Неудачное самоубийство

После побега из Мерсо с Осаму Фёдор устроился в квартирке, которую снял вместе с Гоголем. А почему? А потому, что по-другому денег на это не дали, да и уговор... Как-то Достоевский узнал от самого же Дазая, что смерть для бывшего мафиози - самое то, мол, было множество попыток, которые прошли безуспешно. И подумал, что если у Осаму не получилось, может, у него получится. Просто проверить, всё равно же живой будет. Сидя в холодной воде в ванне мрачно смотрел на тусклую лампочку, хило висящую на стене, опустил взгляд на ножик, чистый, блестящий, как если бы только отмыли... Медленно поднял руку, опустив тыльной стороной вниз, проводя лезвием по проступающей голубым вене... Почти ничего не слышно, только лишь обеспокоенные крики Николая; тот вытаскивает Фёдора из воды, что мокрая одежда ручьём потекла на кафельный пол, а кровь струилась, смешиваясь с жидкостью. — Вот сукин сын, что ж ты сделал? — рычал Гоголь, начав латать несчастного, почти умершего Фёдора, который потом оказался на кровати с замотанной рукой. А пришёл в сознание только на следующий день... Свет, просочившийся через прозрачные шторы, слепил глаза, а над ним, словно гиря, нависал Гоголь, который то хмурился, то улыбался, что Фёдор наконец проснулся. — О, неужели! Доброе утро! — весело сказал Гоголь, по щекам расплылась ухмылочка. — Так, ну и что это было? Ты прекрасно знаешь, что... — наклонил голову в бок, присев рядом с Достоевским, выжидающе смотря. Тот закряхтел, потирая лоб, где нащупал мокрую холодную ткань. — Неважно, — отмахнулся Фёдор, зажмурив глаза, повернулся на бок. Конечно, попробовать убиться так себе идея, и больно, так что лучше не стоит, а вот сказать Николаю, что сделал это буквально из интереса, то получит по лицу той же тряпкой; та буквально сползла со лба. — Ну почему же, Феденька? — не унимался Николай, улыбнувшись во все тридцать три зуба пострадавшему. — Ты пытался сдохнуть? Так и скажи, я чего тебя, сужу что ли? — пошутил, что даже хихикнул себе под нос. Фёдор что-то непонятно прорычал, продолжая лежать. Но тот ведь не унимался, тыкнул в бок, но получил по плечу удар, сопроводившийся рыком от Фёдора. — Ты чё мне тут, психиатр в психбольнице? — безразлично произнёс Достоевский, вздыхая, повернулся на другой бок, почувствовав повязку на левой руке, от чего закряхтел, поправив ту для удобства. — Может быть, — усмехнулся Николай, всё ещё хихикая, как девчонка. — Но мне просто интересно, почему же ты вдруг решил навредить себе? — Агх... Отвали от меня, Гоголь. Ты же знаешь, что не расскажу об этом, хоть ты убейся... — Ну Федя! — Никаких «Федя»! — увидев щенячьи глаза Гоголя, который уж точно не оставит в покое, Фёдор всё-таки решил рассказать. — Ладно, слушай. Ты же прекрасно знаешь, что я сидел в Мерсо с Дазаем, да? Он рассказал мне, что у него было много попыток самоубийств, которые закончились неудачно. Меня всё никак не покидала мысль о том, что если не получилось у Осаму, получится у меня, вот и решил попробовать чисто из интереса, но я заранее знал, что ты придёшь и спасёшь меня... — А ещё то, что у тебя ни черта не получится, — перебил Гоголь с лёгкой усмешкой, скрещивая руки на груди. Заметив мрачное выражение Фёдора, ещё больше усмехнулся и подразнил. — Ну а что? Не так что ли? — Да всё правильно, — обиделся Фёдор, снова отворачиваясь. — Ну теперь понял, да? — Понял, понял. Только обещай, что больше так делать не будешь! — настоял Гоголь, уверенно посмотрев на Фёдора, который стиснул зубы так, что те громко заскрипели. — Я и не собирался, всё равно ни черта не получилось...

***

Недели, месяца прошли, а столько всего произошло, да вот только Гоголь с Фёдором довольно хорошо сблизились, а Достоевский перестал вообще и думать об этом самоубийстве. Ночь окутала Йокогаму. Лишь свет фонарей освещал тёмную комнату, просачиваясь через прозрачные шторы и стекло. Фёдор преспокойно сидел за столом, между пальцами дымилась сигарета, едкий дым разлетался по комнате, а в другой руке зажата ручка и лист. Громкий скрип двери заставил вздрогнуть, сжать бумагу в комок, а ручку - треснуть. Удивлённый взгляд фиолетовых глаз поднялся на вошедшего. Гоголь. Судя по улыбочке и взгляду гетерохромных глаз, он что-то задумал. — Что на этот раз? — вздохнул Фёдор, отложив ручку и потерев между бровей. — Ой, ты же знаешь наверняка, что я задумал довольно... Неприличное? — Ну уж нет, вчера уже было, не хочу, — буркнул Фёдор, поворачиваясь обратно к столу, выравнивания бумагу, где лишь капли от чёрных чернил. Гоголь ведь настойчив, обнял Достоевского за плечи, соблазнительно шепча на ухо: — Ну пожалуйста... Последний раз. — Я не пойму, у тебя стоит при виде меня? — ехидно улыбнулся, посмотрев на Гоголя, который будто скопировал ухмылку партнёра. Быстро переместил Достоевского на кровать, забрался сверху, а затем начал покусывать шею, словно дразня, а пальцы ловко расстёгивали рубашку, нахально проводя руками по спине и бокам. Губы целовали оголённую ключицу, оставляя следы зубов. А затем прижались к чужим губам... Так неожиданно, нежно, вслепую, поддавшись сладкому порыву. Фёдор же, не в силах расслабиться, выпучил глаза от удивления и неожиданности, что-то промычал, однако ответил на страсть и желание ночного гостя. Языки переплетались, пальцы путались в волосах. Протяжные стоны от влажных следов проявления чувств в шею. Рука начала нахально, даже непринуждённо расстёгивать ремень штанов, что те потом оказались на полу. Губы наглеца, что часто говорили хитрости, расползлись в соблазнительной ухмылке, а во взгляде появилась некая едва заметная хитринка. По велению руки лица приблизились почти вплотную друг к другу. Интимно близко, оттого некомфортно. Дыхание хозяина комнаты участилось, руки холодные, словно лёд, тряслись. Переместились к бокам, перевернули, начав растягивать всеми тремя пальцами. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил наглец, облизав кончиком языка мочку уха партнёра. — Выебать меня, да? — спросил Фёдор, уткнувшись в подушку, мыча от удовольствия. — Как ты догадался? — Это у тебя эмоциональный диапазон, как у зубочистки, — буркнул Фёдор, почувствовав чужой член, входящий вокруг, а затем медленно вошёл, будто дразняще, а смазка текла на простыню, оттого некомфортно, но кого волнует? Уж точно не Николая, продолжая дразнить Фёдора, наваливаясь на него, словно упавший шкаф, который продолжал «летать» взад-вперёд, сопровождающиеся протяжными стонами партнёра, а руки водили по спине, создавая мурашки, пока не переместились к бёдрам, останавливая хватку там, пока не закончилось. Конечно, такой быстрый, ежедневный секс устраивал Фёдора, хоть не всю ночь... Но не тут-то было. Гоголь перевернул Достоевского лицом к нему, приподнимая за волосы. — Сделаешь? — Фёдору оставалось только вздохнуть, покраснеть и также дразняще взять в рот, отчего голубо-зелёные глаза закатывались от удовольствия, наматывая волосы на кулак. Всю ночь стоны, дразнящие укусы на шее, что хотелось до самого утра, но после всего, Николай притянул партнёра к себе, обнимая его всем телом, что можно чувствовать мокрую кожу и любящие тёплые руки, дыхание на шее. Фёдор нехотя обнял в ответ, прижавшись к его груди. — Давай поженимся? — Ты идиот? — Да ладно, я тебя тоже люблю, — усмехается Гоголь, поглаживая Фёдора по шелковистым волосам, поцеловав в макушку...