Искусство изысканной любви

Мне пришлось немного пошуметь, чтобы издать звук похожий на случайный, но точно привлекающий его внимание. Он остановился и оглянулся в пол-оборота там, где стоял, пристально глядя на меня через плечо теми четырьмя черными дырами, где должно было быть лицо. Я отвернулась. Я была не в силах встретиться с его глазами, не тогда, когда я в точности не знала, где они. Не тогда, когда я не могла их видеть. Он колебался, его руки слегка дёрнулись и он бы снова повернулся, чтобы выйти из комнаты... Если бы я не заговорила. — Прикоснитесь ко мне. Это был не более, чем шепот, исчезнувший и затерявшийся во тьме столь же быстро, как мимолетный вздох, которого словно и не было между словами. Я ничего не услышала и поэтому осмелилась снова взглянуть на него. Он был неподвижен, словно восковая фигура, словно статуя таксидермиста. Он напомнил мне одного из тех тряпичных бутафористов, которых мы используем в сценах толпы или прочих массовках, разница была лишь в том, что его лицо словно съела театральная моль. Мне казалось, он слегка сжался, как будто кто-то прорезал в этом подвальном реквизите дыру, и песок начал понемногу высыпаться из него. Может быть, он меня не услышал, подумала я. Может быть, он сомневался в том, что услышал. Конечно, это было понятно. В камине шипел газовый огонь и все прочие тихие звуки легко терялись в воздухе, столь густом от невысказанных слов. Я снова заговорила. — Прикоснитесь ко мне. И на этот раз он увидел, как мои губы произносят слоги. Сначала он отшатнулся, сжался еще больше и его руки напряженно поднялись, словно пытаясь остановить моё дыхание, прежде чем оно достигнет его. Тёмные провалы над его впалыми щеками сузились, когда его мертвенно-бледный лоб на мгновение нахмурился от разочарования, а затем от отчаяния. Я не думаю, что он дышал. Я снова отвела взгляд, задрав нос и крепче сложив руки на коленях. Часы в холле пробили час. Наступила тишина. Но каким-то образом я знала... Я чувствовала, что он стал ближе. Я глубоко вздохнула, подобно тому, как я это делаю во время пения, плечи не шевелились, но мои ребра расширились так, что можно было в полной мере оценить тесноту одежды. Сознание вновь кричало: "Вспомни, где ты находишься!", меня охватило безысходное отчаяние и я повернулась к нему. Он придвинулся ко мне так близко, что я даже не могла видеть его лица, если только не наклоняла голову сильно назад. Я предпочла этого не делать. Его рука безвольно повисла вдоль тела, но кончики пальцев пульсировали в идеальном ритме сердцебиения, слегка приближаясь друг к другу и затем возвращаясь обратно, словно они не знали, стоит ли хвататься за то, чего нет. Я открыла рот, чтобы заговорить, но ничего не сказала. Щёки горели, а мышцы шеи напряглись, не позволяя голове инстинктивно отвернуться от него. Одна нога онемела, но я не осмелилась пошевелить ею: всё моё лицо горело с той колющей силой, которая нужна, чтобы сдержать слезы. Тут я, должно быть, моргнула, потому что внезапно, не двигаясь, его рука оказалась в воздухе прямо перед моими глазами. Его пальцы раскрылись, как лепестки мёртвых цветов под лунным светом, они тянулись ко мне, согретые чувством унижения, исходящим от моей плоти. Они тянулись ко мне с растущей скоростью оплетающего плюща, пока не коснулись моей щеки... На этот раз я не ахнула. Кончики его пальцев не были замёрзшими и липкими от холода смерти, не были восковыми, гниющими костями, которые я помнила, — нет, они были совсем не такими, какими я помнила их раньше. Его прикосновение было лёгким и сухим, как прикосновение к омертвевшему листу или веточке, которая потеряла свое цветение и дала семена. Итак, я ни разу не вздрогнула, и это напугало его. Я знаю это, потому что он снова отпрянул. Я издала еще один тихий звук. Случайно. Пришлось крепко сжать челюсти, чтобы с языка не сорвались лишние слова негодования. Но если он и заметил это напряжение, оно его не разубедило, потому что после нескольких вдохов одна его рука снова коснулась моего лица, а затем очень скоро к ней присоединилась и вторая. Остальное... Ох, остальное... Я даже не могу начать описывать это. Но теперь, мой друг, ты знаешь. Вот как я убедила его отпустить меня.