Семьсот вёрст по прямой

Впервые ещё тогда недавно появившийся Сашенька увидел Рафаила Фёдоровича в дворцовых коридорах — как и, совсем недавно, Москву. Как и совсем недавно Михаил Юрьевич, Рафаил Фёдорович был мрачен по каким-то одному ему известным причинам. Саше подумалось, что он похож на ветер, на волны — непременно морские, никак не реки — и немного на Полярную звезду. Город с таким ангельским, чудесным воплощением плохим быть не может — думалось тогда Сашеньке. У Рафаила Фёдоровича были вьющиеся по сторонам от лица белые, как будто в морской соли, волосы; белые брови, белые ресницы — и красивые, светлые и ясные голубые глаза. Не такие, как у Москвы. У Михаила Юрьевича они как летнее бескрайнее небо; у Архангельска же — как морская вода, прозрачная и чистая, но темная в глубине. Интересно, все ли города такие красивые? А каким вырастет он сам? Рафаилу Фёдоровичу явно было неуютно в непривычном европейском костюме, но к царю теперь только так. Хотя Саша если честно не возражал, если бы что Москва, что Архангельск являлись ко двору в традиционных кафтанах — им должно удивительно идти. Об Архангельске Саша знал не так много — то, что там есть верфи, лес и талантливые кораблестроители, что есть море, рынки и торговые суда из самой Европы! Саша мечтал стать таким же, и Пётр Алексеевич всегда говорил ему, что тот станет, и ещё лучше станет, чем Архангельск. «Лучше» Саша не очень хотел — это бы значило, что Рафаил Фёдорович чем-то хуже. А это не так. Впрочем, его заметили. И узнали — так блеснули полупрозрачные глаза. — Александр Петрович? Юная столица, верно? — голос у него холодный и словно тоже пропитан шершавой солью. Он слегка кланяется, в рамках вежливости. С плеча вперед спадает белая прядь. Саша подходит ближе и строго по этикету кивает, но тушуется под мрачным взглядом; протягивает ладонь. — Да. Взаимно. Санкт-Петербург..  Должно быть, это звучит ужасно неловко, но руку ему жмут. У Архангельска промозгло-холодные ладони. — Верфской Рафаил Фёдорович. Архангельск.  Саша кивает. О чем сказать? Под льдистым соленым взглядом он робеет, но, в конце концов, он же столица!  — Я.. Для меня честь, да, огромная честь с вами познакомиться. Пётр Алексеевич очень много о вас рассказывал! Юная столица поднимает голову и улыбается — тепло, солнечно, вопреки собственному климату. От этой улыбки лицо Архангельска как будто бы немного расслабляется, и не такие напряженные уже плечи. Саше ужасно, ужасно хотелось бы, чтобы и уголки бледных губ изогнулись в улыбке — должно быть, Рафаил Фёдорович, когда улыбается, ещё красивее. Но тень все так же лежит на его лице, какой-то мрачный и глубокий след, и в глазах что-то странно-разбитое. — Да? Лестно, лестно… — он молчит, а после спрашивает с солёной горечью (наверное, такая на вкус вода из Белого моря), — И что же говорил? Петербург мнётся, подсознательно понимая, что, чтобы не обидеть Архангельск, из слов царя стоит выпустить как минимум половину.  — Он много говорил о вашем значении, как порта; о торговле с Англией… На мгновение красивое лицо Рафаила Фёдоровича искажается в, кажется, злобе. Его это не красит. — Вот как? Именно потому что я так значим, Пётр Алексеевич нашел мне замену? В его голосе сейчас даже злобы нет — только страшная, мрачная горечь. Саша чувствует себя глупо, и что-то внутри неприятно ноет, в памяти всплывает встреча с Москвой. Кажется, его появлению действительно никто не рад. Эта мысль как будто заражает чем-то от Архангельска. Беломорской горькой солью. Саша умный. Саша всё понимает — он же знал, что должен занять место Архангельска. Только осознал лишь сейчас. Саша умный. Но у Саши теперь глаза  щиплет от взгляда Рафаила Фёдоровича, как будто глубоко изнутри изломанного. — Нет, нет… Я уверен, Пётр Алексеевич очень вас ценит. И вы продолжите торговать, и с Англией, и с… — Зачем? — усмехается зло Архангельск. Изгиб губ у него мрачный и резкий, — Это невыгодно. Ваше расположение, Александр Петрович, не в пример моего лучше. Да и, как считаете, если бы он хотел оставить меня, стал бы накладывать ограничения на торговлю в моих портах, а моих людей переводить на другие верфи?  Петербург не нашелся с ответом. У него в груди колко расползался ядовитый кусочек Белого моря. — Издревле мои люди ходили в море. Знали, как вязать канаты, какие сосны рубить на корабли, как торговать и строить… И теперь, верно, царской воле послужат, — он понижает голос почти до волнового о камни шепота, видимо, чтобы тот не дрогнул, — А что же со мной будет?  Саша чувствует что-то, чего не чувствовал даже от встречи с Михаилом Юрьевичем — странную, горькую обиду на своего создателя. Саша-то, наверное, не виноват — разве что вменять ему в вину само его появление на свет. Михаил Юрьевич тогда был зол, обижен несправедливостью. Рафаил Фёдорович как будто по самому себе скорбел, отчаявшийся от скорого, неизбежного упадка. Москве такое не грозит. В Москве старое купечество, древние рода, наследие тех веков, что он был столицей.  А у Архангельска было Белое море. Был холод, сосны и корабли, были рукастые мастера и английские товары. А теперь не будет. Не останется ничего, чем Архангельск раньше жил, и всё это достанется ему, Петербургу. Разве так можно?  Рафаил Фёдорович был весь белый, холодный и горький, как ледяное море. Красивый ужасно, даже когда в глазах бьются о радужку скорбящие синие волны. Саше от этого самому больно до  морозной рези в груди. Наверное, когда-то Рафаил Фёдорович улыбался. Возможно, когда-нибудь улыбнется еще раз. Но Саша знает наверняка, что эта улыбка будет предназначена кому угодно кроме него.