Чудо рядом

Мастер Боб, хорошо выпив в трактире после работы, обожал пожаловаться. Жаловался он, как иногда казалось Гарри, на всех, кто окружал его. На жадных торговцев, на ленивых кожевников, на косоруких и наглых писарчуков, на девушек в трактирах, распускающих язычки, заигрывающих с молодцами и не спешивших, как казалось мастеру, приносить ему ещё горячие кушанья и лучшее пиво. На подмастерьев, за их лень и неповоротливость, что конечно вызывало усмешки подмастерьев, сидящих рядом с мастером. Отдельно доставалось дочери мастера. И подруг она уважает больше родителей, и смеётся слишком громко, и грустит без повода, и хозяйству уделяет мало времени, и мысли у неё какие-то чудные. — Замуж скоро выходить дурище, — вздыхал мастер, обхватив руками кружку с пивом. — Мы со старухой ей ужо десяток лет приданое собираем, побогаче чтоб, покузявее, видите ли, чтоб в грязь не ударила, значится! Заботимся о дурёхе, а она всё вздыхает и вздыхает видите ли, слезьми бывает заливается! В детстве, вишь, легше и лучшее было! В детстве, подумайте-ка! Я в её годы… Здесь мастера обычно кто-то перебивал, чаще прочих острый на язык Джон. Заметив в обычной своей насмешливой манере, что у дочери мастера наверняка сердечко болит от несчастной любви к стражнику, сыну мельника или к сыну самого богатого купца, Джон смеясь предлагал мастеру стать его зятем, раз дочка у него, если верить речам отца, прехорошенькая и ужасно несчастная. Здесь мастер обычно грозил Джону кулаком и обещал “врезать пащенку”. Все подмастерья конечно смеялись, а Джон, улыбаясь во весь свой широкий рот, интересовался, уж не по нему ли страдает дочка мастера. Гарри, обычно не дожидаясь, когда мастер кончит сердиться на языкастого парня, уходил. Ушёл он и сегодня. Почему-то Гарри понимал дочку мастера, хоть ни разу не видел её и даже имени её не знал. И понятия не имел, верно ли мастер понимает дочкины жалобы. Гарри сам иногда мечтал вернуться в детство. Не из-за сердечных ран, от которых в шуточках Джона хотела спрятаться дочка мастера Боба. Тех ран у Гарри почти не было; да, первая его возлюбленная вышла замуж за другого, но дело было давненько, и бросившую его девчонку Гарри уже успел подзабыть. Зато его до сих пор не оставляла мечта может не о чуде, но о близкой к чуду вещи. Он даже не мог ответить себе, чего же он всё-таки хочет. Одно время он до зуда в пальцах мечтал совершить подвиг, да не просто подвиг, а подвиг, достойный памяти, легенд и песен. Но войны Гарри не хотел. Как и прочих бедствий: потопов, пожаров, пропаж, банд разбойников или медведей-шатунов недалеко от их города. Но подвигов Гарри всё равно хотелось, а какие же подвиги, если всё хорошо и бед не случается? Наверное, учёные люди могли верно и его желание чуда назвать, разобрать, растолковать, по чему же тоскует Гарри, чего ему не хватает на самом деле. Но с учёными Гарри не водил знакомств. И сейчас подвигов ему наверное уже и не хотелось. Но чуда хотелось всё равно. Словно до сих пор тётушка Фиалка сказки ему рассказывала, хоть и не видел он ту тётушку с поры, как они всей семьёй уехали из Бри. Но Гарри не забыл её и её сказки, пусть он уже давно вырос. Хоть сама тётушка Фиалка и говорила, смеясь, что на её долю сказок уже не осталось. Помнил он и яблони во дворе тётушки Фиалки. Та тётушка никогда не носила яблоки с тех деревьев на базар. Не потому, что было недосуг. Те яблоки тётушка Фиалка часто отдавала детям, ходившим к ней в гости за сказками. Не они выпрашивали яблоки, она сама одаривала гостей, если хотела. А оставшиеся яблоки засушивала или варила из них варенье, этого Гарри не знал точно, но взрослые говорили, тётушка Вайолет выгоды от яблонь не ищет. А сухие яблочки и чаёк с вареньем уважает. Ох и рассказывала тётушка Фиалка всяческие сказки и истории! Дети слушали её, развесив уши, хоть и не одна она баловала малышей и ребятишек постарше сказками. Но было в голосе тётушки Фиалки, когда она вела свои рассказы, столько убеждённости, почти веры в те истории, столько проживания, что дети всегда выбирали слушать её и слушали, развесив уши. Они верили тётушке Фиалке. Даже иногда понимая, что такого быть не может, но верили всё равно. Взрослые, не все правда, думали, дети бегают к тётушке не сколько за сказками, сколько за сладкими яблочками, которыми та их исправно угощает. Может, попадались среди гостей тётушки и такие, только Гарри не за яблоками к ней ходил. Вообще детям хорошо живётся: взял доску или палку и воображай, что захочется. Хочешь — волшебником станешь в мечтах, хочешь — великим воином, хочешь — эльфийским королём, хочешь — мудрецом получишься, а то и всеми ими сразу. Если будет, кому из доски затейливый меч выстругать, совсем ребёнку хорошо станет. В детстве Гарри например знавал и деда Тома. Ничем волшебным дед не занимался, за лошадьми и пони присматривал, кормил их, чистил, в конюшнях порядок наводил. Когда работы не было, вырезал ребятам, если те просили, мечи из досок. Да не простые мечи, лишь бы ребятишки отстали, а красивые, ладные, затейливые даже, если в настроении был. Ребятишки конечно не отставали, вились вокруг деда, словно пчёлы вокруг цветов. Гарри, когда вырос и на мечи у стражей и знати посмотрел, постоянно вспоминал того деда и игрушки, им сделанные. Наверное, довелось деду Тому помахать мечом в молодости, но понял это Гарри уже взрослым, когда сам попытался стражником стать. Дед ничего никому не рассказывал, как Гарри знал, но мечи его были сделаны верно, с соблюдением баланса и прочих тонкостей, удобно для руки, даже удобнее некоторых настоящих мечей, что Гарри пришлось держать в руках. Гарри и сейчас ничего не понимал в оружейном мастерстве, но настоящим мечом он сражался, хоть мало и почти не всерьёз. Может, из-за мечей деда Тома Гарри в своё время и отправился в стражу в поисках чудес, подвигов и прочего, к чему его тянуло, едва он задумался, кем же ему стать по жизни. В гончары Гарри не хотел, в ткачи, куда его заманивала кузина, не хотелось тоже, хоть и понимал он, голодным ни в гончарах, ни в ткачах не останется. Гарри в ту пору ещё не отпускало желание чуда и сказки поблизости, только руку протяни, как он любил говорить. Иногда от того желания коснуться чуда у Гарри почти дыхание перехватывало. И ему казалось, в стражники идут и необычные, сходные с ним в поиске чуда рядом люди. Теперь Гарри и сам не знал, почему думал о стражниках, как думал. Стражу он видел, может, кого-то из стражников знал, пусть шапочно, но верить в чудо рядом Гарри тогда ещё хотел. Может, детская любовь к сказкам тётушки Фиалки так выходила. И детская память о мечах деда Тома. Из стражи Гарри скоро ушёл: хоть и понравилось ему там поначалу, чего-то Гарри не хватило. На словах-то каждый юный будущий стражник хотел подвигов, хотел защищать, оберегать, не пускать врагов на свои земли, а на деле, не на словах, не о том они мечтали. Хотелось им покоя, да не для всех, для себя, чтобы кормили сытно, одежду красивую желали, латы сияющие, чтобы девушки заглядывались, жениться хотели на завидных невестах, раз и те от стражников, по слухам, в восторгах, славили, потому что они в страже служат и ничего большего для похвал им и не нужно. Может, правдой это и не было, но скоро Гарри всё равно устал от такого и, едва не плюнув, вернулся к себе, даже не придумав причины поскладнее. Не смог и не смог. А почему не смог, уже никого не волновало. Не признаваться же, что разочаровался он не в страже, а в несоответствиях жизни стражников своим мечтаниям. Как-то Гарри не знал, где искать ожидаемые им чудеса поблизости. И тётушка Фиалка, хоть и смеясь, говорила, что чудес ей не досталось. Хоть и было это в детстве, но из памяти не выветрилось. Он не только сказки тётушки Фиалки помнил, но и её рассказы о детстве, молодости, друзьях её. О подруге, дочери ювелира, продолжившей ремесло отца. О другой подруге, вышедшей замуж по большой любви. — Оба они друг друга полюбили, — говорила тётушка Фиалка, улыбаясь. — Никто не ждал, а вот. Он уже не здесь жил тогда, после свадьбы к нему уехали, и больше я их почти не видела. А с ним, когда он в Бри гостил, мы однажды чуда искали, вот так. И… нашли наверное, — улыбка тётушки Фиалки становилась загадочной и, рассмеявшись, она протянула Гарри яблоко, которое он может и не взял, уже не осталось в памяти то яблоко. И он так и не понял, искала тётушка Фиалка и её приятель чуда или нет. Дело было совсем не в том чуде. Наверное, не в нём? В детстве Гарри тётушку Фиалку не понял, а скоро семья Гарри из Бри уехала и связь с тётушкой Фиалкой прервалась. Но мечты о чудесах у Гарри остались. Его словно звало что-то непонятное непонятно, к чему. Видимо, что-то в нём продолжало чуда ждать. Даже сейчас, когда он вроде окончательно повзрослел и прибился к сапожникам. Не потому, что тётушка Фиалка тачала обувь, а троюродный дед, у которого Гарри недолго жил, сапожничал. Не в них наверное дело было. Гарри нравилось даже. Чудес от сапожников не ждут, зато работа всегда найдётся. Гарри не утешал себя. Да, его желание чуда, сказки, пожалуй, осталось с ним, очень уж оно въелось в Гарри что ли. Но бросать обычную жизнь ради непонятного чуда уже казалось ему глупым. Стражу он уже оставлял из-за разочарования в мечте. Гарри сам не заметил, как оказался на незнакомой ещё улице. Лениво и редко перелаивались собаки. Пахло весной, уютом, ещё не просохшей после вчерашнего дождя землёй. Слабо-слабо пахло цветами. У каждого дома, что Гарри видел, росли красивые ухоженные кустарники, были разбиты клумбы, к домам частенько подступали фруктовые деревья. Деревья Гарри узнавать почему-то не захотел. Конечно, он мог вспомнить, как выглядят сливы, вишни, рябина и яблони, но не сейчас. — О чём задумался? — окликнул кого-то звонкий девичий голос. Заметив, что никто, кроме него, на улице не гулял, Гарри обернулся на голос. Лица девушки видно не было — она выглядывала из неосвещённого и полузанавешенного окна. Потому и силуэт её угадывался смутно. Наверное, захотела цветами, росшими у её дома полюбоваться. Цветов Гарри тоже не видел, их от него прятал забор вокруг дома неожиданной собеседницы. Но Гарри не сомневался, цветы там определённо росли. Не от земли же цветочно пахло. И не от девушки за окном. — О чудесах, — неожиданно честно сказал Гарри. — Которые мне не встречались. Мечтал всю жизнь о чуде рядом, да не случилось. Как быть — голову ломаю. Девушка тихо-тихо рассмеялась, словно капель весенним утром за окном зазвенела. — Старичок, — уже тише сказала она. — Всю жизнь мечтал, посмотрите-ка. Долго ли ты жил, чтоб по чудесам, которые не случились, грустить? — Тебе-то что? — грубовато ответил Гарри. Сам не зная, почему. То ли от неожиданного разговора неизвестно с кем, то ли от простого подхода к его стремлению к непривычному, необычному, которое где-то есть, но не находится. И уже наверное не сбудется в его жизни, хоть он и не старик. — Представь, что я — твоё чудо, если хочется, — в голосе собеседницы послышалась улыбка. — Разве плохо? Ты меня не знаешь и не видишь почти, да и не узнаешь уже, кто я, наверное. Представь, что я волшебница какая-нибудь иль красавица из легенд. Вот и чудо тебе будет. Гарри усмехнулся. Девушка конечно говорила искренне и от души хотела помочь ему, но такое бесхитростное предложение чудом не воспринималось. Сам Гарри конечно иногда представлял, что встреченный в трактире чудак мог, скажем, бывать в дальних землях и столкнуться в тех землях с чем-то невиданным, волшебным, чего никто не застал уже, а тот чудак смог. Но скоро ему прискучила эта нехитрая забава. Чудаки, конечно, могли и эльфийские корабли, уходящие в невиданные земли видеть, да только от Гарри те чудеса были так же далеки, как скажем великие битвы, что в песнях воспевали. — Но я могу прийти сюда днём, — сказал он, чтобы девушка поняла, насколько её предложение от чудес далеко, — и увидеть тебя, какая ты есть. Не спалишь же ты свой дом и всю улицу за ночь, чтобы я не догадался, с кем болтал вечером и в чудо поверил? Девушка снова засмеялась, чуть громче, чем раньше. — Думала, скажешь, легче представить, что я тебе во сне явилась. То есть не я, а легендарная красавица твоей мечты, а ты о пожарах, поджогах… Как-то невесело. Все и всегда ждут чего-то особенного. Чего у других не было никогда. Во всём ждут и ищут его. Вот и представь, ты попал на неизвестную улицу неведомого города… И красавицу свою встретил. Разве не чудо? — Но если приду сюда днём, я тебя увижу, — повторил Гарри. — И дом твой увижу, и улицу, но под солнечным светом. Всё увижу и узнаю. И чуду конец. — А ты не приходи, — весело предложила девушка. — Чудной. Сам для своего чуда сделать ничего не хочешь, даже такую мелочь. Вот уйдёшь ты, конечно печальный, что я не улетела от тебя на стрекозе, — и хихикнула, — и снова тосковать примешься, что чудеса исчезли, волшебства рядом нетути... Даже если завтра придёшь, всё равно не узнаешь меня. Если конечно в темноте не видишь, — и, тихо рассмеявшись, занавесила окно. Гарри хотел было сказать незнакомке, что по дому найти её легко будет, но понял, она уже не услышит его. Может, уже отошла от окна и ко сну готовится. А он даже не спросил её ни о чём, даже имя не узнал.