последние новости

Ваха бежит, Ваха хочет домой и никогда, никогда больше никого не видеть. Его ладони, холодные ладони, которыми он бы с силой ударил по лицу Турбо. Но он не ударил, не смог, не получилось. Его голос криком, ужасным воем разрывает вечерние улицы. Тепло. Сейчас невыносимо тепло, но ладони и пальцы у него холодные, а горло — болит. От боли. От страха и ненависти. От невыносимой гадкой живности, трясущейся в нём как какой-то паразит. Он бы выплюнул с корнем весь этот бред. Всё то отчаяние, все те слова, которые роются в нём как в каком-то улье. И ему больно, так больно, что он бы съел себя живьём, будь у него такая возможность. Он бы хотел, чтоб болью стала его жизнь, чтоб каждая часть его тела стала смертью. Он сам — гадкая смерть. Он не должен быть. Он спотыкается, падает лицом прямо в грязь и плачет, плачет, плачет. У него так сильно болит, у него такие большие остервенелые глаза. Как псина, оголодавшая, чуть что — сразу укусит и не подумает, что ей помочь хотят. И плевать на это хочется и плакать хочется. Всего хочется. Но больше всего хочется Валеру. Голос его, движения его, всего его. Чтоб его съело это желание изнутри, чтоб больше никогда он и думать не посмел о том, что с ним сейчас происходит. Ведь это больно. Так больно, что сердце, его крошечное, размером с тощую ладонь, сердце, разрывается. Ваха добегает до подъезда, и ладони трясутся и голос как будто не его. За ним кто-то бесшумно входит, но ему плевать — хочется домой. И лишь когда раздаётся щелчок, лишь когда Ваха чувствует режущую боль в спине, к нему приходит осознание — вот они, его последние минуты жизни. Он так хотел бы сделать хоть ещё что-нибудь, ради Валеры. Он бы хотел признаться ему, сказать как сильно болит сердце, когда они встречаются взглядами и как сильно хочется прижаться к нему. Чтоб было больно рёбрами, чтоб ему было можно хоть раз, последний раз увидеть Валеру перед смертью. Но тело вмиг становится таким тяжёлым и спать почему-то хочется невыносимо. Ваха ложится на холодный пол, сжимаясь подобно комку бумаги. И лишь слёзы каплями, градом, струятся по лицу. Так и не сказал. Валера уже и не помнит, когда в последний раз они с Вахитом общались нормально. Без ссор, упрёков в сторону друг друга, без криков и драк, которые вечно заканчиваются его победой. И никогда не победой Зимы. Он не помнит, когда они в последний раз видели друг друга и могли сказать что-то ласковое. Как тогда. Кажется, это было так давно — Вова всё ещё был жив, Марат не предавал улицу, Андрей был рядом. Будто та зима, та далёкая, оставшаяся печать в их сердца, зима уже больше никогда не повторится. И они больше никогда не повторяться. На дворе ещё только осень, дождливая, с рыжими листьями под ногами и криками школьников, бегущих на учёбу. Ночи сейчас длинные-длинные, а мыслить всё труднее и труднее, Валера хотел бы больше никогда не просыпаться. Он хотел бы быть рядом с Зимой и ни с кем больше. И когда он приходит во двор и слышит Лампу, внутри что-то рвётся. — Что ты сказал? — дрожащим голосом переспросил он, чувствуя, как немеют пальцы. Слова Лампы отзываются в нём эхом, когда он, спотыкаясь, бежит прочь от качалки. Прочь от этих слов «Вахита застрелили, он не выжил», прочь от слёз и крика, который он не может подавить. Он не был рядом, когда это случилось, он не был рядом, когда Ваха умирал. Он не был рядом — как он мог? Ваха, Ваха, Ваха. От одного сокращения любимого имени руки начинают дрожать. Валера падает окончательно и лишь сейчас замечает, что его крик, орущий, полный боли и отчаяния, слышится на всю улицу. — Ваха, — Турбо произносит имя, как будто его обладатель возникнет перед ним. Его ладони сжимают землю под ладонями, рыжие листья липнут к одежде. Плевать. Плевать. Плевать. Валер, а ты помнишь, какие я люблю жвачки? Помнишь, какие сигареты люблю? А цветы, помнишь? У меня никогда не было возможности сказать тебе правду. Нет. Я лгу. Возможностей было предостаточно, но даже когда я зарывался пальцами в твои непослушные кучерявые волосы, я никак не мог сказать тебе. Я люблю тебя. Валера, Лера, Турбо — всё это не ты, ты это тот парень с улицы с которым я нехотя играл в прятки. Валерка — этот тот парень, из-за которого я плакал по ночам, ведь невыносимая боль, сковывающая рёбра были от неописуемого желания стать для тебя значимым. А плакать, Валер, ты будешь орать, что моя смерть для тебя — переломный момент? Валер, а ты будешь просить Бога, чтоб всё это было ложью? Валер, а приходить ко мне на могилку будешь? Валерка? Валер, ты, наверное, и не подозреваешь, что я люблю тебя больше сигарет и алкоголя, наверное, даже не догадываешься, как сильно я хотел быть рядом. Всегда рядом. Никогда не выпускать тебя из объятий и слушать по ночам твоё сердцебиение. Валерка. Я бы отдал всё, лишь бы последним, что я увижу перед смертью, был ты. Твоё зарёванное лицо и тёплые ладони. Ты бы прижимал меня к груди и, может быть, я, наконец, смог бы услышать монотонный стук сердца. И ладони на своём лице почувствовать и крик твой услышать, и, может быть, даже слова о любви. Я ведь уверен, что всё это время ты тоже, пусть по-своему, но любил меня. А, Валер? Валера хотел лечь рядом с могилой старого друга, прижаться телом к рыхлой земле, грудью почувствовать, что под тремя метрами мокрой земли лежит Ваха. Его Ваха, его тело, тощее такое с пухлыми губами, с большими глазами. Валера поджимает губы и молча садится на скамейку перед могилкой. Ваха, наверное, хотел бы услышать последние новости.