Ай-лю-ли

Макушка к макушке — так было заведено, когда после макаронного не бог весть о чем ужина и увесистой пивной сиськи решались помечтать о чем-то более существенном — других мирах, например. Миша в речах своих куда больше говорил руками, рискуя ляпнуть не только по ковру, но и по валетику Шуре, но тому страшно не было — он спокойно закрывал глаза и видел лишь розоватую муть с оттиском неровного, в горбиках и провалах потолка. Плешивым ковром издевкой кололо затылок и босые ноги; то ли с самих небес, то ли со старой тумбочки хрустело и потрескивало виниловым блинчиком. — Вот бы блина какого, — зевнул Миша с руками врастопырку. — Для блина нужны яйца. А нам наших еще жаль пока…надеюсь, — открыл один глаз Шура, да так же и закрыл — не стоил этот виток беседы полного сознания. Миша расхехекался и щедро почесал пятку об ковёр. Сегодня он к Шуре тянулся без малого часа два, ноги устали. Пока шел, то глядел без интереса в чужие, абы чем завешенные-заложенные окна — когда желтушные, как в старых фильмах, когда белые, будто в морозильне с мясом; старался увязнуть, утонуть в худоватой куртке, но бесполезно — все равно что заблудиться на мосту. Дома у Шуры пусть и не сыто, но хотя бы кое-как тепло, музыка бухтит…сам Шура есть с глупыми ответами на мудрые вопросы. И с кухонной раковины речкой несет, как будто квартира эта — не подвальная комнатка у черта на карачках, которую и крысаку бы снимать было стыдновато, а тихая, ни людьми, ни зверьем не тронутая заводь водяного. — Пошли Козорик, Драда и Бакунян, значит…– Миша подбирал долговато, — Пошли за ягодами, а нашли…трех наркомовцев. На пне растущих. — Наркомовцев, — хмыкнул Шура, — И они спорят друг с другом как твари последние. В этой игре не было верных или неверных вариантов — противоречило бы самой её сути — но особенно удачные витки истории негласно отмечались игроками через резкие хрюки. Шура рассчитывал на похожий звучок и сейчас, но со стороны макушки реакция была умеренной. Миша задумался о чем-то своем. Наконец, он чпокнул губами. — Ты никогда вот не думал… — Не-а, — Шура вперил глаза в потолок. — Да ну погоди ты, блин, Шур. Дай сказать. Никогда вот не думал, как бы здорово было, чтобы у некоторых людей было одно сознание на двоих? Чтобы если кто-то далеко, то видеть его глазами, слышать там…ушами. Ну ты понял? Включаться иногда, как телеком. Нечасто. Иногда там. — Не думал, знаешь. Сейчас подумал — и страх по коленям пополз. — Почему это? — в мишином голосе зазвенела обида за поруганную идею. — Это очень сильно надо людям не доверять, чтобы хотеть смотреть чьими-то глазами и что-то там проверять. — Так нееееет, — Миша глубоко выдохнул, — Почему проверять? Не проверять, а ну…просто смотреть одними глазами. Понимать как видит другой кто-то. Шура молча, без выражения вглядывался в заляпанный потолок. Мишино желание видеть как смотрит кто-то другой в том или ином виде проступало как заливы на штукатурке каждый раз, когда задерживались письма от Андрея из армейки. Миша в такие дни, когда не зависал в местах, Шуре недоступных, беспокойным котом слонялся из угла в угол и теми же углами разводил философию — а как бы это сделать так, что если нужен кто-то, то чтоб этот кто-то и в нем самом нуждался так же сильно. Будто Шура знает ответ. Он неторопливо поднялся, навис тенью над Мишей — лицом наоборот. — Ты, Гаврила, все хочешь, чтобы люди с тобой были сросшимися. А к чему? Можно ведь по-разному любить, много есть способов. — Да причём тут вообще любить, — буркнул Миша, стараясь припрятать глаза, — Не про это же говорим. — При том что смотреть одними глазами хочешь с тем, кого любишь. Но не обязательно, если любишь, смотреть с ним одними глазами. Я вот тебя люблю, например — но если ты меня в свой мир пускать вдруг не будешь, то меньше любить не стану. И если кто-то в твой мир влез, то… Миша внимательно глядел на него, чуть приоткрыв рот. В темных глазах утонули все тени комнатки. — Сейчас я кое-что сделаю, — заговорил Шура, немного подумав, — А потом объясню. Но ты не вздумай руками махать и бубнеть, покуда я не объясню, ладно? Договорились? — Ну? — слишком тихо для непонимающего ответил Миша. Шура, промедлив лишь секунду, наклонился и коснулся мишиных губ. Поцелуй наоборот. Как и все с ними обоими. Миша резко задышал, то ли разозленный, то ли испуганный, но Шуру не отталкивал, пока тот все пытался понять, чьё сердчишко колотится бойчее. Хотелось бы Шуре, чтобы влажные мягкие губы жажду унимали, а не усугубляли, тепло дыхания согревало, а не обжигало, но в пьяной голове хороводами плясали мысли одна другой горше. Не могут никак люди принадлежать друг другу. Мыслями с одними, сердцем с другими, телом с третьими… — Видишь, я тебя поцеловал, — оторвавшись не без труда завел Шура, глядя куда-то мимо Миши в ковровый ромб с двумя ткаными червями по обе стороны узора, — И ничего при этом не ощутил, потому что люблю тебя — но иначе. Знаю, что вы с Андреем в одну сторону смотрите — ну так и мы с тобой в одну сторону смотрим, только по-другому. И это не значит, что мы с тобой меньше друзья или вы с Андреем меньше друзья. И не будет значить, если Андрей себе других друзей в армейке заведёт, понимаешь? На этих словах растерянность на мишином лице сменилась глухим раздражением. — Это ты мне предлагаешь Андрея засосать, потому что он никак не может макет для обложки перерисовать и отправить? Чёт ты это, Балу, совсем уже там, — громко фыркнул он, закрывая глаза, видимо, не желая больше глядеть в чужие. — О нет, друг мой сердечный, этого я тебе точно не предлагаю, — криво ухмыльнулся Шура, возвращаясь в исходную позицию. Макушка к макушке. Никогда дальше. Никогда ближе. — Споры наркомовцев породили новых наркомовцев, — выдохнул Миша после недолгого молчания, — Теперь твоё.