Ночь, улица и апельсин

      Ночь, улица, фонарь, аптека, круглосуточный...       Фармацевт дремлет на складе, надеясь, что услышит дверные колокольчики, если вдруг зайдёт покупатель. Продавец в магазине лениво листает тикток, убивая время. Оба совершенно не догадываются, что происходит всего лишь через стенку от них в тёмном узком переулке, разделяющем здания и служащем свалкой.       Там между мусорными баками к грязной, жирной от чего-то и, кажется, обоссанной стене альфа в гоне прижимает омегу. А Сокджину остаётся только игнорировать жуткий смрад, пробирающийся в нос даже сквозь окутывающий аромат цитрусовых истинного, свою брезгливость, которая задушенным воплем требует уйти из отвратного места, и последними остатками разума сдерживать стоны. Потому что истинный заполняет лёгкие и отключает мозг, потому что действия альфы обжигают чувствительную кожу, потому что внутренний омега рвётся наружу, готовый целиком и полностью отдаться своему альфе...

/утро/

      Омега с кряхтением старика переворачивается на живот, утыкаясь лицом в подушку. Задний проход, мышцы ног и поясница откликаются на движение болью. События минувшей ночи одной волной восстанавливаются в памяти. Сокджин отрывается от подушки, разлепляя глаза, те зудят, будто в них песок насыпали, голова тоже обещает разломиться на части, если Джин не прекратит двигаться. Омега всё же укладывает голову на подушку и уже лёжа промаргивается, наконец видя комнату, в которой находится, видя свою комнату.       Он помнит всё ровно до того момента, как альфа коснулся его губ и тело пробило приятной дрожью, то есть практически ничего. Дальше всё как через дымку. Сам секс (безусловно самый страстный и горячий секс в его жизни, хоть и в самой омерзительной локации) вспоминается вспышками: вот мокрый поцелуй, после которого текут по подбородку и тянутся ниточкой слюни; вот обжигающий язык вырисовывает узоры на его шее, не стесняясь оставлять метки, а сильные руки сжимают талию до невозможного приятно; вот его любимое персиково-бежевое худи падает куда-то под ноги; вот его ставят на колени, и в его рот погружается налитый кровью орган, а Джин стеночками горла чувствует пульсацию; вот его поднимают на ноги и разворачивают лицом к стене, наклоняют, вынуждая на неё опереться; вот в него входят без подготовки... Сокджин не девственник, член альфы смазан слюной, а из ануса течёт не слабее, чем в течку, но с последним парнем Джин расстался два месяца назад, на прошедшую неделю назад течку, как и на ту, что была до неё, он никого не звал, а у альфы явно больше среднестатистического, поэтому прежде чем он начал получать удовольствие, по телу прокатилась жгучая волна боли, из-за которой Джин взвыл зверем, пытаясь отстраниться, а слёзы брызнули из глаз.       Со стороны, наверное, выглядело, будто омегу насилуют... Не то, чтобы это входило в его планы, но Сокджин не был против, он не отбивался, его не принуждали... Хотя, скорее всего, если бы он решил оказать сопротивление, его бы заставили. Но об этом думать не хочется совершенно. Факт остаётся фактом: Джин вчера встретил истинного и дал ему за мусорными баками, и это, черт возьми, было охуенно! А он ведь даже имени не знает...       Стоп. Не это важно, важно то, что во время всего процесса альфа вбивался в него так, будто пытался порвать на две части, будто собирался угомонить гон за один подход, будто душу вытрахивал. Но эта грубость как будто была переплетена со страстью, не переходила границ — не было жестокости и унижения, она была какой-то...естественной что ли?       Он действительно получал удовольствие и ловил звёзды перед глазами. Бабочек в животе, конечно, не чувствовал, но вот приятную заполненность ощущал в полной мере. Вот белёсая жидкость из омежьего члена брызгает на стену и пачкает грудь омеги. Тело крупно дрожит, а ноги слабеют. Последними крупицами сознания Джин улавливает утробный рык истинного и опустошенность в рефлекторно сжимающемся анусе, а дальше тьма. Кажется, он отключился.       Вообще-то Джин фанат романтики и нежного секса, чтоб лепестки цветов, совместная ванна с пенной, бокал с чем-нибудь игристым, постепенно теряющие невинность ласки, долгая прелюдия и неторопливый темп с размашистыми толчками, любовно-зефирным шёпотом на ушко, ленивыми поцелуями в конце и чтоб уснуть в тёплых объятиях. Было бы странно, если бы во вчерашнем ему понравилось хоть что-то, а то, что ему понравилось всё, что он помнит, сейчас кажется бредом, хоть и является чистейшей правдой. Поразительная сила истинности.       Сейчас Сокджин не был морально или физически готов оторвать свою тушку от кровати, ему нравилось прокручивать "встречу" с истинным в голове, но естественная нужда давила изнутри и грозилась вырваться наружу, вынуждая всё же встать. Скинув одеяло и встав на ноги, он заскулил в голос, еле удерживая себя, чтоб не лечь обратно. Болело, щипало, зудело, ныло, жглось и просто напоминало о своём существовании всё, абсолютно всё тело, даже те его части, которые вообще-то не должны бы. Частично, но помня, через что вчера прошли его джинсы, не глядя, скидывает всю одежду тут же на пол, из шкафа вытягивает чистое полотенце и пижаму, решая не затягивать и с душем.       Зайдя в ванную, первым делом смотрит в зеркало. Сначала взгляд примагничивает шея, несколько чётких отпечатков зубов на ней, с тыльной её стороны он не видит, но чувствует ещё один. Самый болючий, самый крупный, являющийся временной меткой. На опухшем из-за слёз лице след от подушки. Грязные волосы похожи на птичье гнездо, которым кто-то поиграл в футбол. На предплечьях синяки от пальцев, на рёбрах царапины. Сокджин опускает взгляд вниз, потому что обзор зеркала над раковиной ограничен. Хорошо, что он разделся заранее. Если его колени в таком состоянии, то джинсы смело можно бросать в мусоку. На животе его собственная присохшая сперма.       Он очнулся в аптеке. Его расчудесный истинный вдоволь трахнул его безвольную тушку, а после одел и скинул миссию по приведению омеги в чувства на фармацевта. Неизвестно сколько времени и подходов потребовалось альфе, прежде чем он насытился. Сокджин опирается на раковину и заводит вторую руку за спину, скользя между половинок. Его задница грязная, и речь идёт не только и не столько о чужом семени, но и реальной грязи, отходах, которые высыпались из баков, смеси чьей-то мочи и дорожной пыли. Ведь в отключке Джин физических не мог покорно стоять раком, альфе по-любому пришлось бы его уложить на спину или на живот, чтоб продолжить. И судя по всему, он выбрал первое. Игнорируя омерзение и брезгливость, омега проталкивает пальцы внутрь, входят они до ужаса легко. В нем сперма неизвестного альфы, истинного, и у них точно была сцепка, потому что никак иначе альфа не смог бы остановить себя посреди гона. Осознание так лихо бьёт в голову, что у Джина перехватывает дыхание.       Сокджин тихонько скулит, оперевшись на раковину уже двумя руками, чтоб не потерять сознание снова, ноги вот-вот подкосятся. Слёзы накатывают, застилая зрение и мешая настраивать воду под душем. Нет нужды делать тест или строить ложные надежды. От сцепки с истинным не залетит только беременный. Мать-природа хочет, чтобы её дети размножались активнее, поэтому истинность встречается всё чаще, давно уже не ценится и не является редкостью, зато приносит плоды, некоторые даже успевают познакомиться с несколькими предназначенными за жизнь.       Прямо сейчас в Джине зарождается новый человечек, и этот процесс запрещено прерывать законом. Он и сам результат подобной случайной встречи. Папа потёк вне цикла, когда истинный прижался к нему в автобусе. Было уже достаточно поздно, людей почти не было, им по такому поводу освободили заднюю пару сидений. На своей остановке папа вышел, уже выбирая Сокджину имя. Отец, которого Джин никогда не видел, сразил папу знойным ароматом лимона, его же истинный, чьё лицо он так же не смог рассмотреть, одурительно пах сладчайшим апельсином. Любовь к цитрусам — у них семейное. По иронии именно из-за апельсинового сока Сокджин и вылез в ночи на улицу, а теперь вымывает последствия из задницы.       После скрупулёзного мытья Сокджин позвонил папе, истерично со слезами и соплями сообщил, что случилось. Он пообещал всё бросить и приехать, строго потребовал, чтобы Джин не пил никаких успокоительных, серьёзнее зелёного чая, чтоб случайно не навредить себе и ребёнку. Папа так легко воспринял его беременность, как что-то безобидное, но должное и неизбежное, как выпускной, как первая течка.       Течек в ближайшее время Сокджину можно теперь не ждать, хоть какой-то плюс. С губ слетает смешок, он ставит чашку с чаем на стол, задирает пижаму и касается ещё совершенно плоского живота. Где-то там его крошечный малыш, а где-то на улице, наверняка в этом районе, альфа и отец его ребёнка всё ещё борется с гоном, возможно оплодотворяет ещё одного омегу. Эти мысли Сокджина возбуждают, а временная метка вспыхивает на шее. Она сейчас как маячок для альфы, благодаря ней он может найти помеченного омегу, почувствовать, где он находится, если захочет, хотя учитывая, что он скинул ответственность за его тушку на аптекаря, маловероятно. И даже если решит найти, не факт, что они будут жить долго и счастливо. Папу отец нашёл на следующий же день, но только чтобы сказать и показать, что он взрослый человек (старше на семнадцать лет), у него уже есть семья, и омега с ребёнком на стороне ему не нужен.       Даже если так, ничего страшного, он воспитает малыша сам, папа точно поможет, и всё у них будет хорошо.