Голод Царя

      Сказку услышать хочешь?       Нет. Расскажу тебе не сказку, но поведаю старую историю. Все уж и позабыли, как она начиналась.       Но я помню.       Многие лета назад земли наши процветали. Луга зелеными были, поутру самоцветами сверкали. Рожь колосилась, а хлеба было столько, что с десяток деревень кормились им с одного только поля. Небо было чистым, как утренняя росса, и голубым, как поле льняное. Ветер добрым был, вплетался мягко в волосы, как девицы влетали в них цветные ленты, с детишками играл, помогал мужикам да бабам в поле работать. А солнце светило так высоко, так жарко, что согревало своими лучами земли плодородные, людей и животину всякую.       И правил в те лета мудрейший на свете Царь. Ездили к нему и из-за морей, и из земель чужих, но свой народ он почитал пуще других. Правил строго, но справедливо. В тяжелые года всякого прокормить мог, а в светлые лились реки медовые, да цвели цветы сахарные. Но коль разгневает его кто, так не сыскать тому спасенья. Получит тот свое, что заслужил, да такое, что более не умыслит ничего худого, да праведником жить станет.       Но случилась горе в зиму лютую. Слаб стал Царь. Ни есть, ни пить не по силе ему стало, да так и помер в постели своей.       Тяжелым лето было. Ни рожь не колосилась, ни хлеба не взошли. Небо замутнело, серым стало, как глаз утопленника. Ветер озлобился, стал волком рыскать по землям пустеющим, а потом и вовсе края эти покинул.       Тогда и явился муж безвестный: высок он был да строен, волосы светлыми были, как пшеница, а глаза под стать небу казались. Начал он народ зазывать речами сладкими, да весть рассылать о том, что сделаются поля зеленее прежнего, хлебами с одного поля две десяти деревень кормиться смогут, а небо столь чистым станет, что с него напиться можно будет, как с родника ледяного.       Обрадовался народ, снял с мертвеца корону, надел ее на мужа благогласного, да и на трон его посадил. В ноги ему кланяться стали, сапог лобзать.       Тогда полились речи слаще прежнего, пригласил Царь люд простой да приказал пир для них закатить такой, какой никто в этих землях не видывал, да так сделать, чтобы каждый сыт ушёл да весел. Ликовал народ, мед реками лился, а столы от яств ломились. Царь златовласый за одним столом с мужиками деревенскими сидел да за каждого кубок золотой до краев полный поднимал. Растворился Царь в толпе людской, словно одним целым с народом своим был, и лишь корона тяжелая на голове его огнём сверкала да рубином кровавым зорко обзиралась.       Одна седмица птицей пролетела, вторая за ней, затем месяц, за ним и другой. Царь всё пиршества да гуляния затевал, а сам всё дальше от народа садился, всё выше от него поднимался, да грузнее на троне своем оседал.       Так одно лето прошло. Пришли мужики с дарами к Царю, спрашивать стали, когда поля цвести станут, да хлебом прокормиться можно будет. Царь посмотрел на них, велел дары у трона его оставить, обещаний мешок на плечи им водрузил и отправил обратно. Другое лето также прошло и третье. Лишь трон под Царем всё пуще стонал, да корона тяжелая в лоб точно в масло въедалась, рубином кровавым сверкая.       Пришли мужики в четвертый раз, худые и измученные. Царь выхватил из рук их дары и пожирать прямо при них начал — съел пироги земляничные, запил их двенадесятью бочек с медом и квасом, свинью сальную за ноги схватил да и порвал на две части. С усладой вслушался в ее визг предсмертный, да проглотил обе части.       Мужики поглядели-поглядели, переглянулись, хотели было уходить, но вышел вперед юноша безусый и обратился к Царю, мол, каждое лето тот пожирает их дары, которые они берегут всю зиму, а он им только обещания даёт, вот только поля всё еще пусты, небо серо, а по деревням голод в окна и двери скребет.       Тогда взглянул на него Царь из-под бровей нависших. Привстал медленно с трона каменного. Заскрипел, завизжал жалобно пол под стопами широкими его. Скользнула тень громадная змеем чернявым под ноги юнцу смелому. А тот прямо на глазах словно меньше делался, дрожью крупной содрогался, а затем и вовсе на колени пал, не смея глаз поднять. Прощения молить стал, голос тонкий срывая. Царь лишь оскалом хищным сверкнул, вытянул руку, схватил юношу за черепушку узкую и сжал так, что лишь косточки захрустели, да кровь на мужиков брызнула. Откинулся Царь на свой трон, да и проглотил юнца с чавканьем да стоном усладным.       Мужики оцепенели в ужасе, хладный пот с лиц их так и сыпался градом. Начали они было назад пятиться, в поклонах рассыпаться. Но Царь заревел по-медвежьи, врата захлопнулись с визгом страшным, и пошел он по залу, мужиков хватая, хребты да шеи одной рукой ломая, а другой в рот себе их закидывая. Недолго слышны были стук да вопли нечеловеческие из-за ворот. В одночасье стихло всё.       Тогда и пошёл по землям ропот. Всё чаще люди шептаться стали, думать, как бы от покровителя такого избавиться, да косо на замок поглядывать. Дошли слухи и до Царя. Разгневался он, ногами затопал так, что стены потрескались. Заревел он зверем грозно и разослал по землям людей бродить, хватая тех, кто ропщет на него, да в замок вести.       Седмица прошла — темница под замком уже места свободного не имела, а по дороге от леса до самого трона стояли крестьяне под стражей заключенные, ведомые к Царю. Тот сидел на покосившемся набок троне, которого уже и не видать было под боками его тяжелыми и брюхом набитым. А Царь и не замечал этого — хватал очередного безталанного, которого подвели к нему, да и в рот кидал.       Хруст костей, чавканье, плач да скрежет зубовный в зале тронном стояли. Изредка проносился над головами людскими гогот утробный. И лишь корона золотом жидким сверкала, да глазом рубиновым назирала с высоты на пиршество кровавое.       Так вторая седмица прошла, за ней третья. Царь проглотил последнего мужика, рыгнул устало, да огляделся: зал кровью залит был, да настолько, что по саму щиколотку ему доходила. Он посмотрел вниз из-под потрескавшегося потолка на ноги свои и заметил стража в латных доспехах, что по колено в крови стоял. И спросил, когда новых мужиков да баб ему приведут, и похлопал по брюху раздутому, что проурчало голодно. А стражник молвил, заикаясь, что нет больше ропщущих на него да прочих неугодных — всех пожрали.       Царь нахмурился. Закипела желчь раскаленная в утробе его, замахнулся он кулаком и размозжил стражника так, что лишь железо мятое осталось.       Задрожали другие мужья, служившие Царю, вытянулись, словно колышки, прямо смотрят, не смея взор по Царя поднять. Тогда спросил он, будут ли они вечно верны ему. Все, как один, закивали они так, что лишь стук доспехов слышен был. Растянулся рот Царя в улыбке кривой, зубы окровавленные обнажив, сорвал с ворот цепь громадную, да и приковал к каждому ее звену по одному верному ему солдату, а один конец к себе прикрепил. А после расхохотался гортанно, что теперь-то они не соврут, ведь вечно будут они рядом и следовать везде за ним станут.       Выпрямился Царь, затрещали под напором круглых плеч его стены да потолок, посыпались кирпичи на головы прикованным солдатам, а Царь и не заметил. Выполз он из замка, смяв его под собой в руины, да и побрёл по землям, тяжело передвигая тело своё раздутое, звеня цепью огромной, да таща безжизненные останки тел за собой. И вернулся тогда ветер клыкастый, и стал он разносить голодное бурление живота его по округам.       Сто лет прошло, сто зим минуло. Небо совсем черным стало. Не слышно пения птиц, не видно зверей. Леса раздавленные в щепы лежат, реки и ручьи иссохли совсем. Живет люд честной во мраке да в тиши. Но стоит сказать кому-то лишь слово — в небе заревом красным вспыхивают два огня.       Тут же ужас животный на людей нападает, они в колокол бьют, окна и двери запирают, в землю роются, в церковь бегут. Отец запевает хриплым от страха голосом песнь божью, а люд вокруг него молитвы шептать начинает, жмурясь да уши закрывая. Но по воде рябь уже бежит, дрожь земли всё нарастает, да гул утробный приближается стремительно. Огни в небе всё пуще разгораются, и тогда ясно становится, что не огни это вовсе, а глазницы чревом алчущим пылающие.       Батюшка надежды исполненный, кадилом взмахнет, но лязг цепей глездны вдали раздаётся. Тогда-то и охватывает каждого ужас неземной, кровь леденящий в жилах. Одни вопленно криком заливаются, стараясь ноги унести от проклятого места, другие лишь уши закрывают, только бы не слышать неминуемой смерти знамение.       Но рука огромная тут же на тонкий крест часовни опускается, хороня с визгом, лязгом, хрустом да хлюпаньем всех вокруг алтаря собравшихся. Ладонь загребает обломки кровавые и уносится ввысь, где через мгновение вспыхивает огненно-алое зарево проглоченного солнца, да капает изо рта Великана бурлящая лавой желчная слюна, в которой кипит всё, чего та коснётся.       И начинается необразито мерзкое, безобразное пиршество Царя ненасытного под его бурлящий хохот, под истошный вопль народа и плач младенцев. Стрелы и снаряды из пушек рвут кожу рыхлую, но Царь лишь пуще смехом заливается, а из ран его сочится гной серый, да сыпется песок. И тонет всё в смраде гнилостном, вопле горестном, крови да желчи кипящей. И пылает над пиршеством омерзительным око рубиново-алое, жидким золотом обливаясь.       И лишь когда растворяется в зареве бурлящем последний хриплый крик, Царь вязко падает на землю, руки и ноги расставляет да ползет так на звуки шёпота далёкого, который приносит ему ветер злой. Волочит он по земле брюхо рыхлое, а в нём плещутся меж обломков кровавых Восток, Север, Запад и Юг, да растворяются Луны последние осколки. И ползет Царь, оставляя ров за собой бездонный, да пропитывая гнилью зловонной и трупным ядом земли. А ветер рыщет волком во мраке, разнося смрад желчный и выискивая неслышный людской шёпот.       Воздух совсем запёкся. Я чувствую…       Тише… Ты слышишь?             Нет…                                     Это не гром.                                                                         Это лязг цепей.                                                                                                                   Царь тут уже…