Вспомнить всё...

Рабочее время близилось к концу, Рин нетерпеливо поглядывал на часы. Наконец покончив со всеми делами, он поспешил в ординаторскую. Проверив телефон он разочарованно вздохнул, входящих звонков не было. Какое-то необъяснимое чувство тревоги не покидало его весь вечер. Парень в нерешительности покрутил телефон, а затем набрал знакомые цифры. Сердце забилось чуть быстрее в ожидании ответа. Но на другом конце слышались только гудки. Чувство тревоги услилось, мысли вихрем за кружились в голове: "Он куда-то вышел?..забыл телефон?..А вдруг не взял ключ?. А что, если заблудился?.." Поспешно переодевшись, уже на ходу бросил вышедшему доктору Киму: - До завтра, пи'... - и быстро метнулся к выходу. Доктор Ким вздохнул и только покачал головой, и провожая глазами быстро удаляющуюся фигуру парня. Рин захлопнул дверцу машины и на мгновение замер, вглядываясь в тёмные окна дедушкиного дома. Ни огонька. Ни движения. Телефон за весь день не подал голоса - ни звонка, ни сообщения. Рин всё ещё убеждал себя, что Зи просто не хочет ни с кем говорить, что ему нужно время, чтобы освоиться, привыкнуть к тишине и спокойствию после больничной суеты. Но сейчас, глядя на этот безмолвный фасад, он понял: что-то не так. Дом дедушки Сомчая стоял на окраине Чианг-Рая, среди зарослей жасмина и высоких пальм. Когда-то Рин проводил тут все свои каникулы, до тех пор, пока дедушка не перебрался в Бангкок и не открыл свою клинику, которой теперь заведовал его отец. Теперь дедушка редко приезжал сюда, да и Рин , который приехал на стажировку в провинциальную больницу, был не частым гостем, всё больше отбитая в своей квартире. Но сейчас этот дом как ни кстати оказался полезен. Рин выбрал его как убежище для Зи - тихое, укромное место, где никто не будет задавать лишних вопросов, где можно восстановиться после всего пережитого и спокойно дожидаться расследования дела. Рин отпер дверь своим ключом и шагнул в прихожую. Тишина встретила его густым, осязаемым вакуумом. Он прошёл на кухню. На столе стояла нетронутая кружка с водой - та самая, что он оставил днем. Зи не притронулся к еде. Не открыл воду. Не зажёг свет. - Хиа Зи? - позвал Рин, но голос его прозвучал глухо, словно стены поглотили звук. Тишина. Только ветер за окном шевелил листья деревьев да где-то вдалеке лаяла собака. Рин прошел в гостиную. Сердце колотилось где-то в горле, когда он толкнул дверь. Свет из коридора упал на диван, и он увидел его. Зи лежал на боку, подтянув колени к груди, та том самом месте, где он оставил его днём, и тяжело, прерывисто дышал. Даже в полумраке было видно, как неестественно блестит его кожа - влажный, нездоровый блеск лихорадки. Рубашка, в которой он был, промокла насквозь, волосы слиплись и прилипли ко лбу. Рин подошёл ближе и коснулся его плеча - тело горело, как печь. Парень зажег свет, мужчина почти никак не отреагировал. - Хиа, - позвал он тихо, но настойчиво, - ты меня слышишь? Мужчина дёрнулся, но глаза не открыл. Вместо ответа - хриплый, надрывный кашель, сотрясающий всё его тело. Зи закашлялся так сильно, что согнулся пополам, и Рин быстро подхватил его, придерживая за плечи, чтобы тот не упал с дивана. - Тише, тише, - зашептал он, - я здесь. Я с тобой. Кашель утих, оставив после себя тяжёлое, сиплое дыхание. Рин перевернул его на спину, приподнял голову, подкладывая подушку повыше - так легче дышать. Зи застонал, и в этом звуке было столько боли и раздражения, что у Рина сжалось сердце. Он нащупал пульс - частый, нитевидный. Затем стащил с мужчины мокрую рубашку, невольно проведя пальцами по пылающей коже плеча и почувствовал, как Зи вздрогнул, но не отстранился. Напротив, мужчина повернул голову в сторону его руки, словно ища прохладу. - Голова... болит, - выдохнул Зи, и голос его был чужим, хриплым. - Шум. Всё время. Ничего нет. Я пытаюсь вспомнить, но там... пусто. Это бесит. Меня бесит, что я ничего не могу сделать. - Тише, - Я сейчас принесу лекарство, потерпи немного. Он бросился на кухню за градусником, водой и аптечкой. Дедушка держал в доме небольшой запас медикаментов - всегда на случай простуды. Со временем Рин по привычке стал пополнять запасы медикаментов, на всякий случай, когда навещал этот дом. Парень лихорадочно перебирал коробочки: жаропонижающее, что-то от кашля. Вернувшись, он увидел, что Зи открыл глаза - мутные, невидящие, блуждающие по потолку. - Кто ты? - прошептал мужчина, и в этом вопросе не было враждебности. Только растерянность. - Я Рин. Доктор. Помнишь? Я привёз тебя сюда, в этот дом. Ты проходил лечение у меня в клинике... - терпеливо объяснял Рин, как маленькому, потерявшемуся ребёнку. Зи медленно перевёл взгляд на склонившегося над ним парня. Его лицо просветлело, словно он вспомнил что-то важное. Не смотря на то, что в памяти оставались только воспоминания о больнице, появление доктора словно принесло облегчение. Пустота и шум, который сводили его с ума, отступили. Он наконец разжал кулаки, сжатые от бессилия, Рин инстинктивно накрыл его руку своей. - Я ничего не вспомнил... - с досадой произнёс мужчина. Ничего... Пустота... - Не надо, - тихо сказал Рин. - Не заставляй себя. Всему своё время. Губы Зи дрогнули, и он протянул руку, коснулся пальцами запястья Рина, сжал - так отчаянно, так доверчиво, что у молодого врача перехватило дыхание. - Не уходи, - сказал Зи, и это было похоже на мольбу. - Пожалуйста. Я не хочу опять один. Там... в голове пустота. И шум голосов, которые я никак не могу вспомнить. Когда я один, они становятся громче. Они меня сводят с ума. А когда ты рядом... тише. Ты делаешь шум тише. Рин сел на край кровати, не отнимая руки. Второй рукой он приложил градусник к подмышке мужчины. Тот даже не сопротивлялся - просто лежал, доверчиво глядя на Рина снизу вверх, и его пальцы всё ещё сжимали запястье. - Я никуда не уйду, - ответил Рин, и голос его дрогнул. - Обещаю. Градусник показал 39.8. Рин стиснул зубы. Надо было сбивать температуру, поить, переодевать в сухое. Но как оторваться от этого взгляда - потерянного, раздражённого собственной беспомощностью и в то же время до безумия доверчивого? Зи смотрел на него так, будто Рин был единственным, кто мог заглушить этот противный шум в его голове. И в этом взгляде было что-то, отчего у Рина внутри всё переворачивалось - какая-то странная, пугающая нежность, которую он не мог объяснить. Он знал этого человека совсем недолго, но уже чувствовал, как между ними возникает что-то большее, чем просто отношения врача и пациента. Это чувство росло где-то глубоко внутри, и Рин боялся признаться себе в нём. - Я принесу таблетку, - сказал Рин, пытаясь встать, но мужчина вдруг вцепился в его руку с неожиданной силой. - Нет, - прохрипел Зи и снова закашлялся, содрогаясь всем телом. Рин обхватил его за плечи, поддерживая, пока приступ не стих. - Мне нужно, чтобы ты был рядом. Рин замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми он гладил вспотевшую спину Зи. В этом бреду, в этом раздражении на самого себя было столько отчаяния, что Рин почувствовал, как влага подступает к глазам. Но сквозь эту жалость пробивалось другое чувство - тёплое, щемящее, которое разрасталось в груди с каждым мгновением. Он смотрел на Зи, на его беззащитное лицо, на его длинные ресницы, дрожащие от лихорадки, и понимал, что этот человек становится для него кем-то большим, чем просто пациент. - Хорошо, - прошептал он, укладывая мужчину обратно на подушку. - Я останусь. Но ты должен выпить лекарство, слышишь? Иначе станет только хуже. Он протянул таблетку и стакан с водой. Зи послушно открыл рот, позволил Рину положить лекарство на язык, запил, не сводя с парня глаз. Когда стакан был допит, он снова ухватился за руку Рина и прижал её к своей груди - туда, где бешено колотилось сердце. Рин чувствовал, как бьётся сердце мужчины под его ладонью, и это ощущение было почти интимным, слишком личным для обычного врачебного осмотра. Он должен был отстраниться, должен был сохранять дистанцию. Но вместо этого он позволил себе просто чувствовать - тепло чужой кожи, неровный ритм сердца, доверие, которое не требовало слов. - Ты - единственное, что заглушает этот шум, - хрипел Зи, и веки его тяжелели. - Когда ты рядом, в голове становится тихо. И я могу дышать. Я не знаю, кто я, не помню ничего, но с тобой мне не нужно помнить. С тобой мне просто хорошо. Доктор Чаварин понимал, что все слова - это всего лишь бред воспаленного мозга, охваченного жаром, но в груди болезненно защемило. Рин придвинулся ближе, почти лёг рядом, чувствуя жар, исходящий от тела мужчины. Он гладил его по голове, по влажным слипшимся волосам, по шее, где билась горячая жилка. Пальцы Рина двигались медленно, успокаивающе, и Зи, казалось, растворялся в этих прикосновениях. Рин смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь - ещё несколько недель назад он даже не знал о существовании этого человека, а теперь не мог представить, чтобы кто-то другой был сейчас на его месте. - Ты поправишься, - сказал Рин, и это был не просто ответ. Это была клятва. - Я сделаю всё, чтобы ты поправился. Спи, Хиа Зи. Спи спокойно. Я здесь. Но Зи не мог уснуть. Кашель возвращался снова и снова, сотрясая его тело, вырывая из груди хриплые, надрывные звуки. Рин поддерживал его, сажал на диване, чтобы тот мог откашляться, тёр ему спину, давал воду маленькими глотками. После каждого приступа Зи обессиленно падал на подушку, и Рин снова укрывал его, убирал мокрые пряди с лица, проверял пульс. Каждый раз, когда его пальцы касались кожи мужчины, Рин чувствовал, как внутри разливается тепло - тягучее, опасное. Он старался не задерживать взгляд на обнажённой груди, на длинных ногах, на тёмных сосках, покрытых мурашками от прохлады. Но сердце предательски билось быстрее, и Рин ловил себя на том, что его ладони задерживаются на плечах Зи дольше, чем нужно. Это смущало его, пугало, но он не мог ничего с собой поделать. - Потерпи ещё немного, - шептал Рин, прикладывая холодный компресс ко лбу мужчины. - Жар скоро начнёт спадать . Зи смотрел на него мутными глазами и послушно кивал. Его доверие было абсолютным - он позволял Рину делать всё, не задавая вопросов. Когда Рин принёс новое бельё и сказал: «Мы переоденемся, иначе ты замёрзнешь», Зи безропотно позволил снять с себя промокшее от пота , помочь надеть сухое. Он даже не смущался своей наготы - в его состоянии не было места стеснению, была только полная, безоговорочная отдача в руки человека, который стал его единственной опорой. Но Рин смущался. Его щёки горели, когда он поправлял одежду на мужчине, когда его пальцы случайно касались бёдер, когда он видел, как Зи вздрагивает от его прикосновений. Он отводил взгляд, делал вид, что сосредоточен на пульсе или температуре, но внутри всё трепетало. Рин менял компрессы на лбу каждые двадцать минут. Он принёс тазик с прохладной водой, смачивал полотенце и аккуратно протирал лицо, шею, грудь мужчины, стараясь сбить жар. Зи дрожал от холода, но терпел, зная, что Рин делает это для его же блага. Иногда он открывал глаза и смотрел на молодого врача так, будто видел его впервые - и в этом взгляде было удивление, смешанное с благодарностью. - Я не помню, чтобы кто-то когда-то делал для меня такое, - прошептал он однажды, когда Рин убирал мокрое полотенце. - Я не помню ничего, но я точно знаю, что этого не было. Никто никогда не заботился обо мне так. Рин хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Он просто сжал ладонь мужчины и улыбнулся. И в этот момент он понял, что его чувства выходят далеко за рамки сострадания. Когда Зи смотрел на него, в его тёмных глазах отражалась такая беззащитная благодарность, что Рин готов был сделать для него всё на свете. Он хотел защищать этого человека, оберегать, быть рядом каждую секунду. Он хотел касаться его кожи, чувствовать его дыхание, слышать его голос. И это желание пугало его до дрожи. Он боялся, что Зи заметит его смущение, его предательский румянец, его дрожащие руки. Он боялся, что это чувство разрушит ту тонкую грань, которая существовала между ними - грань между врачом и пациентом, между спасителем и спасённым. К утру кашель стал реже, но всё ещё мучил Зи. Рин приподнял мужчину, усадил его, обложив подушками, и постучал по спине - мягко, ритмично, помогая откашляться. Зи кашлял, но уже не так надрывно, и Рин чувствовал, как его ладонь ощущает каждый позвонок под горячей кожей. Он вдруг понял, что считает их - один за другим, медленно, с каким-то почти благоговейным вниманием. Дыхание Зи сбивалось, когда Рин касался особенно чувствительных мест, и молодой врач замирал, боясь причинить боль. Он старался делать всё профессионально, но его сердце билось быстрее, а мысли путались. - Молодец, - похваливал он, когда приступ заканчивался. - Так гораздо лучше. Дыши глубже, вот так. Зи слушался беспрекословно. Он делал вдохи, как велел Рин, и на его лице появлялось выражение почти детской сосредоточенности. А Рин смотрел на его губы - сухие, потрескавшиеся, но такие красивые, - и думал о том, каково было бы прикоснуться к ним. Он тут же отгонял эту мысль, чувствуя себя виноватым. Больной человек, беспомощный и доверчивый, а он позволяет себе такие фантазии. Но сердце не слушалось разума. Оно билось быстрее каждый раз, когда Зи случайно касался его руки, когда его тёплое дыхание обжигало шею. Наконец, когда Зи уснул. Чаварин набрал номер доктора Кима. - Пи' Ким, можешь подменить меня, мне нужно дня три, - голос парня звучал устало после бессонной ночи. - Рин, что-то случилось? - в вопросе старшего угадывалось неподдельное беспокойство. - Зи заболел, у него сильный жар. Я не могу пока оставить его в таком состоянии. Доктор Ким вздохнул, увлечение его Нонга пациентом не на шутку его беспокоило. Он любил Чаварина, как младшего брата и обещал его отцу позаботиться о парне. Но бороться с его упрямством и порой безумными поступками было не просто. Но сейчас вместо назиданий доктор Ким только спросил: - Нужна какая-то помощь? - Нет, спасибо, Пи', я справлюсь, - ответил Рин. - Мне нужно только время, пока мы справимся с жаром. - Не беспокойся, Рин, я позабочусь о графике. Когда стемнело, Рин принёс наверх ужин - рисовую кашу с имбирём и мёдом, которую он сварил на кухне, пока Зи спал. Зи был слишком слаб, чтобы держать ложку, и Рин кормил его сам, поднося ложку к губам и терпеливо дожидаясь, когда мужчина проглотит. Он видел, как двигаются мышцы на шее Зи, когда тот глотает, как дрожат его ресницы, когда каша оказывается слишком горячей. И каждый раз он задерживал дыхание, чувствуя, как внутри разливается тепло - от чего-то глубокого и опасного. Позже Рин убрал посуду, затем помог мужчине принять душ - Зи едва стоял на ногах, опираясь на плечо Рина, но упрямо делал всё, что говорил доктор. И в этой беспомощности, в этой почти детской покорности было что-то, что трогало Рина до глубины души. Он чувствовал, как стройное, но крепкое тело прижимается к нему, как пальцы Зи вцепляются в его рубашку, чтобы не упасть. И он позволял себе наслаждаться этим мгновением - тем, что кто-то держится за него как за единственную опору. Но при этом он старался не думать о том, что чувствует. Он боялся этого чувства, боялся, что оно заметно, боялся спугнуть то хрупкое доверие, которое возникло между ними. Следующей ночью жар спал окончательно, кашель тоже стал реже. Зи уснул глубоким, тяжелым сном, и Рин наконец позволил себе выдохнуть. Парень сидел в кресле, глядя на спящего мужчину, и думал о том, что впервые в жизни он чувствует себя на правильном месте. Не как врач, не как стажёр, не как внук знаменитого кардиолога. Просто как человек, которому кто-то доверил душу. И он не хотел, чтобы это доверие когда-нибудь закончилось. Но он также боялся, что его чувства могут всё испортить. Он боялся, что Зи, даже в своей беспомощности, заметит его смущение, его предательский румянец, его дрожащие руки. Он боялся, что это чувство разрушит ту тонкую грань, которая существовала между ними. Он выключил ночник, поправил одеяло и тихо прошептал: - Я не оставлю тебя. Я постараюсь помочь, пока не знаю как, но постараюсь. Он знал, что завтра наступит новый день, и нужно будет думать о расследовании, о поисках родных или друзей Зи, о дальнейшей терапии для мужчины. Но сейчас, в этой тёплой тишине, он позволил себе просто быть рядом. Чувствовать, как пальцы Зи сжимают его руку даже во сне, видеть, как его лицо разглаживается , слышать его дыхание - ровное, спокойное, мирное. За окном шумел дождь - такой же, как тогда, когда он нашёл Зи в парке. Но теперь дождь не казался Рину угрожающим. Он был просто дождём, умывающим сад, чтобы утром зацвели новые цветы. И Рин знал: утро обязательно наступит. И он будет ждать его вместе с этим человеком, который стал для него самым важным в мире. Но он не знал, как справиться с этим чувством, которое росло в нём с каждым часом. Он не знал, как быть рядом с Зи, не выдавая себя, не позволяя своим эмоциям взять верх. Он только знал, что не хочет, чтобы Хиа Зи когда-нибудь узнал о его смущении, о его страхе, о его робкой, пугающей симпатии, которая была слишком сильной, чтобы её игнорировать, и слишком хрупкой, чтобы её выставить напоказ.