Под чуждым триколором

Город-герой в запое, Медали в ломбарде

Едкий дым заполнял маленькую комнату, мешая нормально вздохнуть. Хотя кому нужен был воздух, когда есть спасительные пары сигарет, а еще лучше чего-то более эффективного. Несмотря на то, что границы запрещенного уже размылись и почти исчезли, Шуру каждый раз посещала навязчивая мысль о том, что он что-то делает неправильно. И каждый раз он глушил в себе эти порывы совести с помощью очередной дозы того самого «запрещенного», заливая в себя алкоголь, вдыхая увеселительный дым, пуская по вене яд… Он делал все, чтобы забыть. Чтобы только отвязаться от воспоминаний, отголосков кошмара, преследующих его по ночам. Чтобы только вытравить из себя последние 80 лет, а лучше все 90, а лучше вообще исчезнуть и забыть абсолютно все. Забыть свою семью, так жестоко убитую якобы во имя светлого будущего. Но это будущее так и не наступило и вряд ли уже когда-нибудь наступит. Господствующий в то время режим будто вытравил все хорошее из населения, запугал его, заставил подчиниться путем кровавых репрессий. Забыть войну, которая погубила миллионы человеческих жизней и оставила огромную зияющую рану на России, нанесла непоправимый ущерб, сломила сильнейших, обрекла миллионы людей мучиться из-за непрекращающихся панических атак, оплакивать любимых, от которых остались лишь похоронки. Забыть блокаду, эти ужасные годы, проведенные в поисках тепла и крошек пропитания, в складировании трупов, в бесконечных страданиях, в непрекращающемся звуке метронома, до сих пор иногда тикающего в голове. Разрушенные дома и памятники архитектуры, мертвые люди, просто лежащие на улицах, любимые книги, ставшие всего лишь топливом для растопки прожорливой буржуйки, пустые потухшие глаза когда-то близких людей — все это хотелось забыть, выжечь из себя, вырвать с корнем. Забыть его Того самого, кому в далеких годах доверил сердце и душу. Того, кем восхищался и кого боготворил. Того, кого любил всем своим существом, до слëз, до невозможности дышать. Так хотелось забыть о том, что за прошедшие десятилетия слёзы из глаз лились не от счастья, а от побоев, от несходящих синяков на худом изящном теле, от ощущения предательства и непонимания. Забыть, что невозможность дышать была вызвана не распирающей легкие любовью, не волнением перед встречей, а крепкими руками, сжимающими тонкую шею, пережимающими доступ кислорода в организм, ударами в живот тяжелым армейским ботинком, заполняющей дыхательные пути водой, когда его как бездомного котенка опускали под воду, не давая возможности подняться. Эти красные, будто налитые кровью глаза вспыхивали в сознании каждый раз, каждый раз, когда голова касалась подушки, а тело хоть немного расслаблялось. Расслабляться было нельзя, никак нельзя. Зато сейчас можно всё. И этим было глупо не пользоваться, поэтому каждый вечер Петербург погружался в спасительное небытие, желая никогда больше из него не выходить. Только бы не просыпаться, только бы не возвращаться обратно. Только бы не смотреть на себя в зеркало, не видеть утопающего в пороках родного города. Неожиданно приземлившаяся на колено незнакомая рука вывела Думского из размышлений, заставляя повернуть голову и посмотреть на человека рядом. Картинка перед глазами расплывалась, взгляд был расфокусирован. Удалось выцепить только какое-то пятно, видимо, предполагающееся как лицо. Рука на колене начала двигаться: сначала легко поглаживать, а потом направилась выше, скользя по бедру. «Лицо» с каждой секундой становилось все ближе и уже можно было различить отдельные черты, но этого все еще было недостаточно. Плевать, какая разница, в конце концов. Сухие, потрескавшиеся губы Петербурга соприкоснулись с чужими, чуть влажными от недавно сделанного глотка чего-то крепкого. Шура мог почувствовать терпкий вкус, проводя по ним языком. Спустя несколько секунд поцелуя губы отстранились, а их место заняла широкая ладонь, кладущая что-то в рот и закрывающая его, придерживая за подбородок, помогая проглотить. Что это было? Не имеет значения, больше нет. Убедившись, что дело сделано, рука неизвестного потянулась к расстегнутой фиолетовой рубашке, раскрывая её еще больше, освобождая больше пространства. Губы незнакомца вернулись обратно и поцелуй становился более страстным, более развязным, рука на бедре двигалась все активнее, задевая член, скрытый под широкими спортивками. Сам Думский не предпринимал никаких активных действий, лишь отвечал на поцелуй и выгибался, еще больше подставляясь под ласки, желая получить больше. Ему нужно, нужно было забыться ещё. Даже если так, плевать. Это не первый незнакомец, который пытается воспользоваться его полубессознательным телом, но это и не важно. Шура не против. Если это поможет отвлечься от разъедающих голову мыслей, то пускай. Он сам будет провоцировать их, будет ходить в расстегнутой рубашке, пошло улыбаться, проводя язычком по ровным зубам, прикусывать губы, глядя из-под опущенных ресниц, будет призывно изгибаться, показывая свою природную гибкость. Потому что ему пле-вать. Никто не придет и не посмотрит на него осуждающе, никто не скажет ему, что это «не по статусу», никто не выпишет за это штраф, не расстреляет, не изобьет до полусмерти. Он волен делать все, что хочет. А сейчас он хочет только чужих рук на своем теле и грубых толчков, выбивающих из него стоны и крики. Потому что того, кто доставлял ему истинное удовольствие, нежил, любовно оглаживал бока, трепетно целовал впалый живот, говорил о том, какой он красивый, гордый, прекрасный, больше нет. Его больше нет. Всё. Пора с этим смириться. Тот человек умер в самом начале века и ждать его неожиданного возвращения глупо. На это не стоит тратить время, лучше провести его в попытках выстроить свою жизнь заново, поставить её, как говорится, «на новые рельсы». И не важно, что эти рельсы пропитаны тоской и отвращением, никого это не волнует и не должно. Погруженный в поцелуй Петербург чувствовал, как его все больше раздевают. Прямо на диване посреди комнаты, в которой находилось еще с десяток таких же людей. Открыв глаза, чтобы посмотреть на своего «партнера», Шура заметил подозрительно знакомую короткостриженную блондинистую макушку. Нет, этого не может быть. Не может. Он мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение, но макушка продолжала стоять на месте. Она не двигалась. Нет, нет, нет… Перед глазами мелькнуло красным. Таким же красным, как и тогда. Его красным. Все спуталось, сплелось воедино, в один большой клубок мыслей. Ничего не пропадало. Его не может быть здесь, это бред. Думский резко отстранился от незнакомца, жмуря глаза и пытаясь привести в порядок сбившееся дыхание. — Что… Что за хуйню ты мне дал? — прохрипел Петербург, сжимая виски руками. Он перепробовал почти весь спектр наркотических веществ, доступных в городе, но никогда ему не мерещилось это. — Эй, расслабься, эта штучка новая на рынке, считай эксклюзив, — мужчина напротив вальяжно откинулся назад, его речь была смазанная, заторможенная, а губы растянуты в тупой улыбке. — Ты никогда такого раньше не пробовал, поддайся, насладись этим вместе со мной. Боковым взглядом Шура уловил часть военной формы, увешанной орденами и медалями. Сильно ударил себя по щеке. Надо прийти в чувство. Он уже было хотел встать и выйти отсюда, сбежать, пойти домой, надеясь, что это всего лишь галлюцинация, побочный эффект от очередной синтетики, ничего более, но чья-то крепкая рука перехватила его поперек живота, загораживая проход. — Съеби, — тихо, с нотками подступающей истерики, но твердо процедил он, смотря на все еще ухмыляющегося человека рядом. — Не-а, тогда ты уйдешь, а кто мне заменит такой лакомый кусочек сегодня? — рука сильнее сжала и так слабое тело. Надоело. Сжав руку в кулак, Петербург со всей силы ударил мужчину в лицо, попадая в нос, из которого начала литься кровь. Тот дернулся и начал что-то кричать, Думский слышал маты, ругань, угрозы, стоны боли, но не обращал на это никакого внимания. Ему нужно было отсюда выйти, вдохнуть свежего воздуха, убедиться в том, что это неправда. С этими мыслями он толкнул входную дверь, вываливаясь на улицу.

***

Что же опять с тобою?

Роскошь в похмельном смраде

Очнулся он от дикой жажды лежа на полу своей квартиры. Он не помнил, как добрался сюда, но хорошо, что вообще дошел до квартиры, а не рухнул на землю посреди улицы. Такое уже было. Ощущения не из приятных. Нужно было встать, да, встать. Всё так просто. Но как только Шура попытался хотя бы присесть, голову прострелило болью и мир перед глазами закружился, заставляя вернуться обратно в горизонтальное положение. Придется ползти. Хорошо. Шура перевернулся на живот, пытаясь выловить очертания до боли знакомой квартиры и проложить себе путь на кухню. Стакан воды. Ему нужен стакан воды. Перебирая руками, цепляясь за пол, он подтягивал остальное тело, скользя по домашнему паркету «ёлочка». Он был во вчерашней одежде, только почему-то она была грязной, будто бы он упал в канаву, или его волочили по лужам. Возможно так и было, это было бы не удивительно. Добравшись, наконец, до нужной комнаты, Думский начал искать точки опоры: сначала схватился за ножку стула, медленно поднимаясь выше, опираясь уже на сидушку, затем на спинку, перевалился на столешницу, дрожащими руками попытался схватить графин с водой. Получилось. Он начал медленно подносить графин ко рту, заливая воду прямо так, из горла. К черту стаканы. Жидкость лилась мимо, делая одежду холодной и противной, прилипающей к телу. Шура жадно глотал то, что попадало к нему в рот, напитываясь жидкостью. Ему стало легче. Он уже почти без опоры стоял на ногах. Но этого недостаточно. Он бросил взгляд на часы, висящие на стене — 8:50. Он должен быть на работе через 10 минут. Плевать, сегодня он опоздает. Как и вчера, и позавчера, как и последний год. Плевать. Сначала нужно привести себя в порядок, ну или хотя бы попытаться. Петербург начал расстегивать рубашку, стягивая ее с тела, затем пришла очередь обуви и штанов. Он бросил все это на пол бесформенной кучей, которую спустя пару минут перешагнул и, пошатываясь, направился в ванную. Главное не смотреть в зеркало. Он знает, что там увидит: болезненно худое тело, покрытое синяками и ссадинами, проколотые вены на сгибе локтя, вокруг которых расплылось темное пятно, уже почти черные синяки под глазами, осунувшееся лицо… Все это было отвратительно. Но надо собраться с силами и натянуть на себя что-то приличное, чтобы не ухудшать свою репутацию в глазах руководства, чтобы о его поведении не доложили. Он должен быть тихим, незаметным, всё должно быть как обычно, ничего нового. Холодная вода помогла немного прийти в себя, взбодрила. Но этого недостаточно. Ему нужен был еще один компонент — покурить, желательно не сигареты. И таким Шура точно владел, поэтому прямо так, замотанный лишь в полотенце, он нетвердой походкой направился в спальню, где в прикроватном ящике лежало несколько зиплоков с необходимым. Открыв его, Думский отодвинул загораживающий обзор пистолет, лежащий там на всякий случай, достал пакетики, бумагу и фильтры, заученными движениями, на автомате, собрал все вместе, поджег и сделал первую затяжку. Блаженство. То, что надо. Дым заполнял легкие, принося расслабление. В голове прояснялось, образы становились четче. Стало спокойнее. Вот сейчас уже можно было собираться. Зажав косяк между зубами, Петербург подошел к шкафу, открывая дверцы и доставая оттуда одежду «на выход», специально подготовленную заранее. Он так всегда делал, потому что знал, что после своих похождений будет не в состоянии выбрать что-то подходящее. Он был продуманным. Бросив полотенце на кровать позади, Шура начал одеваться, иногда затягиваясь. Выглядел он сносно, не более. Достаточно для того, чтобы оставаться нормальным. Бадлон, брюки, туфли, портфель — все было готово. Почти. Сделав последний вдох через фильтр, уже Александр Романов затушил дотлевающий кончик о пепельницу на подоконнике, а затем снова открыл ящик, доставая оттуда ствол и закидывая его в портфель. Сегодня именно тот самый случай, когда он может пригодиться.

***

В столице культуры употребления

Трафик высок запрещённых явлений

— Меня это не интересует, — Романов сидел в кожаном кресле, положив руки на подлокотники и закинув ногу на ногу. — Если у вас всë, то прошу на выход. Дверь вы видите. Изящные пальцы Санкт-Петербурга оглаживали каемку бокала с контрабандным коньяком, а сам Александр Петрович пристально смотрел на человека напротив, кривя губы в усмешке. — Да как ты смеешь, щенок! — гнев перекосил лицо собеседника и тот вскочил со своего места, направляя пистолет прямо в лицо сидящему в кресле мужчине. — Думаешь, если манерный дохуя, то тебе всё можно? Посмотрев на дуло пистолета перед собой, Романов только насмешливо хмыкнул и поднял руку, сгибая ее в локте и подавая какой-то знак. Через секунду в комнату вошли двое мужчин, ростом под два метра с крепким телосложением, и вскоре «собеседник» уже безоружный был прижат сильными руками к полу. Лишенный возможности двигаться, он исподлобья метал молнии взглядом, иногда постанывая от боли в стиснутых конечностях. — А теперь слушай сюда, — Петербург поднялся со своего кресла, медленно подходя к лежащему и присаживаясь рядом с ним на корточки, — через мои порты проходит треть наркотрафика страны, неужели ты думаешь, что предложив мне, как ты сказал, «часть навара», я позволю тебе провозить через них проституток. Даже если я закрою глаза на то, что это фактически торговля людьми, которую я презираю, то всё равно твоего «навара» недостаточно, чтобы я тебе открыл выход в Балтику. Поэтому я повторюсь, такая мелкая отвратительная шавка без каких-либо принципов меня не интересует. Скажи спасибо, что я не прострелил тебе голову как только ты открыл свой рот. Романов поднялся на ноги и, даже не посмотрев на того, с кем только что разговаривал, развернулся и вышел за дверь, напоследок бросив амбалам что-то вроде «делайте с ним что хотите, только не марайтесь». Криминальная столица — так его теперь называли. Утром в офисе Александр Петрович разбирал бумажки и занимался графиками отстройки города, а ближе к вечеру уходил решать другие вопросы. Обычно это было просто обсуждение поставок и обхода таможенного контроля, но иногда попадались и вот такие кадры, желающие взять всё и сразу, не понимая того, как с этим надо работать. Не сказать, что Романов был в восторге от такого положения дел, но если эти рельсы работают, то надо на них вставать. Он устал. Устал быть правильным, хорошим, ответственным. Устал от того, что ему больше не для кого быть таким. Страна в упадке, население в запое, всюду шастают преступные группировки, подминая всё больше и больше мирных жителей. Хотя действительно мирного населения осталось не так много. Эта болезнь заражала всех, кто с ней хоть раз соприкоснулся. Искушение велико. Хотя, если не врать самому себе, то снова быть столицей доставляло ему удовольствие. Но не от ощущения власти, совсем нет. «Столичные» дела напоминали ему о счастливом 19 веке, когда он был главным городом Российской империи, когда у него была семья, любимый человек и процветающая страна. И даже если сейчас всё не так, то ощущения слабыми отголосками все равно доносятся до похороненной под тяжестью двадцатого века души Сашеньки Романова. Он ненавидел это. Он ненавидел этот криминальный мир, он ненавидел то, что видел на улицах своего города, он ненавидел новое мироустройство, он ненавидел то, во что превратилась его Родина за эти годы. Он ненавидел себя. Но он слишком устал бороться. Как говорится: «Не можешь предотвратить — возглавь». Этим Александр Петрович и занимается

***

Историю не подкупить

Никаким в мире богатством

Михаил Московский стоял под дверью квартиры Санкт-Петербурга с букетом белых лилий, не решаясь постучать в дверь. Он не помнил, когда был здесь последний раз. Он вообще мало что помнил, но первое, о чём подумал Миша после того, как обнаружил себя через семьдесят лет после последнего воспоминания, был Саша. Его любимый Сашенька. Воплощение любви и изящества. Тот, кого нужно любить, холить и лелеять. Тот Сашенька, которому он писал письма, сидя за столом и освещая себе пространство свечой. Тот за которого он горел и, если понадобится, то будет гореть ещё много-много раз. Столько, сколько понадобится. Тот Сашенька с глазами цвета Невы и питерского неба, в которых можно было разглядеть мельчайшие эмоции, которые светились любовью, стоило только Мише приблизиться. Его Александр Романов. Было страшно. Безумно страшно. Он не знал, что успел натворить, пока был не в себе, под властью тоталитаризма и заслонившей глаза пелены. Он узнавал о том, что происходило за время проведенное в забытии, а поэтому знал и про убийство Романовых, знал про революцию, переименование, про Блокаду. Миша узнал всё и первым же рейсом поехал в Петербург, желая прижать любимого ближе к себе и никогда не отпускать. Невозможно представить, сколько боли перенесла его Северная Заря за последние годы, Мише было страшно об этом думать. Он никогда не допустит подобного вновь. Он сделает всё, чтобы Сашенькины глаза не знали слез, кроме тех, которые выступают от счастья или наслаждения. С этими мыслями он постучал в дверь, однако ответа не последовало. Не было ни шарканья ног, ни бурчания, не было ничего. Миша постучал еще раз — ничего. Тогда он решил на пробу попытаться дернуть за ручку двери, особо ни на что не надеясь, потому что Романов закрывал дверь на все засовы даже во времена Империи, препятствуя ночным похождениям Московского в столичные покои. Открыта. Внутри Миши что-то рухнуло вниз, а тревога учащала сердцебиение еще больше. Его Сашенька не допустил бы подобной халатности. Что-то было не так. Распахнув дверь пошире, Московский тихо зашел в квартиру, оглядываясь. Он не помнил обстановки квартиры Романова, да и не мог, поэтому сейчас с интересом подмечал детали интерьера, освещенные лишь тусклым светом фонаря, стоящего за окном на кухне. Обычная советская квартира, но в ней всё равно можно было уловить нотки любимого Санкт-Петербурга: картины в позолоченных багетах, висящие на стенах, большой шкаф, доверху заполненный книгами, рояль, стоящий посреди гостиной… Все эти предметы отзывались легкой болью в сердце — это его квартира, но почему тогда от этого становится беспокойнее? На полу лежала груда сваленной одежды, на столе красовалась полупустая бутылка водки, рядом с которой стояла заполненная доверху пепельница, в квартире пахло сигаретами и чем-то другим, травяным, более едким. Света нигде не было. Внезапно до слуха Московского донесся тихий стон, практически неразличимый среди шума проезжающих мимо машин. Вроде из дальней комнаты. Миша сильнее сжал принесенный букет в руке и двинулся дальше по коридору, выискивая глазами свой Парадиз. Долго искать не пришлось, Сашенька обнаружился у себя в спальне, сидящий на полу и опирающийся на каркас кровати спиной. Выглядел он непривычно, одетый в какую-то широкую заляпанную футболку и спортивные штаны. Кожа была неестественно бледной, из-за чего были особенно хорошо заметны темные синяки. Круги под глазами в полумраке создавали впечатление, что глаз у Романова в приницпе не было. Лишь пустые глазницы. — С-Саша? — рука Московского разжалась, роняя любовно приготовленный букет на грязный пол, а сам он бросился к Романову, беря его лицо в свои ладони, заставляя открыть глаза, прийти в чувство. — Саш, Сашенька, что с тобой? Что случилось? Ресницы Петербурга задрожали, а из горла раздался еще один стон. Сам он продолжал сидеть неподвижно, будто бы не имея возможности сдвинуть конечности хоть на миллиметр. Спустя несколько секунд его веки начали приподниматься, открывая взору полное беспокойства лицо Миши. Страх пронзил тело. Бежать. Надо срочно бежать. Что происходит? Его не может быть здесь. Он что снова словил галлюцинации? Но он не закидывался ничем таким. Адреналиновый выброс придал телу физических сил и Шура быстро оттолкнул от себя руку Московского и начал отползать подальше, вглубь комнаты. Ему хотелось забиться в угол, залезть под кровать. Это все неправда. Неправда. — Нет, нет, нет. Этого не может быть. Его здесь нет, нет. Тебе это все мерещится, — лихорадочно шептал Думский, пристально смотря в лицо Москвы, на котором сменялись эмоции искреннего беспокойства, тревоги и непонимания. — Сашенька, это я. Всё хорошо. Это всего лишь я, — Миша попытался протянуть руку к Санкт-Петербургу в надежде доказать свою реальность, успокоить его, обнять, как делал это всегда, но в ответ увидел лишь панику и резкое отшатывание назад, будто его боятся. В голове Петербурга проносились мысли, спутываясь между собой. Это по-настоящему. Он правда тут. Но тогда почему он просто сидит? Почему на его лице нет привычной маски презрения? Что происходит?.. И тогда Шура заметил их. Глаза. Они больше не красные. В тусклом свете они были цвета сумеречного неба, голубые, лучащиеся искренней заботой, желанием помочь. Неужели?.. Помочь. Шуре не нужна была помощь. Тем более от Москвы. Не после того, что тот с ним делал. Не после всех перенесенных страданий. Не после залечивания сломанных конечностей, не после судорожных попыток отхаркать всю воду из легких. Нет. Ему не нужна была такая помощь. Страх сменился злостью. Чистой яростью. И тогда Думский быстро вскочил на ноги и взял первое, что попалось под руку. Ваза. Сойдет. — Убирайся отсюда! — брошеный со всей силы предмет полетел прямо в голову Москве, однако тот успел уклониться в последний момент. Весь его вид выражал истинное непонимание ситуации. — Я не хочу тебя видеть! Уебывай и никогда не возвращайся! — Саш, Сашенька, родной, я не понимаю, о чем ты. Что с тобой? — Миша медленно поднялся с пола и попытался подойти ближе к Санкт-Петербургу, дрожащему как осиновый лист на ветру. Однако в его взгляде чувствовалось отвращение. — Не приближайся ко мне! — Шура быстро подбежал к тумбочке и выхватил оттуда заряженный пистолет, направляя его в сторону мужчины напротив. — Что со мной? Это что с тобой, Москва? Какого хуя ты решил, что можешь просто заявиться сюда со своим плешивым букетиком? Думаешь я тебя сразу за всё прощу? Нихуя подобного, Московский! Я ненавижу тебя! Убирайся! Миша, увидев направленное на него оружие, поднял руки вверх и отошел назад, пытаясь не провоцировать Сашу ещё больше. С каждым сказанным словом на его сердце будто появлялись кровоточащие раны. Он не понимал, что происходит, почему любимый так на него реагирует, откуда у него оружие, почему он в таком виде. Вся эта ситуация создавала бесконечное количество вопросов в голове Московского, а он не имел представления, как на них ответить. Единственный человек, который мог бы что-то рассказать, сейчас стоит напротив с зажатым в руке Глоком. — Родной, давай просто поговорим, — раздался выстрел. Фразе не суждено было быть законченной. Пуля попала в стену за Мишей, оставляя в ней дыру и создавая невероятный шум. — Следующая окажется у тебя в голове, — процедил Думский, наставляя оружие и прицеливаясь промеж глаз Москвы. — Поверь, я не промахиваюсь. А теперь повторяю в последний раз: съебись, да так, чтобы я тебя никогда больше не видел. Шокированный Миша смотрел на человека напротив и не узнавал в нем своего Сашеньку Романова. Он не понимал, почему всё так. Он не знал, что натворил, будучи не в себе. Он не знал, как сильно пострадал от этого его любимый человек. Ему срочно надо было узнать как можно больше подробностей, а пока всё, что он мог — это покинуть квартиру. Позорно сбежать, чтобы потом вернуться. Как только послышался звук захлопывающейся входной двери, Петербург сполз по стене на пол, прикрывая глаза.

***

И снова он в Северной столице, только уже не под дверью квартиры Романова, а перед каким-то клубом, из которого слышалась грохочущая музыка, а рядом стояли люди, из последних сил держащиеся на ногах. Внутри ничего не было видно из-за густого дыма, разъедающего глаза. Прошла неделя с того рокового визита. Московский поднял архивы, пытался дозвониться до Зилант, чтобы умолять её рассказать всё, что она хотя бы слышала об их отношениях с Санкт-Петербургом, перерыл собственную квартиру в поисках писем, записок или чего-то подобного, но узнать ничего не смог. Вообще ничего. Как будто Саши не существовало. Ни в мире, ни в жизни Михаила Московского. Поэтому он решил предпринять вторую попытку поговорить с Романовым, надеясь, что на этот раз ему не придется уклоняться от пуль или элементов декора. Руки сжимались в кулаки от волнения. Этот адрес Московскому назвал Денис. С неохотой и неким презрением, но всё-таки написал на бумажке корявым почерком. «Сделай с ним что-нибудь. Это больше невыносимо», — последнее, что сказал Мурино перед тем как развернуться и хлопнуть дверью перед носом Миши. Видимо, не только Саше Москва доставил проблем в период СССР. Создавалось ощущение, что его снова ненавидели все. Как в старые-добрые средние века. Ну что ж, ему не привыкать. Рука толкнула входную дверь, пропуская столицу внутрь помещения. Как и ожидалось, видимость была ужасная из-за витающих клубов дыма и большого количества людей. Высмотреть Сашу казалось невозможным. Но это только казалось. Когда Миша начал пробираться вглубь, подходя к бару, чтобы спросить, не видел ли кто его любимого, он заметил его. И не узнал. Сашенька находился прямиком на барной стойке, одетый в расстегнутую наполовину двухцветную рубашку и кожаные штаны, которые сильно обтягивали худые ноги, подчеркивая их стройность. На его шее красовалась какая-то странная лента, напоминающая ошейник, а глаза были густо накрашены подводкой, которая немного смазалась и оставляла разводы на бледном лице. Сам он отдался во власть музыке и танцевал, выгибаясь, демонстрируя себя. Неожиданно к нему подошел какой-то мужчина, держащий в руке пакетик, наполовину заполненный белым порошком. Миша догадывался о том, что это может быть и ему определенно не нравилось, куда движется эта ситуация, но сделать ничего не мог. Он как будто оказался парализован, только и мог, что наблюдать за тем, как неизвестный подходит к Романову и обращает на себя его внимание, поглаживая того по бедру. Наблюдать, как Саша наклоняется к незнакомцу ближе и блядски улыбается, а затем притягивает того ближе к себе и развязно целует. Мокро, влажно, страстно, отчаянно. Сам же незнакомец разрывает поцелуй и призывно трясет пакетиком перед лицом Парадиза, протягивает ему палец, который тот погружает в рот, вылизывая, смачивая слюной. Влажный палец неизвестного опускается в пакетик и белый порошок прилипает к нему, образуя довольно плотный слой, который уже спустя пару секунд попадает в ротовую полость Петербурга. Незнакомец будто втирает в десны Романова эту дрянь, а зрачки Саши расширяются, почти полностью перекрывая радужку. Миша больше не мог на это смотреть. Он сорвался с места и встал между мужчинами, разделяя их. — Уебывай, пока цел, — Московский грозно посмотрел на незнакомца. Во взгляде читалась неприкрытая угроза и обещание долгой и мучительной расправы в случае неповиновения. — Да пожалуйста, дядя, только спроси у своего мальчика, хочет ли он, чтобы я уходил, — неизвестный насмешливо фыркнул, переводя свой шальной взгляд с Петербурга на Москву, а затем просто развернулся и ушел, растворившись в толпе. Сам Саша находился в прострации, он смотрел, но не видел, что происходит. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что только что произошло, а когда осознание пришло, на его лице выступила злость, смешанная с возмущением и толикой насмешливости. — Ты вообще охуел? Я тебе сказал не возвращаться, Москва, — Шура нахмурил брови и оттолкнул Московского подальше от себя, поднялся на ноги, возвышаясь над пространством клуба. — Сашур, давай поговорим. Я тебе ничего не сделаю. Мне так жаль, что ты пережил так много боли из-за меня. Я хочу все исправить, пожалуйста, давай просто поговорим, — Миша смотрел на Петербург снизу-вверх, умоляя, прося. — Да ты что? — Думский запрокинул голову и громко рассмеялся, однако в его смехе не слышалось радости, только извращенное отчаяние и ненависть. — Посмотрите на него! — он развел руки в стороны, обращая на себя всеобщее внимание. — Столица пришла извиняться! Царь снизошел до челяди, решил попросить прощения! Я больше не тот Саша, которого ты знал, но, если ты не понимаешь по-хорошему, то пойдем поговорим. Шура спрыгнул с барной стойки и, слегка пошатываясь, направился к служебным помещениям клуба. Видимо, он был тут завсегдатаем, раз знал интерьеры этого места от и до, мог ориентироваться в них в любом состоянии. Миша шел за Шурой, наблюдая за его походкой. Она была блядской. Именно блядской, он шел, призывно покачивая бедрами. Знал, что Москва смотрит, знал, как тот соскучился по родному телу. Знал и провоцировал, давил на больное. Выйдя в полупустой коридор, Думский остановился и, дождавшись, когда Московский подойдет к нему ближе, резко развернулся и прижал того к стене, нависая сверху. — Поговорить? — шепотом. — Я знаю, чего ты хочешь на самом деле, Москва. Как и всегда, как и последние пятьдесят лет, тебе нужно лишь одно. Не переживай, ты всё получишь. Шура впился в губы Миши в грубом поцелуе. Он кусал, сминал их, вылизывая. Его руки начали шарить по телу мужчины, поглаживать, сжимать, проходясь сухими ладонями по груди, скрытой под тканью футболки, по плечам, по бокам. Столица не хотела этого, он не понимал, что происходит, он со всей силы сжал губы, не давая Петербургу заходить дальше, отворачивал голову, в попытках отстраниться. — Саш, нет, не надо. Мне это не надо, я хочу поговорить, — тихо, моляще, смотря прямо в серые глаза, в которых от радужки осталась только тонкая полоска по краю. — Не ври. Ни себе, ни мне. Я на это больше не куплюсь, — Шура спустился поцелуями на открытую шею, проходясь по ней языком, оставляя засосы на коже. — Хотя, если ты действительно не хочешь, то плевать. Этого хочу я, поэтому ты будешь моим мальчиком на сегодня, Москва. — Нет, Сашенька, нет, — протест потонул в протяжном стоне, когда Думский задрал низ футболки, открывая новые участки кожи, и прошелся руками по подтянутому животу, немного царапая ноготками. Как же Миша скучал. Он никому не признается, но в этот момент он был готов заплакать от счастья. Ему так не хватало родных рук, ему не хватало ласки и тепла. И даже сейчас всё было отвратительно неправильно, Сашенька был обдолбанным непонятной дурью, злился на него, его поцелуи были наполнены скрытой обидой и агрессией, желанием забыться, ему было абсолютно неважно, кто стоит перед ним, кого он будет использовать сегодня. Но тем не менее, это был его Сашенька. В любом состоянии это был любимый человек. Миша сдался. Руки Шуры проходились по грудным мышцам, его губы скользили по шее, прикусывали венку сбоку, а сам он тяжело дышал. Московский больше не мог сопротивляться, он резко обхватил лицо любимого ладонями, приближая ближе к себе и прикоснулся к чужим губам в страстном, но нежном, аккуратном поцелуе. Он будто пытался впитать в себя Петербург, выпить целиком, слиться с ним, не оставить ничего другим. Он только его и ничей больше. Это его он ждал почти шестьсот лет и отдавать свое сокровище он не намерен. Думский издал гортанный стон, вкладываясь в поцелуй еще больше, пальцами проводя по поясу джинс Московского, дразня. Миша трепетно положил свою ладонь на затылок Романова, притягивая его, углубляя поцелуй. Второй рукой он распахнул рубашку до конца, касаясь нежной кожи, ощущая такое знакомое тело. Дорвались. Вот как можно было описать их состояние сейчас. Только если Миша своими действиями пытался передать всю тоску и нежность, то Шура действовал из холодного расчета. Ему нужна была разрядка. Срочно. И если это будет Московский, то пускай, ему не принципиально. Пуговица джинс Москвы оказалась расстегнута, как и ширинка. Думский разорвал поцелуй и, пошло проведя языком по верхней губе, опустился на корточки, стягивая одежду вниз, освобождая уже стоявший колом член. — Сашенька, не здесь, — они все еще находились в коридоре, и если Шуру это ни капли не смущало, то Миша бы хотел уединиться в более приватном месте. На это Петербург только насмешливо фыркнул, но поднялся, беря уже одевшегося обратно Мишу за руку и ведя к какой-то двери. Толкнув ее, он прошел вглубь, запуская Москву следом. Это была обычная служебная комната: маленькая, с чайником на полу, с кучей каких-то бумаг и с маленьким кожаным диваном в центре. Воздух здесь был не таким тяжелым и Миша глубоко вдохнул, наслаждаясь легкостью и отсутствием посторонних запахов. Однако, как только дверь за ним закрылась, он снова оказался крепко прижат к стене, а руки Думского вернулись туда, где закончили — на его член. Брюки вместе с нижним бельем снова были спущены, показывая возбуждение Московского в полной красе. Тонкая рука обхватила ствол, грубо поводя по нему вверх-вниз, сжимая. Шура снова оказался внизу, его лицо находилось прямо напротив члена. — Только попробуй распустить руки — хуй откушу, — парень глядел на него исподлобья. Миша не сомневался в том, что Романов свою угрозу исполнить может, поэтому убрал руки подальше, борясь с искушением запустить пальцы в кучерявые волосы. Шура пошло высунул язык и провел им по всей длине, вылизывая, оставляя мокрые дорожки. Сверху послышался глухой стон, а Петербург продолжил свою пытку. Он провел языком по головке, оттягивая крайнюю плоть, а затем погрузил её в рот, опаляя горячим дыханием. Стоны сверху стали громче, длиннее. Шура начал двигаться, резво насаживаясь на член, погружая его все глубже, помогая себе рукой, заглатывая почти до конца. Он двигался в быстром темпе до тех пор, пока член Москвы не оказался в нем полностью, а Думский не уткнулся носом ему в пах, сжимая горло, пуская по телу Миши электрические разряды удовольствия. Он сосал грязно, пошло, профессионально. Мише не хотелось думать о том, как его Северная заря приобрела эти навыки. У него и не получалось — все мысли растворялись в потоке удовольствия, в ощущении жара чужого рта, рук на крепких бедрах, причмокивающих звуках. Миша был уже близко к разрядке, ему требовалось ещё чуть-чуть, пара движений, но вдруг всё резко прекратилось. Саша отстранился под разочарованный стон Московского и поднялся на ноги, затягивая в новый поцелуй. Шура притянул Московского к себе ближе и начал отступать к дивану, одновременно расстегивая свои брюки. Дойдя до нужного места, Думский развернулся и толкнул Мишу в грудь, заставляя отступить назад и упасть на диван, развалившись. — Я не позволю тебе так быстро закончить сегодняшний вечер, — с этими словами Шура стянул с себя узкие брюки под которыми не было белья и уселся на колени Москвы, обхватывая его за плечи, прижимаясь своим членом к его. Миша опустил руки на талию Романова, а сам начал выцеловывать тонкую шею, наслаждаясь полустонами-полувздохами сидящего на нем Петербурга. Сам Думский стал покачиваться, каждым движением проезжаясь по возбужденному органу Москвы, выбивая из того сдавленные вздохи. Его руки уперлись в грудь Московского, отстраняя от себя, позволяя себе взглянуть в голубые глаза, наполненные похотью, жаром и… любовью? Нет, это не то, что нужно. Шура немного приподнялся на коленях, беря чужой член в руку и направляя его внутрь себя. — Саш, а как же… — договорить он не успел, потому что почувствовал, как узкие стеночки обволакивают ствол. Все шло легко. Даже без подготовки, без растяжки, что значило только то, что Романов занимался сексом совсем недавно и мышцы еще не успели окончательно стянуться. Мише стало больно, плохо от этого осознания, но удовольствие затмевало разум. — Не требуется, — Думский уже вставил в себя член полностью и удовлетворенно простонал от ощущения заполненности. — Да и волновать это тебя не должно. Шура начал двигаться, сразу беря быстрый темп. Он объезжал Московского, всё еще упираясь тому руками в грудь, держа снизу, не позволяя приблизиться, взять контроль. Это было его время, его наслаждение и он выжмет всё до последней капли. Думский насаживался на член, постанывая от удовольствия, слушая тяжелое дыхание Москвы под ним. Он запрокинул голову назад, отклоняясь, меняя угол проникновения так, что теперь каждый раз член проезжался по простате, доставляя удовольствие, вызывая мурашки по всему телу. Чистый кайф Вздохи, стоны, шлепки кожи о кожу, выступившая капелька пота на лице Петербурга, покрасневшее от возбуждения лицо Москвы — всё слилось в единую похабную картину. У Шуры плыло перед глазами от возбуждения и от принятых ранее стимуляторов. Было прекрасно. Он двигался быстрее и быстрее, чувствуя подступающий оргазм, ему хотелось достичь пика удовольствия. — Сделай это, — передал контроль Московскому, немного расслабляя руки, позволяя ему двигаться, давая ему свободу. Миша понял. Он положил свои руки на Сашины ягодицы, раздвигая их, ногами уперся в пол и сделал первый сильный толчок, заставляя того громко вскрикнуть. Ещё и ещё. Миша вбивался в стройное податливое тело, слушая удовлетворенные крики Романова, пытаясь достичь пика вместе. Сверху слышалось постоянное «да» и «глубже», разносилось по комнате, смешиваясь с другими звуками. — Я-я скоро… — донеслось до слуха Московского и тот ускорил темп, двигаясь быстро, глубоко. Так правильно, что спустя несколько секунд Шура выгнулся и кончил на живот Москвы с громким стоном, сразу обмякая в его руках. Миша же тоже был на пределе и, сделав еще пару глубоких толчков, достиг своего пика удовольствия, изливаясь внутрь любимого. Думский лежал на груди Москвы, пачкая свой живот и рубашку в собственном семени, он чувствовал вытекающую из него сперму Московского, пытался восстановить свое дыхание и вслушивался в чужое, такое же сбитое. Через несколько минут, когда эйфория уже полностью прошла, он отстраненно поднялся на ноги и начал одеваться. Прямо так, не вытираясь ничем. Потому что ему было плевать. — Денег не дам, и так расплатился сполна. Спасибо за оказанную услугу, ваша работа на сегодня окончена, господин Московский, — Шура, уже полностью одетый, стоял возле двери, ухмыляясь и смотря на всё еще лежащего Москву, — надеюсь, мы больше не увидимся. Оставляя Мишу одного, он вышел за пределы комнаты и направился к выходу. Ему нужна была доза срочно. Ему нужно было домой.

***

Московский тупо смотрел на закрытую дверь, обрабатывая информацию, а как только в голове прояснилось, вскочил и выбежал вслед за Романовым, натягивая брюки на ходу. Он надеялся успеть застать его. Нельзя было его упустить сейчас, просто нельзя. Но в клубе его не было. Он обежал всё помещение, спросил на баре, но так и не увидел родного лица. Ушел. Надо было спешить, пока Саша не наделал каких-нибудь глупостей. Скорее всего тот пошел к себе в квартиру. Туда Миша и направился, надеясь перехватить Петербург, надеясь успеть. Выбежав из здания клуба, Миша побежал к Сашиному дому, сбивая и так неровное дыхание еще больше, отбивая пятки о неровную дорогу. Бежал со всех ног. И когда увидел нужный подъезд, забежал туда немедля. И только возле двери в квартиру остановился. Она была открыта, почти распахнута полностью. Внутри было темно, но темный силуэт, сидящий на полу был отчетливо виден. Московский прошел внутрь, закрывая за собой дверь, осторожно приближаясь, стараясь не напугать, не спровоцировать. Подойдя чуть ближе, он увидел Сашу с вытянутой вперед рукой, перетянутой жгутом на предплечье. Над тонкими, еле заметными венами нависал шприц, зажатый в дрожащих пальцах. Сам Романов сгорбился, его глаза были крепко зажмурены, а из горла доносились еле сдерживаемые всхлипы. — Саш, стой, остановись, пожалуйста, — Миша опустился на пол, чтобы быть ближе, чтобы быть быстрее, чтобы успеть предотвратить. — Тебе это не надо. Сашенька, мы со всем справимся, я тебе помогу. Я так люблю тебя, родной. — Отвали, не смей говорить мне о любви, ты ничего о ней не знаешь, — сквозь зубы цедил Думский, не ослабляя хватки, опустив голову. — Ты ничего не знаешь обо мне, — глаза цвета грозовго неба распахнулись, смотря в лицо Москвы. — Ты не интересовался тем, как я чувствую себя последние сорок лет. Ты втаптывал мою любовь к тебе в грязь каждый ебаный год, прививая лишь страх и ненависть. Тебе было насрать, как я чувствовал себя после расстрела семьи, как я восстанавливался после Блокады — один, потому что у тебя были «важные дела». Ты плевал на мои чувства, когда бил меня на очередном допросе или когда топил в ванной за переписку с Вейно. Скажи, почему я должен тебе верить сейчас? Невозможно. Казалось невозможно чувствовать столько боли и вины одновременно, казалось нет того, что могло пошатнуть великую столицу, заставляя её ненавидеть себя, желать умереть, лишь бы это принесло любимому человеку освобождение. — Я устал, я не хочу больше тянуть это всё. Я слаб, я сломался, жалкий наркоман, топящий презрение к себе в блядстве, алкоголе и дури. Я ненавижу всё: ненавижу себя, ненавижу этот мир, ненавижу этот город, ненавижу отца, который подарил мне жизнь, но больше всех я ненавижу тебя. Того, кто сначала показал мне жизнь, а потом забрал её, оставив догнивать в одиночестве, — Шура отбросил шприц, заходясь в истерике. Ему было всё равно, что Москва сидит рядом, что видит его слабость, его ничтожность. Раньше его бы уже приложили головой об пол за такое выступление, а сейчас голубые глаза были океаном вины. — Ненавижу… — Ненавидь, презирай, проклинай, только живи, — Миша аккуратно подсел ближе и прикоснулся к плечу Романова, легко поглаживая. — Я так виноват перед тобой, моя Северная заря, так виноват. И я никогда не смогу искупить своей вины, полностью заслужить твоего прощения, но могу поклясться, что буду стараться вернуть хоть капли твоего доверия ко мне. Я так сильно тебя люблю, что не могу смотреть на то, как ты себя убиваешь. Стреляй в меня, режь, бей, пытай, только не прогоняй, умоляю тебя. Рыдания становились громче, Думский не мог остановиться, не мог удержать себя в вертикальном положении и упал в объятия Московского, утыкаясь тому в грудь. Слезы пропитывали его футболку, а руки Петербурга обхватили торс и начали слабо колотить спину. — Ненавижу, так сильно тебя ненавижу, — Шура всхлипывал, бормотал, продолжал бить Московского слабыми руками, а тот лишь осторожно поглаживал того по спине и терпел, ждал, шептал успокаивающие слова, — ненавижу, но так сильно люблю тебя. Даже после всего, что было, я не могу разлюбить тебя. Как бы я не старался. Люблю… — Ч-ш-ш, мой Парадиз, моя столица, мой любимый, дорогой, душа моя, ты для меня важнее всего, — Миша продолжал гладить тело Романова, целовал в макушку после каждого слова, а тот уже лишь цеплялся руками за футболку, пряча лицо в груди Московского, захлебываясь слезами. — Ты справишься, я со всем помогу. Никогда больше не покину тебя, я так тебя люблю. Всё будет хорошо, Сашенька, вот увидишь. Мы всё преодолеем. Сидя на полу своей квартиры, покрытый слезами, цепляющийся за ткань, объятый родными руками, прижимающийся ближе Саша Романов впервые за долгое время разрешил себе поверить. Поверить Мише.