Шрамы.

      Никита сидел рядом с Артёмом. Они часто занимались подобным — просто сидели друг с другом, пока Ануфриев что-нибудь не скажет. В этот раз блондин рыскал у себя в куртке, и спустя несколько минут он достал оттуда миниатюрный карманный ножик. Никита взглянул на него, не зная, как реагировать.       Артём перевёл взгляд с ножа на Никиту:       — Снимай своё чёртово худи, — произнёс он, и Никита последовал приказу, стягивая с себя толстовку и отбрасывая её в сторону.       После того как Никита это сделал, Артём схватил его запястье, дёрнул ближе к себе и мягко прислонил лезвие к коже, оставляя на ней небольшой порез. Рана не была глубокой, однако Артём всё равно нашёл для себя нечто забавляющее в том, что брюнет тихо проскулил от боли.       Они оба были отбросами общества. Ануфриеву нравилось доставлять Лыткину боль, вся его ненависть отражалась на других, но правда ли Артём презирал Никиту? Может быть, это и не имело значения, ведь Лыткин был так привязан к нему, так любил его, Артём был единственным человеком, который оставался с Никитой.       Артём оставил ещё несколько порезов, каждый раз всё глубже проталкивая лезвие под кожу. Постепенно его пробило на смех, в то время как глаза Лыткина начали слезиться от унижения и боли. Никита никогда не давал своего разрешения на эти издевательства, которые он был вынужден терпеть рядом со своим другом, но его и не спрашивали; однако он старался сохранять спокойствие, потому что расстаривать Ануфриева не хотелось. Артёма и в целом нельзя было назвать хорошим человеком, однако злить его, особенно в такой ситуации, стало бы билетом в один конец до одинокой могилы.       Он продолжал оставлять порезы на руке Никиты, наслаждаясь и пожирая взглядом алую жидкость, струящуюся из других ран на бледном дрожащем запястье. Ануфриев лениво поднял взгляд на Лыткина, ухмыльнувшись:       — Заткнись! Хватит ныть. Да ладно, разве тебе не нравится, Никита? Я делаю это только для тебя.       Несколько крохотных капель слёз протекли по щекам Никиты пока он морщился от боли, отчаянно пытаясь сдержать застывший в горле крик. Появилось неимоверное желание убежать, спрятаться подальше, однако единственное, что он мог сделать, это слегка отстраниться, когда Артём пододвинулся ближе и коснулся его лица тёплой ладонью. Лыткин поднял нервный взгляд, смаргивая неприятную влагу с ресниц и глаз.       От слов Артёма у Никиты свело желудок, а при близком физическом контакте на щеках выступил румянец. Несмотря на эти постоянные унижения и сильные внутренние обиды, Никита не мог заставить себя сбежать. И дело было не только в том, что кроме Ануфриева у него никого и не было, а в том, что жизнь без него казалась невозможной.       Несмотря ни на что, Никита во что бы то ни стало желал остаться с Артёмом, но каждый раз боялся следующего шага, действия, раны. Что, если Ануфриев собирается углубить порезы? Собирается заставить его страдать, а затем бросить? Никита больше не мог думать об этом.       Лыткин попытался проглотить свой страх и сохранить нейтральное выражение лица, когда Артём наклонился вперёд. И всё же, когда он провёл пальцем по подбородку, щёки Никиты не могли не всполыхнуть ещё больше, а он сам — резко ахнуть.       Никита знал, что для Артёма это всё лишь игры, а не забота, но даже в этом случае Лыткин чувствовал захлестнувшую бурю эмоций внутри. Ноги ослабли, а Артём всё равно пододвинулся ближе, всё ещё кровожадно скаля зубы.       Внезапный, короткий, и почти невинный поцелуй от Артёма лёг на губы Никиты, а на запястье начал появляться новый порез. Отстранившись, Ануфриев, довольный своей работой, снова взглянул на покрытое кровью запястье, после чего он вдруг наклонился и начал вылизывать самые неглубокие порезы. Касаться языком глубоких ран не хотелось — для Артёма такая перспектива казалась противной.       Когда Артём отстранился от Никиты, увидев, что тот начинает плакать и чуть не впадает в истерику, он мягко положил руку на щёку, а затем начал её ласкать нежными движениями тонких длинных пальцев. Ануфриев не был тем человеком, к которому можно было бы обратиться за утешением, но Лыткину с этим повезло — Ануфриев был единственным человеком, которого он любил, и знал, что мог доверить ему любые свои потаённые мысли.       Через несколько минут, пока они оба сидели в неловкой тишине, Артём провёл пальцем по порезам, оставленным на Лыткине, до сих пор не отстраняясь от него.       Затем Артём отвернулся, чтобы достать из валяющегося рядом рюкзака бинты и антибактериальное средство, чтобы помочь любимому другу; затем нанёс спирт на раны, и через пару мгновений — осторожно начал бинтовать руку Никиты.       — Никит, прости. Пожалуйста, не плачь, я не хотел тебя обидеть, — нарочито нежным голос едва слышно прошептал Артём, заканчивая перевязывать порезы, а затем вернулся к ласкам покрасневших щёк Никиты, — Мне очень жаль, Никита, — невнятно, но так заботливо бормотал он, пока Никита не прервал его поцелуем в губы.       Поцелуй был грубым и неопытным, поскольку они оба на самом деле не знали, как правильно целоваться, а «учебниками» им служили фильмы и прочие сомнительные медиа.       После того, как Никита мягко оборвал поцелуй, а затем наклонился, чтобы снова почувствовать губы Артёма на своих, в его голове промелькнула мысль, что он мог быть похож на педика или что-то в этом роде, но на самом деле он просто проявлял привязанность к Ануфриеву. Артём отвечал на поцелуи, словно совсем не стеснялся этой неловкой и грязной взаимности.       Благодаря этому Никита чувствовал себя любимым. Он обожал те редкие дни, когда Артём действительно заботился о нём из искренних побуждений, а не по-засрански издевался над ним во имя своих садистских склонностей.       Лыткин обнял Ануфриева, прильнув к нему своим телом. Хоть Артём и вёл себя так, будто ненавидел его, он знал, что это неправда, поскольку они оба были единственными людьми для себя, которые оставались рядом. Парни сидели молча, наслаждаясь обществом друг друга и звонкой тишины.       Через несколько недель Никита подошёл к Артёму, чтобы тот помог ему снять уже раздражающие бинты, поскольку он не хотел этого делать сам и почти не знал, как правильно снять их, а так же для Никиты это был ещё один повод пообщаться с милым другом.