Пустота

Апрель. Прошло два месяца. И… Столько всего изменилось. Столько всего… Чуя не живет дома. С тех пор, как отец выбил Осаму зуб, Накахара ни разу не появлялся там. Да и, видимо, никого это не волновало. Ни мать, ни отца… Хотя его уже и не может что-то волновать. Там… Несчастный случай. Плачевный, грустный, такой неожиданный… Карма. Карма наконец постучала его отцу в дверь, приговаривая, что, вот, малый, собирай вещи, мы едем далеко-далеко. Туда, где ты, наконец, осознаешь, какое ты собачье дерьмо. Такое противное, не видное в зимнее время, дурно пахнущее и отвратительное на вид. Возможно, там, где будем лишь мы с тобой, ты вспомнишь о своем сыне. Вспомнишь, как бил его ногами, руками, стульями и другими различными вещами. Вспомнишь и подумаешь: а нужно ли было делать что-то подобное? Может, я ошибся? Но будет уже слишком поздно. Станет поздно в тот момент, когда новости о твоей гибели начнут крутить по телевизору. Именно через неделю после того, как отец Накахары выбил Осаму зуб, он умер. Упал со строительных лесов из-за травмы ноги и свернул себе шею. Его труп нашли не сразу. Примерно через три часа. Шуму было наделано много… Сотни статей в газетах были посвящены смерти мужчины. Затрагивалась безалаберность рабочих, директоров строительной фирмы… Ведь как так: мужчина погиб на стройке! Да еще и на ноге была колотая рана! Как его вообще допустили к работе с такой травмой? И откуда вообще взялось это ножевое ранение? Кто-то из рабочих завидовал чужому успеху? Или мотив был какой-то другой?.. Все это было смешно читать. Успех, мотив… Идиотизм. Накахара читал все это и хихикал, а Дазай сидел рядом, пил кофе и курил, а после заседал в уборной по несколько часов. А Чуя все продолжал читать, читать, читать… Конечно, только оттуда он мог узнать хоть какую-то информацию о смерти отца. На похороны-то он не ходил… Не хотелось видеть мать и тело отца. Да, труп бы он вряд ли увидел, ведь обычно изуродованные тела хоронят в закрытых гробах… Но все же. Ему было стыдно. Перед матерью — особенно. И перед отцом отчасти. Все-таки, если бы не та драка… избиение, ничего бы не случилось. Отец бы не умер… Он сам виноват. Накахара не хочет винить себя в смерти этой свиньи. Но получается ли? Когда он читал статьи, в его голове всплывал… День, когда они с Дазаем разговаривали на крыше. Разговаривали и смотрели на звезды… Тогда они загадывали желания. И… Чуя загадал. Загадал, чтобы отец перестал его бить. Но это не то, чего он хотел. Он хотел, чтобы его… Папа был нормальным. Чтобы у них была нормальная семья… Он не хотел, чтобы отец умирал. Да, раньше он думал, что не будет жалеть, но столкнувшись с этим, он думает совсем иначе. Точнее, думал. Сейчас его вроде… Отпустило. Все-таки это было еще в феврале. Пора бы и забыть. Печальных новостей не так много. Только отец и… Федор. Накахара приезжает к нему раз в месяц. К сожалению, учеба не позволяет делать это чаще. Все-таки Чуя наконец решил взяться за ум и посещает учебное заведение почти регулярно. Да и мотивация есть… В его жизни все наладилось. По-крайней мере, ему так кажется. Со смертью своих друзей он… Смирился. Хотя он все еще плачет над их псевдомогилой. Да и во сне он что-то часто хнычет, потому что… Достоевский ему снится. Снится, упрекает, говорит, что ему там чертовски холодно и он хочет домой. Хочет в свою страну на нормальное кладбище. А Чуя ничего не может сделать. Он только задыхается, после чего просыпается от того, что Осаму трясет его за плечо и утирает слезы большим пальцем руки. А после он обнимает его, гладит по голове, а Накахара… Он рыдает. Ему это не нравится, но он не может совладать с собой. И… Вроде, он может плакать при Осаму? Они же… Пара? Последствия после употребления наркотиков почти пропали. У Чуи даже перестали трястись руки… Да и он больше не так сильно нервничает. Даже вес набрал — целых восемь килограммов. Да, кажется, что не так это и много, но для Чуи — огромный прогресс. Он даже гордится собой. Но если бы не Осаму, у него ничего бы и не вышло. Все-таки, это огромная поддержка. Невероятная поддержка, которой ему так не хватало… И Накахара даже и думать забыл о фразе «твой же косяк». Больше нет нужды вспоминать ее рядом с Осаму. И… Чуя, мать его, наконец счастлив. Он больше не чувствует отвращения, когда находится рядом с Дазаем. Он даже может его целовать! Он даже хочет касаться его губ своими… Он никогда не думал, что будет гордиться подобным. Никогда, мать его. Осаму тоже невероятно изменился. Его характер стал как будто бы… Более твердым? Он даже может постоять за себя. Не только в споре с другим человеком. Еще и с Чуей. В общем… Накахара стал часто получать по лицу. Периодически он ведет себя как последняя мразь. И в такие моменты Осаму не отказывает себе ни в чем. Он ударяет Накахару ладонью по лицу. Того, конечно, это раздражает, но идет ему на пользу. Да, один раз они подрались из-за этих пощечин. Чуя несколько раз ударил Осаму лицом об стену. Тот же пару раз ударил возлюбленного кулаком по лицу, сломав нос. Благо, никаких особых последствий после этого не было. Нос Накахары зажил ровно. На лице Дазая — не осталось ни одного шрама. Накахару раздражают бинты Осаму. Они неприятны к коже, иногда отвратительно пахнут. Чуя несколько раз говорил Дазаю снять их. Тот, конечно же, протестовал. Он слал Накахару на хуй. Чуя же бесился. Один раз, когда они спали на одной кровати, Дазай обнял Накахару за талию. Вроде бы ничего такого, но эти бинты… Чую они чересчур взбесили. Он подскочил с кровати, пару раз оскорбил Дазая. Тот тоже за словом в карман не лез. В итоге Накахара спал на полу без одеяла и подушки, а Осаму проторчал в ванной до самого утра. Вышел он оттуда уставшим, с новыми бинтами… Чуя тогда только цыкнул. После, через пару часов извинился. Просто… Ему было стыдно. Осаму так и не рассказал Накахаре. Не рассказал, что сидит на антидепрессантах. Также не рассказал о своем небольшом «увлечении», от которого избавиться он не может. Да, он старается… Но каждый раз, когда ему приходится бить Чую или спорить с ним, он режет руки. Всегда. Несколько раз проводит лезвием по рубцовой ткани, шипит и зашивает раны. Это надоедает и… Пугает. Ведь надоесть может только рутина, верно? И… Порезы для него, мать его, стали этой самой рутиной? Он не хотел этого. Но… Пришлось? Когда он думает об этом, он съедает две таблетки успокоительных. А ведь раньше он пил их только перед сном, чтобы ему не снился всякий бред и чтобы он вообще мог спать… Вечер. На балконе… Тепло. Все-таки весна… Но Чуя все равно успел подхватить простуду. Он кашляет. Затягивается и кашляет. Осаму с беспокойством смотрит на него, но Накахара лишь улыбается, говорит, что все хорошо… Если бы. Все-таки, есть кое-что, что Чуя немного забыл рассказать Осаму… Когда они уже были вместе, в марте, Чуя испугался. Ему показалось, что девушки ему больше не нравятся, никак его не привлекают. И… Он пришел в квартиру к той девушке, которую трахал раньше. И она была совершенно не против! Они переспали на вшивом диванчике, после чего Накахара вернулся в квартиру Осаму, тихонько поцеловал того в лоб и лег рядом, под одеяло, где тепло, где его всегда примут… Ему просто повезло, что пока он трахал малолетку, Осаму не проснулся и не принялся его искать. Ему чертовски, мать его, повезло. Но стыдно ли ему? На удивление, его не мучает совесть. Вообще не мучает. Дазай не знает, так почему Чуя должен переживать? Он ведь никак не врет Осаму. Просто кое-что не договаривает. А это преступление? Нет. Это далеко не преступление… — Мама, наверно, сегодня придет домой. Накахара тихо вздыхает, кашляет, затягивается. Он шмыгает носом, смотрит на красное пятно на тыльной стороне ладони. Аллергия… Конечно. Весной всегда какая-то аллергия. Хотя Чуя никогда и не был аллергиком… Это неважно. У него же появились эти пятна… Вероятно, от цветения. Хотя эта уродская краснота не сходит с рук еще с конца марта… Это неприятно. Но он пьет таблетки от аллергии и не жалуется. Скоро кожа перестанет чесаться, перестанет скакать температура. Конечно, что-то пройдет раньше. Он же еще, мать его, и болеет. — А это плохо? — его ответ заторможенный, странный. Можно подумать, что он обкурился. Но в его сигарете ни грамма травы. После гибели Достоевского Чуя просто блюет от слова на букву «н». Принимать эти «н» больше невозможно. — Я думаю, она будет не одна, — Осаму затягивается, смотрит на круглый шрам на тыльной стороне ладони. От сигареты… Это было больно. Но не так, как на запястьях. От лезвия. — Она опять… — он сглатывает, опускает глаза. Он слышит, как Чуя отталкивается от перил, подходит к нему. Чувствует, как Накахара обнимает его за плечи, кладет голову на плечо. Благо, рост позволял… Осаму ведь немного, но выше. А значит, Чуе не нужно приседать в коленях, чтобы положить голову на чужое плечо. — Я не хочу, чтобы это снова повторялось. — Осаму, все хорошо. Я с тобой. Ты ничего не будешь слышать, — Чуя не говорит «она не будет трахаться с потным мужиком в своей комнате». Он знает, что это не так. — Хочешь, пойдем с тобой погуляем? — Осаму мотает головой, и Накахара тихо вздыхает, крепче обнимая возлюбленного. — Хорошо. Мы можем побыть на балконе, если хочешь. Ну, конечно, не ждать ее здесь, — Чуя усмехается, поглаживает Осаму по спине ладонью. Он даже не вспоминает, что у их отношений есть маленькая тайна. Маленькая, но способная убить их обоих. Из-за Чуи. — Ждать ее мы будем дома. А потом проскользнем сюда. Хорошо? — Осаму кивает, вдыхает. Слышен тихий свист. Это все из-за отсутствия зуба… Накахара не может не засмеяться. Да, смеяться над таким — сплошной ужас, но что Чуя может с собой поделать? Да и Осаму вроде не обижается. Наоборот, тоже смеется. — Ну ты блять и падла. Между прочим, из-за твоего отца я главный свистун города, — Осаму шутит. Он… Отвлекается. Отвлекается от этой темы с матерью благодаря чужому смеху. Смеху Чуи. Он у него такой мелодичный, красивый… Чуя тоже красивый. Даже когда он был обоссанным торчком, он все равно был красивым. Он всегда… Красивый. Сейчас — особенно. — Это ж твой батек мне челюсть то подправил, — он смотрит на Накахару сверху вниз, улыбается. Так хочется поцеловать Чую в его бледный, когда-то ровный носик… С горбинкой ему лучше. Пусть она и от переломов, пусть она… Болезненная. Так ему лучше. Намного лучше. — Ну слушай, мой отец тот еще самостоятельный мужчина. И тебе челюсть подправил, и себя вынес. Ну я его рот любил нежн… Блять. Благодаря ему, я периодически забываю, что о мертвых либо хорошо, либо ничего. Осаму смеется. Шутка ужасная, отвратительная, неправильная, но он смеется. К черту эту правильность! После всего того, что они пережили, они могут шутить даже над детьми-инвалидами, которым руки отрубили тупым топором, ноги отрезали за границей, а организм заразили СПИДом через шприц наркомана со стажем в 10 лет. Они могут над этим шутить… Они ведь и сами в какой-то степени инвалиды. Чуя — был, но понемногу оправляется. Дазай — остается таким же и почти не поддается лечению. — О твоем отце говорить что-то хорошее — грех, — Осаму говорит так, потому что знает, — Чуя не обидится. Да и насколько Дазаю известно, Накахара по отцу нисколько не страдает. Больше не страдает. — Ну тут ты чертовски прав, — Накахара улыбается, отстраняется от Осаму, берет в руки пачку сигарет, вертит в пальцах. Шутки про отца… Никак на него не влияют. Раньше из-за смерти мужчины он немного страдал… Это же его отец. Конечно, он хоть немного, но погрустит! Но сейчас ему до того безразлично, что он бы даже не навестил его могилу. Хотя нет, навестил бы. Чтобы харкнуть на могильную насыпь. — Потому что эта свинота… Ну вот опять забыл! — он смеется, вытаскивает сигарету из пачки, закуривает. А Осаму… Свистит. Свистит, когда Чуя затягивается. И Накахара просто не может сдержать смех. Он давится дымом, кашляет. Хочется ли ему ударить Дазая? Конечно, но только в шутку. Потому что… Смешить, когда ты затягиваешься — настоящее предательство. Тебе так тяжело просто всадить нож в ребра? Обязательно делать что-то настолько подлое? — Да я твою ма… — кашляет. Быстро думает над своей фразой и замолкает. Точнее, снова хрипит. Если Чуя скажет Осаму, что он ебал его мать, он сразу же полетит вниз и повторит судьбу своего отца. А с этой свиньей не хочется иметь ничего общего Совершенно. Особенно смерть. — Ма… Машину будущую… Разобью… Скотина ты… П… Пи… Плешивая, — он не говорит «пидорская». Потому что это как минимум ужасно. Как максимум — огонь по своим. — Ну я же… Сейчас… — он кашляет сильнее. Горло невероятно царапает. Он хочет пить. Очень хочет пить. Если он сделает глоток воды, то тогда хотя бы не будет ощущать такое яркое ощущение того, что его горло раздирает. — Откашляюсь… И тебя… Собаку… Вниз… Спущу, — Накахара кашляет последний раз. Осаму… Смеется. Он знает, что получит за это лишь легкий подзатыльник. Или вообще ничего не получит… А оскорбления Чуи его вообще не задевают. Если раньше он мог зарыдать потому, что Накахара на него косо посмотрит, то сейчас — нет. Он понимает, что Чуя… Любит его. Любит своеобразно. И Осаму тоже его любит. Не так, как раньше, но… Любит. — Да ладно, извини, я не хотел. Воды принести? — Чуя отмахивается, хрипит. Сигарета, которую он недавно держал в руках, лежит на поверхности балкона. Она потухла. Это… Печально. Ему нужно снова лезть за сигаретой? Не слишком ли это неэкономно? — Ну ладно, как хочешь, — Осаму достает из кармана сигареты, смотрит на ту пачку, что лежит на перилах. Да… Ведут они себя так, как будто табака — бесконечное количество. Да и как будто у них есть на него деньги. — Если курить хочешь, можем одну на двоих. Не в первой же, — Осаму вставляет сигарету в щель между зубов. Фильтр деформируется, застревает, крепко держится. Все-таки в отсутствии зуба есть некоторые преимущества. Свистеть можешь. Да и сигарету держать теперь не приходится… — Ты, кстати, окурок-то с балкона убери. За твои такие подарочки мать меня ругает. Говорит, что еще раз будет что-то подобное, она нас двоих на улицу отправит. Да и она не особо рада, что я курю. Да, не запрещает, но недовольна, — он прикуривает. Сигарета крепко держится в зубах. Осаму спокойно может разговаривать с ней во рту. — Так что подошвой смахни, — он затягивается, не поднося пальцев к губам, как раньше. Теперь держать сигарету в руках не приходится… Единственный минус этого способа курения — пепел летит в лицо. И глаза. Один раз именно в глаз пепел и попал. Тогда Осаму крайне долго его промывал. Точнее, они крайне долго его промывали. Ведь делали они это всем домом. Его мать тогда очень долго причитала, говорила, что Дазай ослепнет со своими увлечениями. А Чуя стоял в стороне, смеялся, пока не подавился, и мать Осаму не дала ему подзатыльник, после чего заставила идти мыть балкон губкой для мытья посуды и проточной водой. К слову, было это крайне сложно, и проторчал он на балконе около двух часов. И проторчал бы дольше, если бы женщина не сжалилась и не запустила подростка домой, так как его губы уже начинали синеть. — Будешь курить? — Накахара отрицательно мотает головой, прочищает горло, харкает с балкона и сбрасывает ногой брошенный окурок. — Как хочешь. Они стоят на балконе еще около тридцати минут. Каждый немного мерзнет, но не говорит об этом, чтобы не идти домой. Здесь… Комфортнее. Стоишь, куришь, болтаешь. И это намного приятнее, чем сидеть в теплом помещении и делать то же самое. Есть в этой балконной атмосфере что-то… Интимное. Именно здесь раскрывается все, чувствуется намного ярче. И… Это невероятно. От этого не хочется уходить. — Красиво, — Чуя говорит это, смотря на Дазая. Да, кажется, что говорит он об отвратительном пейзаже, но это не так. Он говорит об Осаму. Он говорит о его кудрявых локонах, которые медленно покачиваются на ветру. Он говорит о его темных, почти черных при таком освещении глазах, которые мило блестят от выступающих слез, вызываемых холодным воздухом. Он говорит о его бледной коже, которая походит на холст для художника. Он просто говорит об Осаму, который… Прекрасен. И как он раньше этого не замечал? — Да, красиво, — Дазай улыбается, смотря на панельные многоэтажки. Вид не самый приятный, но довольно родной. С ним у него не связано столько дерьма, сколько с собственной квартирой и другими местами. Этот пейзаж… Помогал ему справляться. Справляться, когда его мать трахалась с каким-то мужиком. Но Осаму не может долго об этом думать, потому что… Следующие пару минут он шокирован. Накахара рывком подходит к Дазаю, легонько толкает в плечо, дабы Осаму повернулся к нему. Он кладет одну руку на его щеку, другую — на плечо. После, осторожно, чтобы не спугнуть, приближается к его лицу. Ладонью, что была на щеке, он убирает сигарету из чужого рта, выбрасывает с балкона. После, целует такие желанные губы. Целует нежно, совсем осторожно. Целует, пробуя. После, размыкает губы языком, проникает в полость рта. Он чувствует чужое тепло. Чувствует дыру между зубов. Но она не так важна. Она вообще никак его не отвлекает. Он проводит языком по чужому языку, обвивает его. Осаму… В ступоре. Единственное, что он успевает сделать, это только прикрыть глаза. Наслаждение. Именно это он ощущает в данный момент. Ощущает, когда чужой язык проходит по его зубам. Ощущает, когда Накахара осторожно прикусывает его нижнюю губу. Ощущает, когда Чуя отстраняется, позволяет вдохнуть и снова прижимается к его губам своими. Он… Счастлив. Но все резко заканчивается. Чуя отскакивает от него. После, снова подходит и прижимает ладони к его ушам. Осаму не понимает, зачем он это делает. Он спрашивает Накахару об этом, но тот ему не отвечает. — Осаму, давай еще побудем на балконе? — Чуя знает, что Дазай слышит его. Приглушенно, но слышит. — Не хочу идти в квартиру, — Накахара делает все это по одной простой причине — в коридоре слышен женский смех. И мужской голос. И… Это отвратительно. Может, если Дазай не будет знать, что мать дома, он и не будет плакать? Не будет забиваться в угол в попытке успокоиться и не слышать всего, что происходит вокруг? — Чуя, все в порядке? — Осаму отнимает чужие ладони от своих ушей. Женский смех он не слышит. Он даже не пытается услышать. — Что на тебя нашло? То ты целуе… — Просто не хочу в квартиру. Ты же собирался идти туда, да? Давай еще минуток двадцать здесь постоим? — Чуя, с чего ты взял, что я собирался? Да и знаешь, уже довольно прохладно. А ты и так болеешь. — Не страшно. Мне не холодно. — Нет, Чуя. Мы и так стоим здесь… Достаточно времени. — Дазай, блять, я не хочу в квартиру, — Накахара повышает голос. Он нервничает. Глаз начинает дергаться. Но еще и начинают трястись колени, когда он видит реакцию Осаму. Брови Дазая хмурятся, уголки губ дергаются. Он складывает руки на груди. Поведение Накахары его явно не устраивает. — Чуя, ты… — он замолкает. Зрачки расширяются. Ноги подкашиваются. Он хватается за перила. Теперь понятно, почему Чуя так не хотел, чтобы Дазай шел в квартиру. Понятно… Женский голос и басистый мужской. Он слышит, мать его, женский голос и басистый мужской. Его потряхивает. Чуя подходит к нему, пытается обнять, но Дазай отталкивает его. Он не хочет, чтобы к нему кто-то прикасался. По-крайней мере сейчас. — Осаму… Дазай тяжело вздыхает. Его челюсть подрагивает, глаза на мокром месте. Он… Вспоминает, как сидел в шкафу. Вспоминает, как забивался в угол кровати. Вспоминает, как мать трахалась у него на кровати, пока его не было дома… Его трясет. Он медленно спускается на колени, садится. Руки падают на ляжки. Он тихонько всхлипывает. А это ведь только от голоса матери и голоса какого-то мужчины… Память сразу подбрасывает много звуков, много картин… Вот его руки снова в сперме. Нет, не его семени. Он не мастурбировал или что-то в этом роде. Это семя какого-то непонятного мужчины, которого, Осаму, возможно, никогда не видел. Вот он снова слышит чужие стоны. Снова… Снова… Снова. Все повторяется. Он снова совсем маленький мальчик, который переживает все выходки своей матери... Да, женщина просто желает, чтобы ее сын жил в достатке, но… Осаму не хочет, чтобы мама зарабатывала так. Совсем не хочет… Он… Он снова мечтает, чтобы мама была дома чаще. Снова мечтает, чтобы мама работала на постоянной, нормальной работе. Снова мечтает, чтобы работа его матери хотя бы была законной. — Дазай, — Чуя опускается на корточки, кладет руку на чужое предплечье. Сейчас он не жалуется, что бинты ему не нравятся, что они отвратительны по ощущениям. Сейчас он не обращает на это внимания. — Осаму, тише, все хорошо, — Накахара осторожно поглаживает чужое предплечье. Он чувствует, как Дазай дрожит. Видит, как тот прячет лицо за челкой. Слышит, как тот прерывисто дышит. Им не хватало только истерики… А Накахара ненавидит, когда Дазай истерит. Особенно, казалось бы, из-за пустяка. Его мать просто посмеялась, поразговаривала. Она не трахается с кем-то в прихожей. Она не стонет, как самая дешевая шлюха, которой и являлась. Нет, Чуя уважал эту женщину, но то, что она — шлюха, — не отрицал. Отрицать очевидные вещи — бред. — Дазай, успокойся. Твоя мама ни с кем… — Чуя замолкает. Громкий всхлип. Громкий всхлип, похожий на детский плач. Он… Плачет, да? — Дазай, блять… — Чуя, у меня… Т… Таблетки… В шкафу… В комнате… Ус… Ус… П-п… Покоительные. Пожалуйста, принеси… — он всхлипывает, массирует переносицу двумя пальцами. Это не помогает. Вообще не помогает. — Справляйся без них, — это звучит чересчур равнодушно, отвратительно. Чуе… Самому становится противно от себя. — Понимаешь, ты совсем к ним привык. Не нужно пить… Так много, — он обнимает Осаму. Тот утыкается носом ему в плечо и тихо всхлипывает. Накахару это совсем немного раздражает. Эта истерика… С пустого места. Его мать не стонет. Она ведь… Продолжает говорить в коридоре. Мужского голоса даже не слышно. А Осаму продолжает ныть. — Ну успокойся. Давай, заканчивай. — Чуя, она… — Ни с кем не ебется. Пожалуйста, не плачь, — он говорит это более раздраженно, чем раньше. — Ты понимаешь, что сейчас твои слезы — немного пустое? Тишина. Осаму перестает хныкать. Даже задерживает дыхание. Чуя тоже никаких звуков не издает. Он не двигается. Все замирает. Слово «пустое» начинает отбиваться от стен других многоэтажек и начинает возвращаться обратно, ударяя по ушам и вискам. Жалеет ли Накахара, что сказал это? Нет. Партнеру же нужно высказывать все? — Мг… — Дазай выпутывается из чужих объятий. Ему… Больно. — Да, конечно, пустое, конечно… — он печально усмехается, старательно утирает слезы со щек и глаз. — Моя мать же не трахалась на моих глазах на протяжении многих лет. Я должен относиться к этому проще, конечно, — он говорит это озлобленно. Чуя же молчит. Молчит, чтобы не провоцировать больше. — Я вообще не должен это принимать близко к сердцу… — Дазай слишком озлобленно смотрит на Чую. Тот вздрагивает. — Какая же ты эгоистичная скотина, Накахара. Чуя скрипит зубами. Да, он это начал. Но… Ему все равно неприятно. Он представляет, как вонзает нож в сонную артерию Дазая. Представляет, как проворачивает нож около трех раз. Представляет, как из чужой шеи ручейком течет горячая, густая, темная кровь. Представляет, как Осаму хрипит, хватается за дыру в горле, пытается остановить кровь. Он видит это все слишком ярко. И от этого… Ему становится жутко. Если раньше он бы даже не ужаснулся, то сейчас ему искренне плохо. Ему сразу становится тошно. И… Чтобы просто не наблевать на балкон, выдав свое присутствие давящимися звуками, он начинает вспоминать. Вспоминать, как он лежал в своей комнате, запертый собственной матерью. Вспоминать, как он держался за переносицу, прощупывая и пытаясь понять, не увеличилась ли горбинка на носу? Вспоминать, как его мать стонала в это время, совсем в другой комнате, извиваясь под отцом. Вспоминать, как он лежал в своей же собственной крови, обрабатывая раны, а мать с отцом трахались, так как когда мужчина очень яро избивал сына, у него на это встал. Да, ему определено не понять Осаму… Правда не понять. Это даже не саркастично. Он правда никогда не поймет. — Ты прав, — говоря это, он сжимает и разжимает кулаки. Только не бей, только, мать его, не бей. Привыкай. Привыкай к тому, что Осаму — не розовая жижица, которая подстраивается под форму твоей стопы, неприятно прилипает и целует каждый твой криво отросший ноготочек на вонючем пальце. Привыкай, что у Дазая появились яйца за столько времени. — Успокоительные тебе нести, да? — он не дожидается ответа. Не хочет слышать чужой голос. — Хорошо, — он резко встает, быстро идет к балконной двери. Он открывает ее, не сморит на то, кто сидит за столом, закрывает дверь с хлопком. После, поворачивается. И… Он удивлен. Нет, он искренне в ахуе. — Оу… Он смотрит на стол. Две чашки чая, коробка печенья, торт, вишневые сигареты. За столом — мать Осаму и какой-то мужчина. Они мило беседуют… По-крайней мере, беседовали. Теперь они молчат, а их взгляды устремлены на Чую, который выглядит, мягко говоря, плачевно. Взъерошенные волосы, сжатые кулаки, порозовевшие щеки… — О, а это твой сын? Прости, но немного на тебя не похож, — мужчина усмехается. — В отца что ли пошел? — Да сплюнь ты нахуй, — Чуя замечает на себе осуждающий взгляд женщины. Честно, это даже тяжелее, чем взгляд его бухого в хлам отца. — Извините, вырвалось. Я просто не очень люблю своего… Папу, вы поймите, — он бледнеет. Стыдно. Про Осаму он… Забывает. Это все из-за шока. Просто… Эти посиделки уж очень похожи на свидание. — Да ничего страшного, что ты, — мужчина звонко смеется. Женщина улыбается, слыша это. А Чуя… Он все еще в шоке. И… Он слышит русский акцент в голосе мужчины. Такой же, как у Федора. Такой же… Его тошнит. Рвота. Чуя подносит ладонь ко рту, бежит к уборной. Как только он открывает дверь, он блюет в унитаз, падая на колени. Конечно, долго ждать мать Осаму не приходится. Она стоит в дверном проеме, спрашивает, в порядке ли Чуя, что с ним. Накахара же молчит. Вытирает рот и молчит. Его… Пугает собственная реакция. Но пугает и то, что мужчина, прямо сейчас сидящий за столом на кухне — наверно, русский. — Ты перекурил? Сколько раз говорила, если вы с Осаму не знаете меры, не курите вообще. Я перестану покупать вам сигареты. — Это не из-за этого, — его голос хриплый. Чуя откашливается. — Я… Я отравился, наверно. Извините. Или перенервничал. — О боже мой… Если тебе будет плохо, не стесняйся, говори. Хорошо? — Да, конечно, — Чуя нажимает на кнопку слива, встает с колен. Женщина, стоящая в дверном проеме, уходит. Накахару немного пошатывает, но он все равно идет в сторону комнаты Дазая. Долго рыться в шкафах ему не приходится. Он находит баночку с таблетками, не смотрит на название и следует обратно на балкон, предварительно спрятав таблетки под футболку. Вот, он уже на кухне. Осталось сделать два шага… Но его останавливает мать Осаму. — Ты опять курить собрался? — А? Нет, извините. Я… Просто проверится. — А у тебя сын курит? — мужчина удивленно смотрит на мать Дазая. Та лишь тяжело вздыхает. — Сын курит. Но Чуя — не мой ребенок. Он друг Осаму. Про него я тебе рассказывала. — А… Чуя, приятно познакомиться! — мужчина встает из-за стола, протягивает подростку ладонь для рукопожатия. — Я Борис. — Ага, приятно, — Накахара нехотя жмет чужую руку. Единственное, что ему хотелось прямо сейчас — свалить с кухни. Почему? Во-первых, Осаму ждет его с успокоительными. Во-вторых, он мешает чужому свиданию. — Я могу идти? — он бросает взгляд на пачку, лежащую на столе. Он бы попросил одну сигарету, но не хочется показаться наглым. А матери Дазая он уже и так подпортил настроение. — Да, конечно, иди. Не буду тебя задерживать… А, подожди. Раз ты куришь, будешь? — мужчина берет со стола пачку сигарет, открывает ее. Чуя, глянув на мать Дазая и увидев положительный кивок, берет одну сигарету в руки, говорит что-то наподобие «спасибо» и быстро уходит. Балконную дверь он закрывает снаружи. Осаму так и не изменил своего положения. Он по-прежнему сидел на холодной поверхности балкона, прятал лицо за челкой, нервно заламывал пальцы, всхлипывал. Кажется, он не заметил, как Чуя зашел. Не услышал… Накахара находит это странным, но ничего не говорит по этому поводу. Он и так сказал достаточно. — Бери таблетки. Дазай дергается, когда слышит чужой голос. Инстинктивно хватается за ноги и прижимает их к груди. Голос Чуи такой, будто… Будто сейчас он будет бить. Да и это будет вполне заслужено. Осаму ведь обесценил его проблемы… Но Накахара тоже обесценил. Причем сделал это первым. Но… Чуя хотя бы не оскорблял. А это значит, что Осаму стоило бы извиниться. Чуе тоже, но он не будет. Он почти никогда не извиняется. — Прости меня, пожалуйста… Я не должен был говорить тебе что-то такое. Прости, пожалуйста, — говоря это, Осаму начинает прижимать свои ноги к груди намного сильнее. — Все нормально, — все, блять, ненормально. И по его голосу это прекрасно слышно. — Просто возьми таблетки. — Я… Чуя, я правда не хотел. Ты… Ты не эгоист. — Хорошо. Таблетки, — Чуя не хочет это обсуждать. Особенно не хочет, чтобы Осаму рыдал. Тем более в этой ситуации… Его слезы сейчас — пустые. Все в порядке, мать ни с кем не трахается, Накахара его не бьет и у Дазая ничего не сломано. Так чего ему плакать? — Просто выпей таблетки и успокойся. Ты же без воды сможешь проглотить? — Да… Смогу. Осаму тянется рукой за баночкой, не показывая своего лица. Накахара же молчит. Дазай точно может сказать, что Чуя его осуждает, давит на него взглядом. Это… Неприятно. Особенно от Накахары. Но как бы странно это не звучало, Дазай хоть немного, но заслужил это осуждения. Да, и Чуя тоже заслужил, но… Осаму не хочет об этом рассуждать. У него и так слишком сильно болит голова. — Твоя мать, кстати, с нормальным мужчиной, — Чуя зажимает сигарету зубами, тянется к спичкам, наблюдая, как Осаму вытрясает себе на ладонь таблетки, но не спешит их пить. — И она ни с кем не трахается. Просто сидит на кухне и мирно пьет чай с тортом, — он наконец хватает спички, чиркает одной из них о бок коробка. Пламя зажигается и сразу же подносится к концу вишневой сигареты. Накахара затягивается и блаженно выдыхает дым. — Так что поздравляю, походу у тебя теперь есть отчим. Пока у кого-то отец гниет, у кого-то их целых два, — тупой шуткой он пытается разрядить обстановку. Не получается. Наоборот, Осаму… Громко всхлипывает? — Что уже случилось? Таблетки пить не будешь? — Нет, нет… — Осаму вытирает глаза от слез. В голосе Чуи он слышит осуждение, и… Он понимает, почему. Накахара ведь принес ему антидепрессанты. Теперь он считает его психом? — Все уже нормально, — он вымучено улыбается, ждет, когда на него польются оскорбления. Страх. Ему невероятно страшно. — Правда в порядке. — Да нихуя… — Накахара устало вздыхает, затягивается, выдыхает дым и подходит к Осаму, садясь на корточки. — Пожалуйста, скажи, что ты рыдаешь не потому, что твоя мама теперь просто с мужчиной… Ты ведь тоже с парнем. Твоя мама просто хочет счастья. — Ты меня ненавидишь? Молчание. Молчание, которое длится ровно две секунды, но ощущается как два часа для них обоих. — У тебя все нормально? Почему я должен тебя ненавидеть? — Пожалуйста, не притворяйся. Ты же… Видел, — Осаму всхлипывает. — Видел таблетки. Анти… Депре… — он рыдает, не может договорить. Прямо сейчас Чуя назовет его психом, мерзким, пидором. Он всегда это делает. Да, взял перерыв на два месяца… Но сейчас же он может снова полить его грязью? — Ты на… — лицо Чуи — удивленное. Удивленное до того, что кажется, прямо сейчас его глаза вылетят из орбит. — Антидепрессантах? — он видит чужой кивок. По телу сразу разливается… Стыд. — И как давно? — С тех пор… Как ты сказал… Что меня для тебя больше нет. — Боже мой, — Чуя обнимает Осаму, крепко прижимает к себе. Прямо сейчас ему становится очень стыдно. Если человек сидит на антидепрессантах — это край. Хуже ничего уже и быть не может. Только самоубийство… А ведь Осаму пытался. Пытался, возможно, даже не один раз а Чуя этого просто не знал. Накахара много чего не знает. Ему ведь до этого момента не было известно, что Дазай сидит на антидепрессантах… Может, поэтому его поведение так и изменилось? Он стал раздражительнее, жестче. Это… Ужасно. В какой-то степени крайне ужасно. И… Чуя понемногу начинает складывать пазл. Антидепрессанты, попытка самоубийства, бинты на руках… Бинты на руках. Осаму… — Дазай, — Чуя выбрасывает сигарету с балкона, не потушив ее. Возможно, когда он обнимал Осаму, он пропалил на его одежде дыру. Но это не важно. Есть кое-что куда более важное, чем испорч енные вещи. — Разматывай бинты. — Я не хочу. — Разматывай. Что у тебя с руками?