже, оставляя красные следы, так что Кевин протягивает руку и аккуратно обхватывает пальцами его запястье. Жан вздрагивает, потом опускает взгляд на место, за которое Кевин его держит. Кивает — то ли благодарно, то ли просто, отстраненно. — А потом ты отправил к нам Веснински, этого придурка. И ты же знал, что его ждёт, и все равно позволил ему уехать. — Мы это уже обсуждали, — устало замечает Кевин. Его пальцы все так же обхватывают запястье Жана, поглаживают кожу, рука лежит на покрывале. Жан поводит плечом. — Я злился. Когда Натаниэля пришлось отпустить домой, было… очень плохо, — он кусает губу изнутри. — Я имею в виду, мне было плохо, да и всем нам, его гнев просто не знал границ. Жану удается говорить о Рико в прошедшем времени. Кевину пока трудно так даже думать, приходится каждый раз напоминать себе о том, что он мертв. — И ты был во всем этом виноват, так что я на тебя злился, — говорит он просто. — И ещё звонил. Все так же давал какую-то ебаную надежду. Даже не зная, что тут на самом деле творится. Ты видел, в каком состоянии вернулся Нил? Ты помнишь? — Жан зло зыркает на него, а Кевин сглатывает. — Такое не забывается. — Я тоже видел, — сухо говорит он. — И я мог думать только о тебе. И об этом придурке Миньярде, черт бы его побрал… — Жан подтягивает колени к груди, устраивая на них подбородок. — Потому что… Ну ты ведь знал, — он смотрит с отчаянием, но в его голосе — горечь, открытая, как рваная рана. — Я знал, — подтверждает Кевин; в словах Жана он слышит подтекст: ты знал, и это не единственная вещь, о которой ты знал, но ты ничего не сделал, не прекратил, не вмешался. А что ему нужно было сделать? Он уже говорил об этом — и они уже вышли из этого спора ни с чем. — Нил не ребенок, его отец Мясник. Он тоже знал, что делает. Жан качает головой. — Чего ты от меня хочешь? Сейчас? — наконец устало спрашивает Кевин. — Кевин. — Голос Жана звучит мягко по сравнению с тем, как он говорил мгновением раньше. Кевин всматривается в его лицо, подмечая морщинку между бровей, напряжение в челюсти, острые скулы. Внутри выжигает полосы невыносимое желание коснуться его лица губами, успокоить, прижать к себе, ощутить тепло его тела. Но они оба не двигаются, а Кевин выжидающе смотрит на него, пытаясь прочесть мысли в выражении его лица. — Спасибо. Ну, что приехал со мной, — он кивает. — Но я думаю, что мне будет спокойнее, когда ты уедешь. — Спокойнее? — повторяет Кевин, не успев ещё полностью осознать фразу, но уже чувствуя, как хлынет кровь из внутренних порезов. — Sans souvenirs, — произносит Жан едва слышным шепотом, и боль наконец доходит до разума Кевина, он чувствует её тугим узлом в груди, лезвием в мышце, которое прокручивают безжалостно и неумолимо. Так Кевину приходится понять, что, несмотря на все его усилия и попытки исправить ошибки, воспоминания оказались сильнее — и теперь Жан, который когда-то смотрел на Кевина с обожанием и нежностью, не может смотреть на Кевина совсем. Кевин собирает вещи до конца, а после выходит из спальни — умыть лицо, прийти в себя и спуститься вниз, в надежде ещё застать там Джереми. Но он слышал его смех, когда они с Жаном говорили, значит, ему должно повезти. Он до последнего не хотел этого делать, но, кажется, без этого просто никак — не после того, что он услышал от Жана. Кевин замирает в дверном проходе, позволяя себе проникнуться этой идиллией на мгновение: Джереми сидит на диване, закинув руку на спинку, рядом с ним, поджав ноги, расположилась Лайла. Они оба улыбаются, глядя на Каталину, которая моет посуду и рассказывает что-то, очевидно, очень забавное. Кевин замечает тепло, с которым Джереми на нее смотрит — должно быть, они очень близкие друзья, давно знают друг друга. Кевин, пожалуй, даже немного завидует такой дружбе. Аккуратно постучавшись в дверной косяк, Кевин делает шаг внутрь. Все взгляды оказываются обращены к нему. — Джереми, — вежливо окликает он, — можно тебя на минутку? Джереми отводит его в просторный коридор, аккуратно взяв за локоть. Выражение его лица — как и всегда, услужливо-беспокойное. — Всё в порядке? — уточняет он тут же, и Кевин кивает. — Да, я…. У меня самолет завтра утром, мы уже не увидимся, — он выдает слабую улыбку. — Я просто хотел попросить присматривать за Жаном, — когда слова слетают с губ Кевина, он осознает их глупость, и жар тут же заливает ему скулы и кончики ушей, но Джереми не дает ему извиниться: — О, уже завтра? — в его голосе звучит искреннее сожаление: Кевина все еще поражает, как человек может быть настолько настоящим даже с теми, с кем он не особенно близок. — Я думал, ты останешься подольше. Но, конечно, Кев, даже не думай об этом, — его рука снова касается плеча Кевина, тепло разливается по коже. — Жан будет в безопасности здесь. — Я прошу не просто так, — Кевин едва заметно втягивает воздух сквозь зубы, — Жан такой человек… Он очень хорошо скрывает, когда ему плохо или что-то не нравится, он ничего не скажет, если ему будет некомфортно. Я жил с ним несколько лет, я просто… — Я понял, Кевин, — тихо отвечает Джереми. — У меня есть твой номер, я могу писать или звонить тебе, если что-то будет нужно? — Конечно. Конечно можешь, — такая возможность Кевину в голову даже не приходила, так что тяжесть веса на плечах слегка уменьшается. — Я не знаю, как это прозвучит, но у меня сейчас, наверное, нет никого дороже Жана, и я не знаю, когда смогу приехать в следующий раз, так что, пожалуйста, Джереми, — он всеми силами подавляет мольбу в голосе, чувствует, как краснеет, и радуется полумраку коридора. — Ты можешь приезжать когда угодно, Кевин, даже не думай, — Джереми быстро качает головой, — если что, остаться всегда можешь у меня дома. Мои родители не будут против. — Спасибо, — Кевин слабо улыбается: проблема не в жилье и даже не в деньгах, Кевин найдет деньги на билет, если ему будет нужно прилететь — но настоящую причину Джереми не объяснишь. Кевин вряд ли объяснит её сам себе. — Но я всё-таки серьезно. Если с ним что-то случится… Кевин не договаривает фразу, потому что тело пробивает новой порцией дрожи: белые стены больницы, запах стерильности и спирта, бинты, блядское обещание, которому он радуется и о котором жалеет каждый божий день. Если бы не обещание, Жана уже наверняка не было бы рядом с ним — но какой от него толк, если Жана все равно будто бы и нет? — Я о нем позабочусь, Кевин, — говорит Джереми, и Кевина вдруг так пронзают эти слова, что он щурится. Неприятная тошнота желчью поднимается в горле. — Я понимаю, как он тебе важен, — на губах Джереми возникает улыбка, и впервые она кажется Кевину неестественной. Он не хочет обвинять Джереми в том, чему нет никаких подтверждений, но у Кевина есть, блять, глаза: он видит Джереми, видит, какой он красивый, заботливый, нежный — душа компании, находит со всеми общий язык. Кого Жан может выбрать — Кевина, один вид которого вызывает тошнотворные воспоминания, Кевина, который столько раз делал ему больно, Кевина, который не может собрать по кусочкам самого себя — или Джереми Нокса?

***

Эндрю встречает Кевина в Лисьей Башне простым вопросом: — Едешь с нами в Колумбию? Возможно, в любой другой день Кевин заставил бы себя хорошо подумать, прежде чем соглашаться: Колумбия — это алкоголь в безмерном количестве, это крекерная пыль, одиночество комнаты на втором этаже дома и раскалывающаяся от боли голова наутро. Но сегодня — не любой день, сегодня Кевин прилетел из Южной Калифорнии, его губы искусаны, а перед глазами, даже когда он их закрывает, стоит лицо Жана. Его глаза, наполненные болью и сожалением. Поэтому сегодня Кевин без колебаний отвечает «да», и сорок минут спустя он уже сидит на заднем сидении машины в узких джинсах и черной рубашке и нервно перебирает пальцами запонки. Коктейль идёт за коктейлем, Кевин отмахивается от бармена, когда тот уточняет, действительно ли он хочет заказать третий джин-тоник за десять минут, — а после снова выпивает его залпом. Даже если он будет блевать в туалете в итоге, это будет лучше, чем то удушающее чувство, которое не покидает его со вчерашнего вечера. — Уф, тебя так даже до полуночи не хватит, — Ники вихрем приземляется рядом, а после поднимает взгляд на бармена: — виски с колой, пожалуйста. Ты как? — этот вопрос снова обращен к Кевину, но он лишь неопределенно поводит рукой, оставляя его без ответа. Мир вокруг уже начинает покрываться приятной замыленной пленкой, которая приглушает звуки и делает все происходящее более терпимым. Так что ему плевать и на Ники, и на кого-либо ещё. Ему нужно долить в себя алкоголь до той консистенции, когда спирт консервирует мысли и не получается ни о чем переживать. Но его разум подводит его этим вечером: следуя примеру Ники, Кевин тоже берет себе виски с колой и, потягивая газированный напиток, достает мобильник из кармана брюк. Пальцы действуют будто отдельно от головы, когда он печатает сообщения и нажимает кнопку «отправить». Кевин: Ты Кевин: Я не могу тебч обвинять но почему ты думаешь только о спбе Кевин: И что твои слова тоже могут комуто сделать больно Кевин: Это прозвучит глупо но я тебя люблю Кевин: И я блять сейчас признал это не для того чтобы сразу тебя потерять Липкий пот выступает на спине, когда он понимает, что натворил, но пальцы будто немеют. Нет смысла удалять или брать слова назад, в конце концов, он ведь сказал правду. Хотя бы за это ему точно не нужно извиняться. Не успевает Кевин решить, как лучше поступить, когда на экране мобильника появляется экран вызова. Жан. — Ты напился? — спрашивает он сразу, и его голос непривычно строгий, это пробуждает в Кевине искорки потухшего было пламени. Кевин может даже не отвечать: шум клуба на фоне говорит за себя. — Кевин, зачем? — Жан спрашивает устало. — Почему ты не спишь? — нечетко говорит Кевин, а после встаёт, неровным шагом двигаясь к черному выходу, куда обычно выходят курить. Сейчас возле дверей на улице стоят несколько человек с сигаретами, но их смех и разговоры Кевину не мешают — он прижимает телефон к уху и позволяет Жану слушать его дыхание в трубке. — Потому что ты пишешь мне всякую чепуху, — возмущается тот. Ауч, это было больно. — Чепуху, — повторяет Кевин глупо, пока перед глазами проносятся строчки, где он признается Жану в любви. Каким же идиотским решением было ему писать, а в первую очередь — напиваться. — Я не… Нет, Кевин, я знаю, что ты говоришь правду, — Жан притихает, — но я не хочу слышать её от тебя пьяного. — А я не могу сказать ее, когда я трезв, — огрызается Кевин. Жан фыркает. — Учись, — отрезает он. — И, Кевин, я очень тебя прошу, хватит пить. Твоя печень не доживет и до тридцати. — Как будто бы тебе не плевать. На том конце трубки наступает молчание. — С чего ты взял, что мне плевать? — наконец спрашивает Жан тихо. Кевин прерывисто втягивает теплый ночной воздух сквозь ноздри. — Кевин, ты такой идиот, за что ты вообще такой взялся в моей жизни… — Джереми в сотню раз лучше, — не может сдержаться Кевин. — Так ещё и ближе. Можешь идти к нему, он о тебе позаботится. Жан сначала молчит, а потом его разбирает смех. — Какой же ты всё-таки придурок, Дэй, — говорит он вдруг. В голосе —внезапная нежность. — Позвони, когда протрезвеешь. И я скажу тебе всё, что думаю о тебе, о Джереми и обо всём остальном. Прежде чем Кевин успевает ответить очередной колкостью, Жан сбрасывает звонок. Только какие-то высшие силы удерживают Кевина от того, чтобы бросить телефон в стенку.

***

Дни перетекают один в другой, похожие настолько, что становится тошно: Кевин встаёт, завтракает на автомате, потому что, если не закинет в желудок хотя бы что-нибудь, тот заживо съест сам себя, пропитавшись спиртом с предыдущего вечера. Потом он сидит в комнате, пережидает жаркие часы под вентилятором и за плотной тканью занавесок, пересматривает записи матчей, пережевывает каждую свою ошибку по сотне раз, вбивая себе в голову, что и где он сделал не так. Расписывает расчеты на бумаге: угол удара, сила, упражнения, которые помогут ему закрыть тот или иной пробел. Это выматывает больше, чем он может себе представить, но Кевин даже думать не может о том, чтобы заниматься чем-то другим. Чем-то вроде отдыха или развлечений. Одна лишь мысль о том, чтобы выйти на бесцельную прогулку или посмотреть вечером фильм, вызывает у него волну тошнотворной тревоги и презрения к себе, так что Кевин даже не пытается. Когда от матчей начинает тошнить, он садится за учебу: готовит наработки для диплома, который ему сдавать только через два года, начинает заниматься с учебником по французскому. Он знает, что его французский далек от идеала, он делает много грамматических ошибок, натренировав лишь произношение благодаря Жану, и бог знает, как Жан вообще терпит его речь. Сначала он не особенно осознаёт, что правда занимается французским, но спустя пару дней, когда он начинает думать по-французски и чаще обычного вспоминать Жана, его словно замораживает осознанием. Он пытается получить Жана любой ценой? Сделать как можно больше, чтобы он всё-таки понял, что Кевин его достоин — даже если дело не в Кевине, он может быть сколь угодно прекрасным, но это не сотрет воспоминаний, не уберет боль, не поможет спастись от удушающей паники. Когда это осознание холодным душем обрушивается на его голову, Кевин чувствует, как его грудь до краев наполняет отчаяние. Он и правда идиот, раз так сильно хочет вернуть то, что сам и упустил. Он опоздал ещё пару лет назад, а теперь опомнился, и лишь за это Жан уже имеет полное право никогда больше с ним не пересекаться. Когда жара спадает, Кевин едет на корт: чаще всего с Нилом и Эндрю, но если вдруг тем лень выползать из комнаты, то он едет один, не пропуская ни единого дня. На этих тренировках он вымещает все: гнев, на себя, и на Рико, и на Тэцуджи, боль, обиду, отчаяние; кажется, это слишком очевидно, что-то меняется в его поведении, потому что он замечает, как Нил и Эндрю обмениваются взглядами, замечает, как становятся осторожнее в разговорах с ним. Эндрю — и вовсе больная тема, воспоминания об удушье вспыхивают у Кевина с новой силой, и его мучает бессонница. А если он все же спит, то просыпается от кошмаров — каждую блядскую ночь, до тех пор, пока не находит способ успокоить себя: алкоголь. Дешевый виски, водка, ночью — стопка абсента или егермейстера в качестве лучшего снотворного. Правда, алкоголь все равно не помогает заглушить боль и обиду: когда Кевин видит Эндрю и знакомое выражение недовольства на его лице, его пробирает дрожь, а горло будто сжимает тисками. Он будто снова чувствует чужие пальцы на шее, ему становится трудно дышать, и это случается, даже если он вполне осознает, что Эндрю злится не на него. Никакая рационализация не помогает избавиться от удушающего страха, и это становится причиной, по которой он возвращается к Бетси — это и ещё кое-что, о чем он пока не готов говорить, но Бетси нежно подталкивает его к откровениям, напоминая дышать и помогая ощутить твердость пола под ногами. Но Кевин всё равно пьет каждый день. Тренировки помогают только на время: когда он с силой швыряет мячи в стенку, когда они с Нилом соревнуются в беге по корту, когда Кевин отрабатывает свои ошибки с прошедших игр в тысячный раз, уже выучив их наизусть, и все равно продолжает напоминать себе — тебе надо стараться лучше, такими темпами ты не справишься и Ичиро от тебя избавится, тебе нужно прикладывать больше усилий. Самобичевание помогает увести мысли в другое русло, привычное: экси. Но этот мазохизм отвлекает лишь на пару часов, у Кевина действительно нет сил думать, когда он смывает с себя пот и пыль под горячим душем, — но стоит ему вернуться в общежитие, и все начинается снова. Как будто бы он снова и снова видит кошмарный сон, но никак не может проснуться. Жан снова начинает ему писать спустя две недели после того разговора: Кевин так ему и не позвонил, потому что не был трезв, а потом стушевался и понял, какой он идиот. Зато Жан звонит сам — Кевин быстро понимает, что такой способ общения ему нравится больше, чем переписки, и он, в общем-то, ничего не имеет против. Он только за снова услышать родной голос и прикусить губу, сдерживая улыбку, когда замечает его густой акцент. — Как дела? — осторожно спрашивает Жан во время одного из звонков. Кевин молчит, потому что — как ему на это ответить? Они только приехали из клуба, Кевин выпил не так много, как хотел бы — иначе вовсе не стал бы отвечать на звонок, — но достаточно, чтобы ему было стыдно. — Все хорошо, — говорит он, стараясь выдержать ровный тон голоса. — Как обычно. Судя по отсутствию расспросов, Жан ему верит, и Кевин не знает, рад он этому или нет.