Сборник миниатюр

      В тот дивный хладный вечер было.. Не очень-то тихо, если честно. В общем, как и в любой другой вечер на суровом диком севере. Звучали низким басом голоса застуженных кочевников, сплетающиеся в славную песню об их деле души и жизни — торговле льдом и оленьим мясом. Народ этот был непримитивным, не желающим высших роскошей. Они жили в своих ярангах из животной кости и шкуры, рубили злые ледники и пасли оленят. Женщины шили по сумеркам грелые тулупы и меховые варежки, усаживаясь в иоронгах и укутываясь покрепче в пушные одеяла, даже если знали, что теплый быт и тамбур-чоттагин не даст колючему морозу пробураниться внутрь. Ветер не раздувал пленительного аромата пахучих веток ивы в чайнике, так и пытающегося уплыть в этом море тёплых атмосфер. А маленькие пухленькие, как зрелые "Сибиряки", ручки местных 5-летних детей летали над плошкой с княжевикой, которая благополучно должна скоро плюхнуться вместе с ивой в кипяток. Наступил сезон болезней, а значит время для настоев и отваров из душистых трав, растёртых с силой в ступке. Щавель и багульник, листья голубики и брусники, их же сладкие ягоды бросаются в жерло бурлящих гейзеров. Шаманские обряды исчезли уже лет как пятьдесят, зато своеместный чай остался и полезным, и вкусным. Его, в приготовлении "главной мамы Тарандуса", их яранги, облюбовал в последнее время со всех рёбер заболевший Вару. Закалка прошла в этот раз не особенно удачно. В частности, для юноши, уезжавшего на пару месяцев в город по разным юношеским делам. За те дни он слегка отвык от жизни северной, потому и свалился с горячкой. Но ивный настой, как Пэгытти устой. Защитит от всех невзгод! И от жара, и от горла, и даже от страшной хвори, я вам скажу.. Так что мать их сразу принялась с «Сибиряками» дёргать ветки да листья меховые. И вот сейчас, в разгар горячки, сидел рождённый под травой с деревянной чашкой, укутываясь глубже в иоронгу. Из носа бежали прозрачные сопли, а под глазами светились синяки, делающие взгляд особенно славянским. Не очень уютно делалось. Зато кострик грел хорошо. Жаль только, что постоянный ветер гуляет в чоттагине. Никак не уймётся кто-то снаружи.. Всё выходит, заходит, горячим басом говорит с матушкой о варёной оленине, об оленьем сердце и вкусной печени. У Вару даже аппетит появился. Хотя, кажется, это всё ивный настой помогает. Правдива всё-таки поговорка о Пэгытти. Шмыгнув носом ещё разок, парень утёр ручей и поднялся, хлебнув последние капли напитка. Что-то уж больно знакомый голос басил у кастрюли за медвежьей волосатой шкурой. — Да, Никандр зарубил на днях дикого.. Он лежит там на востоке три метра от яранги. Завтра днём надо будет разделать. Займись этим быстрее, Иван заплатил нам не только золотыми.. Вару привёз от него из города кучу городской еды? — парень крепкого телосложения опустился на обоженную когда-то мелким Артемием скамеечку.. Помнится, он сам в детстве помогал Иону строгать её. Это было так давно, но его до сих пор хватает тихая гордость. Как и Вару часто за такую хорошо сорванную крупную сделку с Ваней Шешушинским, щедрым, но мудрым мужчиной с южных городов. — Да.. — могучие персты матушки сжимали пест каменный и, напрягая мышцы, растирали оставшиеся общипанные листья ворсистые в ступке с мерзким скрежетом. — Фрукты заморские да мешки крупные. Будем кашу варить.. — брызнув водой в посудку, она шустро замешала получившуюся жижицу и протянула без старческой дрожи парню. — Держи. Плесни на Вару разок-другой. Его стихия. — сказала она, кивнув на зелёный цвет раствора. — Фу, она же горячая! — из под шкурки выглянула кудрявая бошка, хрипнувшая на полуслове. Никогда, помнится, ему не нравились "огорячения во время горячки". — Давай-давай. Изгонит эту дурь из тебя. — рождённый под остролодкой лиловой даже думать долго не стал. Сунул руку в ступку и давай трясти ей над больной мордой. — Эй, фу! Фу, в рот попало, горячо!! — голова мгновенно скрылась в шкурке, защищаясь от морей кипячих. Пик метнулся взглядом на железную кастрюлю, словно очень хотелось ему съесть оставшиеся куски варёной оленины с прошлого подхода. С вольею своею он поколебался и, прыснув губами от непоколебимых чувств старшинских обязательств, закинул шерсть медвежью на балку и удалился в мягких половых мехах иоронги. — Ну, правда? Чего ты в самом деле пристал ко мне? — красный-расперекрасный от сильной горячки кудерь забился куда подальше к углу, жмуря веки и хмуря узкий нос. — Давай, иначе выпить придётся. А поладенье этакое не сильно вкусом блещет.. — в это раз младший старшина подошёл ближе, теснее, чтоб огородившийся парень точно никуда не делся. Было раз такое лет десять так назад.. Приехал из краёв далёких пожилой мужчина с жёлтой бородкой. Поговаривали тогда матушки, что святошь он, под солнцем золотым родился. А пришёл больной какой-то жутью да и переубил сестёр Златомирок хворью своей непонятной. Вот и веруй так побывашим некогда в городах. Несут чуму страшную, а потом дохнут местные.. Тогда Пик ещё не был младшим старшиной, кажется. Но тогда и понял, что нечего чужаков пускать на дикий север. А хоть Вару и не чужак вовсе, но из города что угодно можно привезти. Не только фрукты да деньги. — Снега брось! В смысле, не в меня.. В паладку. — В этом и смысл, что горячая, дурень ты, — Пик стукнул кудря слегка по шапке, так, для предупреждения. А после насыпал его вдоль и поперёк каплями раствора пряного. Тому же и деться некуда не было. А обыденную для юноши бойкую брыкавость унесла в головную боль хворка-горячка. Не колеблясь, не церемонясь и не прелюдиваясь тяжко с этим простым делом, младший старшина зачерпнул мужской рукой побольше да и хлопнул с водным треском поладкой в лицо. Тот сразу завертел им, как светило небесное, да схаркнул ошмётки листьев в бок от себя. — Фу, что за гадость! С пылу, с жару, и сразу в меня! Ты это вообще.. Бесстыдник-негодяй-мерзавец. — Вару привстал, опираясь и охая, бубня нечто невменяемое и в совершенной степени непонятливое лиловому старшине. Шерстяно-меховые рукавчики расправлялись с делом своим истинно плохо. Поладка сбегала с тёплых ворсинок и проносилась обчёсанными дорожками по теперешним бурым щекам. — Каких словцов выучил культурных в городе.. Может, подтянешь? По языку. — старшина младший прошёлся дланью по лбу да кинул ступку в меха меховые. — Неведомо такое, чтобы старшины бранились.. — приподнялся Вару, постручинился по-тараканьи и плюнул секундно в чоттагиную щель. — В городах не только старшины и бранятся. Ты-то должен знать то, как некто другой.. — Да прекрати же приставать в самом деле с этим городом! Просто отвык я от жизни северной и.. И сделка с Иваном на славу там удалась. Он говорил мне вещи всякие про ум удалый и нутро этакое-подобное. Даже серебрянку вручил граф на сладкое.. Поживать в городе прекрасно! Там десерты заморские вкусные.. Торты, пироги. А не эта зелёная жижа. — кудерь махнул пальцами по щекам пачканым и скапал поладку с лица, шмыгнув больно-пунцовым носом. — Да нашёл причину.. Не огораживайся больше. Великая Пэ недовольна тобой. — Пик опустил глаза на волны волос и положил свою руку в макушку. — Голова горячая.. К признанию Пэ. Вернёшься душой на родину и хворать перестанешь. Пошла накатка? — Пошла-пошла.. Уже почти дома. — Вару зашмыгал и протёр морду лица руками от горячковых краснот. — Молодец, возвращайся скорее.. — старшина кашлянул в кулак и заправил патлы за шею, открывая храбрую голову. — В следующий раз со мной в город взвалишься? Скучал я там один. — лицо засмеялось сквозь воды паладки, а глаза заблистали благословением Пэгытти. — Само собой разумеющееся это. Как только вылечишься. Не хочется совсем захвораться. — Таак.. Отметим как-нибудь позже мой приход? — шмыгнув носом, он встряхнул головой, на что получил лёгкий, почти совсем незаметный кивок — младший старшина обернулся на зовы старшего. Помахав сердечному другу на прощание, отправился Пик и дальше тушу оленью таскать. Не велено северному человеку без дела сидеть беспричинно.       Посидел Вару, потупил взгляд о шкуры, из которых Пик вышел, да и решил позволить воле божьей утащить себя во сны Марковеевы.       А пройдет не пять-шесть дней, как встанет на ноги больной. Снова — туша, рыба, кости. Снова — с младшим старшиной.