sole

      Джисон знает, что выглядит хорошо, но чувствует он себя еще лучше.       Да, на нем красивые шмотки, сам он в арендованном кабриолете с открытым верхом, у него трехнедельный загар отдохнувшего счастливого человека, золото в ушах, а в подстаканнике наполовину пустая пина колада, но дело не в этом.       Дело в том, что Джисон — ахуенный. Он себя таким чувствует. И виноват тут не кабриолет, пина колада или завышенные цветастые «клеши» миллиметр к миллиметру под его фигуру, от которой балдеют все — от мала до велика.       Просто Джисон чувствует себя классным. Уверенным. Сильным и красивым.       Ему улыбаются на заправках, потому что он выходит из машины, снимая солнечные очки, и первым здоровается с угрюмыми работниками, первым улыбается и облокачивается на стойку, покручивая в руках ключи. Ему улыбаются не потому что он красивый и отвалит им кучу бабла — окей, он не богач, понятно? Кабриолет не его, а золото в ушах и на запястье — это подарок на день рождения от его бывшей (никакой тоски и больных гештальтов, разошлись они на хорошей ноте, но бывшая правда делала хорошие подарки и такие же получала в ответ. здоровые отношения, ладно?).       Просто Джисон хорошо себя чувствует. И хочет, чтобы так же чувствовали себя и другие. И если он может — он приложит к этому руку.       Парень на заправке уставший и заебанный, и Джисон идет к нему, кожей ощущая, как хлопает рубашка по телу от морского бриза. Запах бензина и моря смешиваются друг с другом, и, может, кого-то от этого и блевануло бы, но Джисон сам пропах солью и солнцем, потом, который теплый и свежий, и когда он улыбается, здороваясь с работником, ему тоже улыбаются — не вышколенно-замучено, а потому что Джисон спрашивает:       — погода сегодня особенно приятная, да?       Ему заправляют бак, и он перекидывается с парнем какими-то дежурными, но важными фразами, смешками и вопросами, и когда он уезжает, этот парень с заправки поправляет потные волосы под кепкой. Джисон ведет машину одной рукой, надевает очки и надеется, что у заправщика день будет лучше, чем сегодняшнее утро, заставившее его хмуриться.       В городе шумно, жарко и душно, но среди невысоких светло-цветастых домиков эта летняя духота разбавляется порывами ветра с моря, и улицы пахнут солью, цветами в клумбах, разогретым камнем и кофе. У Джисона нет особенных планов на день, потому что отдых исчерпал уже все его фантазии, и все, что он может — и хочет — это отдаться течению этих летних дней и просто жить.       Когда ему говорили, что одному в отпуске скучно и делать нечего, ему так безбожно нассали в уши.       Да, еще несколько лет назад Джисон бы, может, и согласился. Что делать одному в номере? Вечером не к кому возвращаться. Не с кем разделить разговор за утренней яичницей. Не с кем выпить вина, некому помазать спину кремом от загара, некому пожаловаться на неудобства в отеле. Не с кем выбирать экскурсии по буклетам, ссориться из-за того, что один хочет на пляж, а второй сидеть у бассейна. Ну какой же это отдых?       Ахуенный — думает Джисон, сдавая кабриолет в центре города, попивая свою пина коладу и вышагивая по набережной под музыку из прибрежных ресторанчиков и магазинов.       Он закончил свои дела еще утром, потому что вставать в восемь и без будильника, выспавшимся и свежим — это прекрасно, это восхитительно и примерно так, как Джисон хотел бы жить всегда, но в душном, сером и буднем Сеуле у него так не получалось, потому что давили стены, давила работа и закончившиеся — пусть и по обоюдному согласию и давно — отношения. А тут — свеже-ласковый на завтрак и раскаленный добела в обед воздух, тут море в пятнадцати минутах ходьбы, тут магазинчики со всякими безделушками, кофе и вино, цветы, зелень и бескрайнее небо с парой облаков мазками по иссиня-голубому.       Тут музыка, смех, разговоры и веранды.       Джисон выбирает ту, что ближе к побережью — всю увешанную фонариками, гирляндами и флажками, и официант принимает у него заказ нерасторопно, потому что тут — на юге — люди вообще торопиться не любят, и сеульский Джисон от такого слюной бы пошел в бешенстве, потому что быстрее, блять, шевелитесь, время не резиновое, мне нужно на работу, по делам, там пробки, метро, автобусы-магазины-очереди-звонки, но сейчас у Джисона есть в запасе целый закат над морем, чернющая звездная ночь и музыка из бара.       Джисону так хорошо, если честно.       На него оборачиваются из-за соседнего столика три девчонки, перешептываются и хихикают в ладони, и Джисон потягивает вино из бокала, смотрит куда-то вдаль и гадает, подмигнуть им или не подмигнуть, и когда оборачивается — подмигивает, потому что       а почему бы и нет?       Девчонки смеются, наряженные, видно, что на отдыхе, отворачиваются и скрючиваются над столом, снова шепчась и повизгивая, и Джисон улыбается, пьет вино, чтобы не смущать их еще больше, и знает, что сейчас он чертовски хорош собой.       Не потому что он красив. А потому что он себя так чувствует.       Если так подумать — у него в жизни все замечательно. Он молод, здоров, у него есть деньги — опять же; он не долларовый миллионер, но ему всего хватает, — есть работа, которая пусть и бесит в определенных моментах до желания все бросить и остановиться, но все еще та, что заставляет его хотеть двигаться по жизни и чего-то достигать. Есть близкие, которых он любит, есть пушистое белое облако у родителей породы бишон фризе, есть друзья и маленькие радости жизни, которыми он вполне может насладиться.       Как, например, вином на прогретой солнцем веранде. Вечерним бризом с моря. Ароматом свежей еды и подсоленным ветром.       И танцем. Да. Например, танцем.       Джисон танцует с бокалом, и девчонки из-за соседнего столика совсем неподалеку все еще оборачиваются ему через плечо и улыбаются, пританцовывая и смеясь друг другу, и если Джисон — их повод сегодня порадоваться чуть больше, то он очень даже рад поделиться собой.       И с парнем, который неловко переминается в паре шагов.       Его вытурили из-за столика друзья — компания из четырех человек, и Джисон точно не знает, что сподвигло их на такой поступок, но парень мнется и кидает то на них, то на него самого смущенные взгляды, и Джисону что-то в груди наполняет и ширится, когда он протягивает ему руку и зовет к себе, улыбаясь и смеясь.       И парень улыбается в ответ.       Музыка в баре летне-попсовая, в стиле латино, и обычно Джисон такое не слушает, но сейчас все это так красиво сочетается между собой — мотив, голос, смех людей на фоне, закатные лучи, его хлопочущая на ветру рубашка и щекочущая кожу ног ткань клешей — что все встает на свои места.       Наверное, не хватало только одного? Чужой ладони в своей, пока танцуешь с бокалом в руке.       Парень хихикает, то смотрит в глаза, то опускает взгляд, и Джисону так хочется его перехватить, дать понять, что — эй, все классно, не стесняйся — что он придвигается, пригибается ниже, чтобы глаза в глаза и улыбкой передать все то, что словами не выйдет, и парень моргает, до морщинок вокруг глаз улыбается ему — и двигается.       Свободнее. Увереннее.       Он хорошо танцует, ведет бедрами, будто танцует ча-ча-ча, и весь он — с растрепанными на ветру волосами, в цветастой рубашке-поло, со смущенно-игривым прищуром и обгоревшими щеками — одно сплошное течение, в которое Джисон проваливается без какой-либо жалости.       В музыку, движения и касания кожи к коже.       Они крутят друг друга, смеются, когда путаются в руках, обнимают друг друга за плечи, и Джисон смотрит в глаза напротив — темные, карие: ну кто же знал, что, убегая от Сеула и его будней, он найдет тут, на далеких берегах, кого-то настолько похожего? — Джисону кажется, что этот момент — апофеозный в этой истории.       И ему только кажется. Потому что таких моментов становится больше с каждой минутой.       Их разговоры, прогулки вдоль моря, когда солнце уже почти зашло за кромку воды; его смех и шлепанье босых ног по размеренному волнами песку. Их истории, вспомнившиеся наобум и рассказанные наперебой — про детство, про друзей, про домашних питомцев и самый невкусный кофе в сеульской кофейне.       Все это — течение. И Джисон плывет по нему без сопротивления, потому что этот поток — теплый, разнеживающий и целебный.       Парня зовут Минхо, и вечер, проведенный с ним вдвоем, кажется Джисону чем-то сказочным и кинематографичным, потому что такое бывает только на пленке или на огромных экранах кинотеатра, но он здесь: держит руку Минхо в своей, пока они босиком, подвернув намоченные штанины идут по ночной набережной, рассказывая друг другу десятки тех историй, которые сами по себе никогда бы и не вспомнили, и Джисону в моменте даже жаль, что завтра самолет унесет его в Сеул, и эта атмосфера — тишина и доносящиеся издалека музыка, шорох волн, тепло чужой ладони, звучание нежного тембра — все это останется здесь, с Минхо, пока он не найдет еще что-то, чем сможет занять полторы недели своего отдыха.       Они расходятся почти под самое утро, стоя перед дверями того отеля, где Джисону нужно спешно собирать вещи и вызывать такси в аэропорт, и держатся за руки, в свободных ладонях лениво покачивая ненужную снятую обувь.       Может, это до странного глупо, но Джисон, несмотря на весь его аналитический склад ума, привык жить по своим чувствам, и его чувство хотело что-то оставить на прощание, поэтому лучшее — и первое — что он смог придумать — это подвеска, подаренная его бывшей. В виде солнца.       — Держи. Пусть останется подарком в память о хорошем отпуске.       И Минхо не хочет сразу ее принимать. Говорит, что это так дорого, и не стоит так тратиться, и ему нечего дать взамен, но Джисон смеется искренне, глядя ему в растерянные глаза, бросает обувь и застегивает замочек у Минхо за головой. И говорит:       — Ты можешь кое-что дать мне взамен на память.       И Джисон улетает. С чемоданом в багажном отделении, с монотонной болтовней пилота о температуре за бортом, в дорожной толстовке, которую не жалко, потому что в Сеуле всего плюс шестнадцать и дождливо.       С несколькими бутылками вина в подарок и с воспоминанием, как один парень провел с ним на двоих прекрасную ночь у берега моря, пропахшего солью, солнцем и теплым спокойствием.       С поцелуем на губах и одним входящим сообщением с нового номера.