Lovesickhate

Подаренное самой судьбой несчастье в руках ощущается неподъёмной тяжестью, которую, в той или иной степени, каждый возносит на свои плечи, чтобы нести в течение жизни. Вопрос в том, скинешь ли ты ношу или есть смысл мучиться, таская за собой бремя. А что насчёт бремени неразделённой любви и чувств, разъедающих изнутри и прорастающих сквозь грудь? Больно, правда? Жить за любовь, бороться за любовь, умереть за любовь, страдать за любовь, переносить несправедливость за любовь. Прекрасное ощущение во взаимности, смертельный яд в отвержении. Здесь выбор никому не дан. Одинокая мигающая лампочка, починить которую руки так и не дошли, белоснежная ванна, покрывшаяся рубиновым цветом несчастья, изломленное сознание и покрытое увечьями тело – смотри, Дазай, ты никогда не спасёшь его от самого себя, смотри и страдай из-за того, что страдает он. Сердце кровью обливается при виде физически и морально разбитого любимого человека. Сидя на коленях перед ванной и превозмогая затёкшие мышцы и собственную усталость, Осаму аккуратными движениями стирает кровь с лица Накахары, стараясь причинить как можно меньше боли. Чуя и без того настрадался в руках тирана, от которого невозможно сбежать только по желанию Дазая, потому что не он решает, когда в очередной раз к нему вернутся зализывать новые раны и ссадины. Осаму больно, но что этот крик души сделает, если его любовь больше не его? Чуя своенравный, не желающий просто существовать в спокойствии. Он не покидает того человека и постоянно уходит от Дазая, называя то чувство тем самым побитым и истощённым словом, которое не сопоставимо реальному ходу событий. Как Накахара может видеть в нём мечту? Мечту, которая медленно убивает, высасывая все жизненные соки. Мечту, которая не желает поддерживать Чую на плаву. Осаму – трос, островок для передышки, временное спасение, но не приоритет, которым он был раньше. Его любовь из раза в раз выбирает тонуть и из раза в раз захлёбывается кровью, чтобы после прийти латать раны здесь. — Я тебя ненавижу, Дазай, слышишь? Ненавижу. – он всегда повторял эту фразу, потому что даже допустить мысль, что это не так, непростительно, ведь он больше не любит Осаму, он любит другого – Ненавижу. Верить в сказочную любовь Дазай давно перестал, убедившись на собственном опыте, сколько горя можно хлебнуть из-за собственных чувств, но сколько мало счастья получить взамен. Годами ничего не менялось, потому что вокруг слишком много триггеров, которые напоминают о прошлом: старые заляпанные фотографии их маленьких и значимых сердцу радостей, запах выпечки, которая ассоциируется только с ним, книги, музыка, пейзажи – Осаму не может сбежать, он обречённо поглощён. Пытаться вырваться из цепких лап своего подсознания бессмысленно. Его маленький Чуя тоже в сказку не попал. Дверь золотой клетки захлопнулась. Думал, будет дышать полной грудью, на деле получил удушающий захват на шее – но выбираться с помощью Дазая совесть загложет. Он ведь думал, что это правильный выбор. — Сейчас мы Чую отмоем от крови и грязи, все ранки обработаем и приклеим на них красивые пластыри. – слова переживания здесь будут излишни: ни тому, ни другому сейчас не до них. Осаму расспрашивал в первый раз, Осаму пытался убедить уходить от тирана во второй раз, Осаму понял, что бессмысленно кидать спасательный круг тому, кто спасаться не хочет, в третий раз. Теперь, пока в груди проносится ураган, разнося всё на мелкие осколки, он стоически держит лицо и не даёт Чуе поводов для раздражения. — В первую очередь всегда начинай смывать грязь с самого себя. – очередной укол, который должен скрывать любую неуверенность. Чуя в своём репертуаре, не теряет хватки на острый язык, но насколько это безопасно не здесь, там? Осаму пропускает чужую реплику мимо ушей, продолжая очищать осквернённое побоями тело, чтобы вернуть Накахаре ту малую часть ангельской красоты, которую посмели уничтожать сквозь годы. Дазай искренне не понимает, как можно дать себе позволение так поступать с человеком, с любимым человеком, что даёт смысл существованию. — Как только помоемся, я сварю любимый суп Чуи. Наверняка ты очень голоден. – тёплой водой смывает розоватые мыльные разводы с чужого тела, придавая Накахаре человеческий вид. Здесь нет места похоти, лишь тоска по утерянному времени, которое невозможно вернуть. Дазая с грустной полуулыбкой рассматривает обнажённое израненное тело Чуи, чтобы не пропустить ни единой песчинки, чтобы его любовь могла расслабиться хотя бы здесь, чтобы он мог на миг почувствовать спокойствие.. а потом снова уйти. К нему. — Ты в своём уме? Почему ты не злишься, что я ухожу и прихожу? Скажи, почему?! – Накахару раздражало переживание Осаму, теперь он бесится с того, что бывший молодой человек делает вид, что ничего не происходит. Как будто в их жизни всё оставалось по-прежнему, без изменений. — Всё, Чуя чистенький. – снова игнорирует его слова, словно находится сам у себя на уме. Дазай злился на Чую в прошлом, но эта злость легче бремя не сделала. Дазай научился жить с раной на сердце, которую неожиданно оставили, но ничего не стало проще. Дазай продолжает существовать с новообретённым смыслом жизни: кто будет лечить травмы Накахары, если его не станет? Глупый, маленький Чуя, зависящий от боли того, зависящий от заботы этого.