Avec toi

— Папа, зачем мне это учить?! — мальчик фыркает, отбрасывая на письменный стол аккуратную ручку с синими чернилами. — Потому что это твой родной язык, — Нёвиллет хмурится и упрямо двигает ближе к сыну тетрадь. — Харибда, мы это уже обсуждали. — Да, и я сказал, что мне родной язык тейватский! Пап, никто не говорит на фонтейнском уже, — считает про себя, а пока, для пущего драматизма, выгибает бровь. — три сотни лет. — Я говорю, — скрещивает на груди руки Нёвиллет. А потом, словно бы опомнившись, решает включить немного строгости. — И следи за языком, Харибда. Ты опять грубишь. — Ты говоришь на фонтейнском только с мамой, — бурчит, насупившись. Папа редко ругался на него, даже если Харибда явно переходил границы, а тут аж так. — Зачем мне его учить? Чтоб со стенкой разговаривать? — Потому что это часть истории, более того, потому что это родной язык твоих родителей, которые, если ты не забыл, — но Нёвиллет осекается, а взгляд его вдруг замирает на дверном проеме. — Дорогая, мы пытаемся изучать фонтейнский. — Папа пытается заставить меня изучать фонтейнский, если говорить точнее, — ворчит Харибда и пинает ногой стол, словно тот в чём-то виноват. — Старая песня, — качает головой Фурина. За годы жизни взгляд её стал немного спокойнее, но всё ещё оставался сияющим и ярким. — Сынок, дай я скажу тебе пару слов, хорошо? — подходит ближе и наклоняется к Харибде. — Но только на ушко, чтобы папа не слышал. И правда шепчет что-то, лукаво поглядывая на Нёвиллета. Харибда сначала удивленно приоткрывает рот, потом слегка краснеет, потом переводит взгляд на выпрямившуюся мать, с неё — на тетрадь. И покорно двигает её ближе к себе. — Диктуй, папа.

***

— Что ты такое ему сказала? — Нёвиллет уже не такой строгий и серьёзный, перебирает волосы Фурины, удобно устроившейся рядом с ним. — Я бился с Харибдой час, и едва заставил его прочесть пару строк. — Ничего такого, — хихикает и мягко улыбается мужу, прежде чем лениво обвить его шею руками. — Просто сказала, что девочки находят фонтейнский очень привлекательным. — Seulement les filles? — улыбается вдруг так нежно и ласково, когда притягивает Фурины ближе, почти что касаясь своим носом её. — Est-ce la raison de notre mariage? — C’est la raison pour laquelle nous avons l’enfant, — Фурина выглядит такой сейчас расслабленный и спокойной, но вместе с тем соблазнительной до неприличия. И правда, она настоящий океан, что ему удалось поймать в свои руки. Широкие мужские ладони гладят тонкую спину, что все ещё мелко подташнивает, хотя вместе они уже так давно. — Veux-tu un autre? — шепчет в самые губы супруги, что льнёт к нему всё больше, уже дыша так горячо и часто. — Avec toi? Toujours.