Алюминиевые огурцы

Небольшая однушка на отшибе города достается Вове в наследство от бабушки. Они с родителями после похорон приходят туда совсем редко. Так, пару раз за год - вспомнить. Уборкой в первые месяцы занимается нанятая для этого домработница. Цветы живут благодаря радушной тете Лене – соседке слева. Кошку Снежинку мама поначалу забирает домой. У десятилетнего Маратика начинается аллергия, он безостановочно чихает и говорит, что это всё на самом деле из-за Вовы и его новых духов. Его даже везут в больницу – он трёт глаза настолько сильно, что один из них опухает и начинает безостановочно слезиться. Снежинка оказывается в деревне у дальних родственников, туда же жалостливо просится братец с супрастином наперевес, кошку безумно любивший. Квартирка пустует. Вова спокойно живет, учится на отлично, выпускается из одиннадцатого и понятия не имеет, что делать дальше. Папа настойчиво просит пойти в мед – он идёт в мед. Ему, в целом, всё равно, куда идти. А так, может, отношения с отцом наладятся хоть немного. Почему бы и не попробовать, с его-то баллами? Дальше - как пойдёт. Переезжать пока что не спешит – ему ближе добираться до корпуса из родного дома, чем ехать с окраины. Проходит ещё несколько лет, и Вова отчётливо понимает – не пошло. Отчисляется со второго курса. И отец выгоняет его из дома. Может быть, он уходит сам. Как именно это происходит, Вова не запоминает, да ему и не особо важно. Отец в тот день вспоминает, что они, между прочим, семья интеллигентов. Поэтому, слово за слово, и за дверь его выставляют без особых оров – просто протягивают сумку с вещами и всучивают, почему-то, пачку соды. Где-то в глубине души Вова ждёт чего-то эффектного, вроде « Ты мне больше не сын» или «Я тебя породил, я тебя и убью». Вове нравится иногда быть драматичным. Но вот он, вот пачка соды у него под мышкой и выражение полного ахуя на лице Диляры, слушающей его пересказ произошедшего по видеозвонку. - Ну выгнал и выгнал, с кем не бывает. – говорит Вова ей, и Марат, сидящий рядом, крутит пальцем у виска. – С голода не помру, жильё есть. Так что не боись. Может, именно здесь он понимает, что очень устал. Валера по старой дружбе предлагает перекантоваться у него, вместо того чтобы драить бабушкину квартиру от пыли и тараканов. Ни того, ни другого там отродясь не водилось, и вряд ли могло появиться, раз уж уборку они проводили ежемесячно, но предложение пожить у кого-то и не сдохнуть от внезапно появившейся тоски звучит слишком заманчиво. - Я заебался. – говорит Вова, пока они сидят на задрызганной детской площадке и щелкают семечки. Ничего не пьют – они со вчерашнего утра вместе бросают, стараясь не вспоминать первопричину такого решения. Никогда. Они даже поклялись на мизинцах – до того дошло. Трезвость творит чудеса. (Пьянство творит историю, но это ни капли им не помогает). - Да, братух. – сплевывает Турбо, и кожурки летят в зеленеющую траву. – Пиздец. Вова соглашается, стараясь целиком отдаться своей небольшой жизненной трагедии: - Он даже не дал мне забрать моё пианино, ты представляешь? Нахуя оно ему теперь, если в семье играть только я умею? Он не находит ничего лучше, чем сбежать в армию от невесёлых дум «А что мне делать дальше» и навязчивых мыслей при взгляде на проезжающие мимо машины «Ах, вот бы они меня-». У него нет других вариантов развития событий в голове, да и выбора особого тоже нет. Ни с кем он своё решение не обсуждает, планируя просто поставить перед фактом. Ранним майским утром он собирает свои вещи, разбросанные по квартире Валеры, смотрит на хозяина, мерно храпящего на диване, и молча уходит. По крайней мере, планирует тихо уйти, но Вова, опять же, любит иногда быть драматичным. Поэтому он разворачивается на лестничной клетке, поднимается на пятый этаж и распахивает дверь – та бьётся о стоящее при входе зеркало, и вместо Валеры просыпается его домашний попуг. - Я ухожу. – констатирует он трущему заспанные глаза Турбо. – И больше не вернусь. - Ты больной, Вов? – он широко зевает, потягивается и пропускает пальцы сквозь свои отросшие кудри, обводя его озадаченным взглядом. - Нахуя побрился? И без того страшный был… - Хорошая прическа. – Вова обиженно проходит рукой по шершавой голове. - Получше твоих зарослей будет. И вообще, я попрощаться пришёл. - Попрощался? - Валера после пробуждения как всегда доброжелателен, и похоже, пропажа пачки с сигаретами, в поисках которой он озирается вокруг себя, волнует его куда больше ухода Вовы. – Поздравляю, в таком случае. А теперь, будь добр, дай людям поспать. Ладно. Ладно. Вова не знает, чего именно он ждал от полусонного двадцатилетнего полу-гопника в одних трусах в пять утра в ответ на своё объявление, но теперь он решает отрастить усы - для баланса вселенной. Пишет Диляре, Маратику и Наташке, чтобы не теряли. Садится на поезд. Выпадает из светской жизни на год, за который успевает накачаться, сбрить усы, снова их отрастить, чуть не потерять пальцы левой руки, найти хорошего дружбана Зиму, заработать себе недостаток гемоглобина, выучить половину «Облака» Маяковского, забыть, научиться чистить картошку за пару секунд и спать под мостом и так и не понять, что собирается делать со своей жизнью дальше. На вокзале через год его встречает Турбо, за это время ничуть не изменившийся. Предлагает снова пожить у него. Вова отказывает, сам не зная, почему. Маленькая и светлая – прямо как его бабушка – такой его встречает квартирка на окраине. Колокольчик звенит у него над головой. Пахнет ладаном. Он привозит с собой скудные пожитки, несколько книжек и кусок хозяйственного мыла. Решает, что имеет право немного ото всех отдохнуть и стать хотя бы на месяц отшельником, запершись в четырёх стенах. Затворничество и отстранение от мира сего длится недолго. Первым к нему приходит Маратик. О визите своем он предупреждает всего за час до, а поэтому Вова к тому времени, как братец звонит в домофон, успевает только наскоро вымыть скопившуюся за неделю в раковине посуду, смести мусор в одну незаметную кучу и выставить на балкон кастрюлю с протухшим супом. Сил на то, чтобы отмыть эту субстанцию, у него пока что нет. В глубине души Вова надеется, что в один день жижа внутри кастрюли наконец мутирует и обретёт разум. Он станет гордым отцом. Он назовет его Олегом. Будет петь ему Цоя на ночь, чтобы Олег проникся. На холо-одной земле. Стоит го-ород большой. Олег будет гордостью семьи, научится играть на гитаре и уйдет из дома в 18. Какой же непутевый у него сын будет, все-таки. Маратик оглядывается по сторонам, неловко мнется на пороге, затем наконец проходит внутрь и повисает на нём, стискивая рёбра. - Я думал, помрёшь там. – тычет пальцами ему в бока, и Вова как можно веселее смеётся. - С чего бы? Марат бьёт его по ногам, отбирает себе армейскую фуражку, валяющуюся на столе, и растягивается на кресле. Чихает, потому что кресло это раньше принадлежало Снежинке. Вова протягивает ему таблетки от аллергии и идёт кипятить чайник. Марат за обе щеки уминает пюре, которое Вова сварганил перед его приходом, болтает о новом аниме и даже не подозревает, какой неблагодарный племянник скоро созреет на балконе. Если Наташа, появляющаяся у него под окнами на следующий день, не доберется до балкона раньше и не выбросит его роднульку. Не то чтобы он сильно расстроится (может, немного поплачет ночью, из-за того, что не сможет никому спеть про алюминиевые огурцы). Марат остаётся до вечера, рассказывая о том - о сём. Убеждается, видимо, что Вова умирать пока не планирует. С чего у него такие мысли, Вова не знает, но братец говорит: - Если соберешься повеситься, перепиши квартиру на меня. - Не дождёшься. – Вова злорадничает, и думает, что вряд ли отец разрешит Марату жить там, где померло разочарование их семьи. Может, его призрак всё ещё будет болтаться в квартирке по ночам, шипя о бессмысленности бытия и листая ленты соцсетей. Это не будет особо отличаться от того, чем Вова занимается сейчас, конечно. Разве мусора в доме станет поменьше. Из всех новостей его особо радует то, что пианино не стоит бесхозным антиквариатом. Маратик говорит, что под Новый год он благородно отбивает у хулиганов и полицейской-педофилки милого мальчика Андрюшу. Который, к счастливому совпадению, оказывается ещё и учеником Вовиной родной музыкалки. Марат гордо демонстрирует ему видео, на котором Андрюша с несчастным лицом играет песни Стрыкало у них на пианино. Вова думает, что не всё в этой жизни потеряно. - Ну, пока тогда. - Марат застегивает свою ветровку, собираясь домой. Вова наблюдает за ним, скрестив руки на груди и облокотившись на стену рядом с вешалкой. Так он выглядит круче. Так он не боится, что внезапно потемнеет в глазах. (В. А. на его вещах это не Вова Адидас. В. А. - это Внимание, Анемия.) - Давай. Маме привет. - Ага. - Марат все еще мнется на пороге, не решаясь уйти. - Что насчет...? Ну, ты знаешь. - Пусть приходит, если хочет. - Вова говорит это легко пожимая плечами. Раньше он бы посопротивлялся для приличия. Но в последнее время ему действительно все равно. - Я же не запрещаю. - Папа хотел, чтобы ты пришёл домой. Ну, типа он сожалеет о содеянном и всё такое. - Маратик ковыряет ткань на ветровке, мямля себе под нос, не решаясь посмотреть на Вову. – Обратно в уник обещал устроить. Вова выдыхает смешок , приподнимая уголки губ. - Пусть приходит, если хочет. – повторяется. Сказать ему, в общем-то больше нечего. Может, отправить телеграмму? Дорогой папа, ты балбес. Тчк. - Лады. Дверь за Маратом закрывается. Вова заказывает пиццу и начинает петь про крепкий утренний чай и крепкий утренний лёд. С таким понятием как "время" отношения Вова прекращает сразу после приезда. Наступает май, и из четко расписанной по минутам, часам, дням и месяцам армейской жизни у него остаётся только нескончаемое, тянущееся липкой ириской на зубах нечто из бесконечного сна с перерывами на ютуб. Он кое-как ориентируется во времени суток благодаря ТВ соседки сверху и Малышевой, вещающей о здоровье каждое утро, и поющими как по расписанию за окном алкашами где-то под вечер. Иногда Вова подпевает – музыкальное образование не пропьёшь. Дни же недели не ускользают из его вида только благодаря визитам Наташи. Бывшая одногруппница, грозившаяся вкачать ему воздух в вены, если он отчислится, выбивает из Марата дубликат ключей и начинает следить за тем, чтобы Вова не скис от тоски. Раз в неделю бесцеремонно распахивается дверь, впуская свежий подъездный воздух вперемешку с запахом перемен, и он понимает - наступило воскресенье. У Наташи сегодня выходной и от учёбы, и от работы. Когда-нибудь он поменяет замки в квартире или отберет у неё ключи. Когда-нибудь у него накопится достаточно сил. Но вот только это будет абсолютно точно не сегодня. Наташа, к его величайшему сожалению, обычно не останавливается на простом проникновении в Вовино личное пространство. Она полностью заполняет его собой, не оставляя ему самому и сантиметра свободы. Открываются плотные шторы, он за секунду понимает всю философию вампирства и шипит, чувствуя, как куски кожи рассыпаются песчинками речного песка от попадания на него солнечного света. - Мама, я не хочу умирать... - Вова пытается за ползти под пуховое одеяло, натягивать его себе на голову, но ничего не выходит. - Да что ты. - Наташа стаскивает Вовино одеяло с дивана, и Вову тоже с дивана стаскивает. Он плюхается на ковер, как рыба на сушу. Только что ртом беспомощно не хлопает - боится наглотаться ковровой пыли. - Ладно, хочу. - несколько пылинок все же попадает ему в глаза, и они начинают жутко слезится. - Убей меня прямо здесь. - Скажи мне, сколько дней ты не мылся, и я скажу, насколько противно будет патологоанатомам возиться с твоим телом. - Три... - Врешь. Наташа перебивает его, а значит теперь он обижен и не расскажет ей, что три – это количество минут, в течении которых тянется никотиновая ломка. Это Вова узнаёт из шортсов, как и то, что: - Том Холланд на самом деле встречается с Джейком Джилленхолом. А не мылся он с прошлой пятницы. Но это ей знать не обязательно. Вряд ли ей интересно хоть что-то из того, о чем Вова рассказывает. Он переворачивается на спину, а Наташи уже нет в комнате - зато тарелки звонко бьются друг об друга на кухне, шумит вода и закипает чайник. - Ты съел суп, который я оставляла в прошлый раз? - Его зовут Афанасий, он теперь живёт вместе с Олегом. - Я выброшу все твои сигареты. Тебе, видимо, нельзя курить на пустой желудок. Вова, между прочим, бросает курить практически сразу после возвращения из армии. Не из-за смены мировоззрения или решения наладить свою жизнь и позаботиться о здоровье, вовсе нет. Кому это здоровье сдалось? Вова бросает курить, потому что чтобы дойти до магазина ему требуется, во-первых, встать с дивана - это еще терпимо, здесь он держится, во-вторых, одеться - силы медленно покидают его тело, и в-третьих, выйти на улицу - и он готов ныть от того, насколько энергозатратно это звучит. Поэтому да - курить Вова бросает через неделю после возвращения. У него попросту заканчиваются сигареты. - Я ем. - он смотрит в потолок, по которому ползет одна большая жирная муха. - Синнабоны с колой не считаются нормальной едой. - поучительно тянет Наташа, появляясь на пороге комнаты. - Ну да. - Он бы поспорил, но высокая степень благоразумия не позволяет ему этого сделать. А еще у Наташи в руках железная увесистая поварешка. Не то чтобы это имело значение, но все же. - Иди есть, я пельмени тебе притащила. - Мне лень. - Считаю до трёх и начинаю выкидывать в мусорку остатки чипсов. - Имей совесть, они же крабовые! - ему приходится наконец встать, потеряться в пространстве и найтись, осоловело смаргивая темноту, и похромать на кухню. Крабовые чипсы, пусть и двухнедельные, сами себя не спасут. На Наташе и Маратике визиты к нему не заканчиваются. Иногда странная соседка сбоку по старой странной памяти о его бабушке заходит навестить Вову. Она стучится к нему ни свет ни заря, и в такие моменты ему хочется умереть чуточку больше, чем обычно. - Добрый день, Вова. - говорит она, деловито поправляйся очки и шаркая красными тапочками по его немытым полам. - Здрасьте. - он старается не зевать слишком широко, и вместо этого то растягивает, то щурит глаза. - Я вот заболела чутка. - она сканирует взглядом квартиру, даже не стараясь хотя бы немного покашлять для приличия. - Вот, вспомнила, что у бабушки твоей таблетки свои оставляла. Достань, будь добр, аптечку. Он послушно лезет на дальнюю полку шкафа, пока соседка исследует прихожую и кухню. Ставит перед ней. - О, вот точно оно. - соседка берёт пачку Терафлю и сует себе в карман. - Помню же, что оставляла. - Хорошо. – то, что это не таблетки, а порошок, и он привёз он его в мае, как только переехал, старушке по боку. Хотя какая разница. Чем бы соседка не тешилась, главное, выпроводить бы её быстрее. И лечь спать дальше. - А еще можешь линукс достать? Я вот недавно себе купила, а там состав непонятно какой. Помню, что у бабушки твоей был. У тебя ведь зрение хорошее, Вова? Давай сравним, все равно от безделья ведь страдаешь. В детстве Вову считают одарённым ребенком, который в пять уже умеет читать и писать. Он учится на отлично все последующие одиннадцать лет, его берут на все олимпиады, и он побеждает практически везде. Он успевает и на танцы, и на рисование, и на плавание. В двадцать он сидит на кухне с соседкой, поджав под себя одно колено и борясь с сонливостью, и с умным видом изучает идентичные составы линуксов. Сказка. Папа им гордится. С июля Вова решает вспомнить студенческие годы и возвращается к репетиторству по зуму – к этому его подталкивает грозящее в скором времени разорение из-за постоянных доставок. Малышня, с которой он работал до этого, безумно счастлива, а ему теперь не придётся продавать лишнюю почку ради хлеба насущного. В один июльский вторник, который как нельзя лучше соответствует его внутреннему состоянию – дождь льёт как из ведра, но дует тёплый летний ветер - Вова решает выйти в свет: прогуляться по парку, полюбоваться местными красотами и поесть мороженого. На следующий день он слегает с простудой. Диляра бранится по телефону, сетуя на его безалаберное отношение к своему здоровью, и соглашается провести вместо него пару занятий с детьми. - Почему ты называешь ребёнка лампой? – наезжает она, пока Вова вводит её в курс дела. Он впутывается в длинные разъяснения лора этого незамысловатого прозвища, сочиняя на ходу и пытаясь доказать, что это, вообще-то, новаторская методика преподавания, которая отлично сказывается на усвоении материала и усидчивости. (На самом деле он просто не запоминает имя на первом занятии, а мальчик вроде как не против походить с весёлой кликухой.) – А почему ребёнок называет тебя Адидасом? – спрашивает она уже после занятия. Тут Вова разъясняться не спешит, ссылаясь на то, что сейчас крайне сильно болит горло и вообще, кхе-кхе, кажется, температура поднимается, я спать. Прежде чем повесить трубку и поплестись на кухню, чтобы заварить себе сотую кружку чая, он говорит: - Завтра там ещё занятие с Ералашем, ты же сможешь? Или мне перенести? - Каким ещё Ералашем?! С памятью у него и правда всё не очень. Полночь того же дня встречает Вову жутчайшим ознобом. Больше бесконечных мурашек и непрекращающегося, пробирающего до костей холода он ненавидит только соседку, забравшую у него ебучий Терафлю. Даже под двумя одеялами он ужасно мёрзнет, а чай с пятилетним мёдом, завалявшимся в недрах шкафа, к величайшему разочарованию, его не спасает. Он включает шум волн в наушниках, рассчитывая вырубиться и очнуться завтра бодрым и полным сил. Мечта несбыточная, но надеяться ему больше не на что. Вова висит между сном и душно-мёрзлой реальностью отвратительно долго, бесконечно просматривая повторяющиеся бессмысленные видения. Через час, а может все три - он не может сказать наверняка, Вова внезапно закашливается, и у него сводит челюсть. Это становится последней каплей. Он решает отвоевать себе потерянный Терафлю. Под «отвоевать» он имеет ввиду доползти до соседней квартиры (даже если его вырвет по дороге), жалостливо кряхтя попросить себе свой же порошок от температуры (ну пожалуйста) и не вырубиться на обратном пути (по желанию). - Ничего, ничего. – стучит он зубами, закутываясь в одеяло по самую макушку в надежде хотя бы немного отогреться. Опасливо отводит глаза от плиты, отговаривая себя от преждевременной спасительной согревающей кремации. – Сейчас посмотрим, как вам понравится дружеский полуночный визит, тётя Света. Он стучит в соседскую железную дверь, с каждым стуком теряя остатки сил и рассудка. Звонок, как назло, не работает. За дверью слышатся недовольные громкие шаги. - Кто? – раздаётся хриплый мужской голос, и Вова судорожно пытается вспомнить, с каких пор старушка живёт не одна. Воевать за таблетки со взрослым мужиком он сейчас не в состоянии. Кремация выглядит всё заманчивее. - Я к тёте Свете. – сипит он, терзая своё несчастное горло издаваемыми звуками. - Кому? – дверь распахивается, чуть не сбивая шатающегося Вову, и он опасливо поднимает глаза. Замирает. Залипает на длинные-длинные, точно специально накрашенные тушью и подвёрнутые чем-то ресницы, пропуская мимо ушей всё то, что говорит ему возможно недовольный, но до безумия красивый коренастый парень. Тот щёлкает пальцами перед его глазами, трясёт за плечи, и Вова бессовестно обмякает у него в руках. Говорит, особо не раздумывая: - Ты случайно не тектоническое движения в недрах Земли? - Чего? – на него смотрят, как на сумасшедшего. Но Вове в данный момент плевать - как. Главное, что смотрят. С остальным он разберётся, как только температура будет ниже хотя бы тридцати девяти. - Ты не землетрясение, спрашиваю? - Нет… - Тогда почему при взгляде на тебя у меня подкашиваются ноги? - сглатывает он, переводя взгляд с чужого смуглого лица на чуть косящие темные радужки глаз и щербинку между зубов. - А твои родители случайно не фермер и духовка? - Да. – смысл вопроса пролетает мимо него, но даже если он только что согласился на ритуальное жертвоприношение – по-е-бать. Главное, что парень начинает улыбаться и не спешит одёргивать свои руки с его плеч. - Ты должен был ответить нет. - Нет. – послушно повторяет Вова. - Тогда откуда у них такой горячий овощ? Так он знакомится с Кащеем.