Пустота

Предупреждение

Действия в данной главе происходят в альтернативной вселенной и никак не влияют на основной сюжет, но ярче раскрывают некоторые его детали.

Есть одна большая тайна.

Там всё экспериментально.

Просто ты по времени назад на сколько-то часов или дней

Летишь обратно.

Время — это клубок ниток.

Возьми за кончик, потяни так.

Вот видишь, стало тише и темнее.

Это ты отмотал себя на пару дней.

Теперь ты можешь что-нибудь исправить.

Всегда есть что-то чем ты недоволен, да ведь?

Поступки, обусловленные гневом или страхом или спешкой,

Но поторопись, не мешкай.

Весь механизм я объяснять не буду.

Ты главное уложись в одну минуту.

Живо подменяешь новыми старые события.

И запиши всю постанову, чтобы не забыть ее.

Порез на собаке — Эй, дружок!

Он резко садится на постели в тихом ужасе. С него льется холодный пот, во рту пересыхает, неприятно сковывая язык. Простынь лежит где-то у ног, скомканная и взмокшая. Рядом с ним — Осаму. Осаму, которого он не особо рад видеть прямо сейчас. И… Накахара вспоминает. Вспоминает, подскакивает с постели и мчится к ванной комнате, по пути собирая все углы своим телом. Чуя, падая на колени, склоняет голову над унитазом и блюет. Ему толком нечем, но его все равно тошнит так, будто он съел трехмесячный кусок сырой курицы, лежащий под солнцем, который в придачу ко всем своим характеристикам застрял в горле, скребя и отдавая тухлятиной, стремящейся заполнить своим зловонием дыхательные пути. Накахаре искренне плохо. Неприятные картины всплывают в голове, одурманивая и заставляя очередной комок перемолотой пищи ползти ближе к ротовой полости, норовя оказаться на языке и начать ласкать щеки своими необъятными размерами. За что все это? Просыпаться со стояком или мокрым нижнем бельем было бы куда приятнее, нежели с навязчивым желанием обнять унитаз и тихо прошептать, перед тем как извергнуть из своего рта непонятную кашу: «Не обессудь, братан». Хотя в его ситуации проснуться со стояком будет куда страшнее, чем с этим. Да и… Спасибо, что проснулся. Просто спасибо за это. Чуя не понимает, как это могло всплыть в его голове, учитывая, что большую половину ночного времени он не смыкал глаз, боясь, что с Осаму что-то случится после вчерашнего. Случится… Во сне с ним случилось намного больше дерьма, чем могло за эту ночь. Такого, которое не укладывается в голове… К сожалению, в бедовой черепной коробке Накахары и уложилось, транслируя все перед глазами в HD качестве. Честно, как только Чуя проснулся, он сначала и не понял, прожил ли тот ужас, или это всего лишь шутка воспаленного шокирующими событиями мозга. И прямо сейчас, наконец перестав блевать, он осматривает свои руки на наличие болезненной худобы и продолговатых кровоточащих полос, но ничего не находит, облегченно выдыхает, но это только на пару минут. В голову ударяет неприятным, но куда более щадящим воспоминанием из сна: Осаму приближается к нему, касается его губ своими собственными… Накахару не тянет блевать. От этого — не тянет. Да, совокупность всего происходящего дает ему по мозгам, но отдельный поцелуй — не совсем. После всего того он кажется легким, а ощущение касания чужих губ к его собственным — эфемерным и почти безвкусным. Значит ли это, что Накахара повторил бы дерьмо из своего сна в реальной жизни? Ни в коем случае. Он проломит голову о стену той самой остановки, где его и поцеловал человек, от которого этого ждать приходилось меньше всего, растечется по асфальтированной поверхности густой лужицей непонятной субстанции, но не повторит ту мерзость. Ведь… Его сон начинался с того поцелуя, а закончился вскрытыми венами. Чуя этого не хочет. Поэтому, если бы слишком явный сон был предупреждением об опасности, Накахара сделал бы все возможное, чтобы злосчастное начало не вступило в права полноценного управляющего жизнью, провоцируя скорый болезненный конец, в его случае терзающий тонкие руки, измученные веществами, разрезающий их вдоль и пускающий темную, почти бордовую, венозную кровь. Чуя отшатывается от унитаза, когда слышит голос Осаму, стоящего в дверном проеме и обеспокоенно поглядывающего то на содержимое унитаза, то на Накахару, который впервые смотрит на него настолько испуганно и загнанно. Это он… Из-за вчерашнего? Ему настолько стыдно? — Чуя, ты в порядке? — Да, в полном, — Накахара подскакивает на ноги, морщится из-за вспыхнувшей в коленях боли. Осаму дергается ему навстречу, но Чуя старается не допустить того, чтобы Дазай его коснулся. После сна он не хочет ничего. В особенности — контакта с Осаму, который… Накахаре тяжело и противно это вспоминать. Живот скручивает сильным, даже ужасающим спазмом, отчего Чуя снова морщится, а Дазай выдавливает что-то своим обеспокоенным, теперь еще более неприятным голосом. После всего того сна, Накахара… Он чувствует, будто к его ноге привязалось что-то тяжелое и гадкое, тянущее за собой на дно. Эгоистичное, плюющее на кожу мерзкой кислотной жижей, медленно и остервенело впивающейся куда-то глубоко, до самых костей, разрушающей хитиновый покров, оставляющей совершенно голым в публичном месте, где собираются все твои знакомые и родственники, дабы поглазеть на тебя и на то едкое, неприятное нечто, привязывающее себя крепкой веревкой к твоей ноге и вяжущее, наверно, восемнадцатый морской узел. Но только проблема не в том, что оно связывает себя с тобой. Проблема в том, что оно въедается под кожу и уничтожает в твоем организме что-то очень важное, после чего фальшиво заменяет это, создавая иллюзию безопасности. — Но тебя… Стошнило. — Со мной все в порядке, — Чуя повторяет это сквозь зубы, сжимая кулаки. Ему хочется убежать отсюда как можно скорее. Нет, даже не из-за произошедшего вчера, хотя ему, вероятно, должно быть безумно стыдно и совестно не то что смотреть Осаму в глаза, а просто находится рядом и дышать в одном помещении. — Просто съел что-то не то. У меня еще вчера сильно крутило живот, так что все нормально. — Ужас какой… Чуя, может, таблетку? — Нет, — он говорит слишком резко, пугается собственного голоса. Осаму же в это время отшатывается от друга, вскидывая брови. Он так хочет помочь, но не знает, как. Чуя ведет себя… По-другому? Наверно Дазаю кажется. Это все его пропитанное болезнью сознание… Да, оно самое. Не стоит обращать внимания. — Мне не нужно никаких таблеток. Накахара, пользуясь моментом, выходит из ванной, оставляя Осаму, вовремя отступившего, в коридоре. Он, проходя в комнату, начинает лихорадочно собирать свои вещи, которых, в общем-то, было не особо много. Дазай, прошедший в помещение следом за ним, пытается задать какой-то вопрос, но Накахара игнорирует. Ему… Страшно. И этот зверский страх похож на тот, который часто возникает в детстве, когда ты лежишь в кровати, накрывшись тонким одеялом, и не хочешь открывать глаза, думая, что в поле твоего зрения, в густой и поглощающей тьме, появится чужая тощая, обтянутая тонкой белой кожей голова, широко открывающая рот и норовящая сначала снять скальп, а после раскусить череп, так непохожий на ее собственный. И… Чуя чувствует себя маленьким беззащитным ребенком. Ребенком, который просто не готов. Ребенком, который не может тащить на своих плечах такой неподъемный груз, давящий, вроде, лишь во снах, но заставляющий ходить под себя от страха. Ребенком, который доверял своему другу всего себя, а он… Поступил так. Сломал жизнь, в конце концов. Да, только в его голове. Да, только во сне. Но разве от этого становится менее страшно? Нет. Послевкусие предательской горечи остается. И оно медленно, но верно разъедает язык, лишая возможности говорить. — Куда ты собираешься? — Домой. — Но п… — Осаму, мне нужно домой. Чуя, разговаривая с Осаму, не бросает на него ни одного косого или дружелюбного взгляда. Он вообще не смотрит на собеседника, боясь чего-то непонятного и съедающего изнутри. Просто… Накахара старается не задумываться об этом, закидывая свои смятые вещи в первый попавшийся магазинный пакет, лежащий на столе и ждущий своей участи, но у него не получается. В голову лезут слишком явные, будто ранее по-настоящему прожитые воспоминания из сна, заставляющие фантомный вкус рвоты появляться во рту. Это никак не может уложиться в его мыслях, но старательно пытается. Просто… Чуя будто прожил все то говно. Так же страдал, так же испытывал отвращение, так же ощущал, как в нос били неприятные запахи гнили и кошачьей мочи, так же чувствовал, как в теле появлялась неприятная слабость и ломота, постепенно все больше и больше выкручивающая кости, так же блевал в кусты, пока сзади кто-то хохотал и кричал о том, как же не по-детски его вставило после грамма мефа, так же явно видел, как Осаму лежал на полу, пока его шею окольцовывала скакалка, явно не ожидавшая неспортивного применения своего тела, так же хватал Дазая за руки, надеясь не увидеть на них порезов… Как его мозг вообще мог сгенерировать что-то настолько ужасающее и бредовое? Чуя не понимает. И он бы посмеялся с несуразности сновидения, если бы мог. Если бы ему было хоть немного весело, а не страшно. — Чуя, что случилось? Ты… — Я же говорю, ничего не произошло. Все нормально. Накахара закидывает в пакет последнюю смятую футболку, выдыхает, опираясь руками на стол. Осаму подходит чуть ближе, и Чуе нужно приложить не мало усилий, чтобы не отскочить от него, как от огня. Лишь бы не тронул… Лишь бы, мать его, не тронул. Чую буквально выворачивает. Выворачивает от чужого дыхания. Выворачивает от чужого запаха. Выворачивает от чужого вида. Он хочет просто сбежать. И… Как бы прискорбно не было признавать, ему хочется бежать от страха. От отвратительного страха, который медленно, но ловко сковывает его по рукам и ногам, норовя утащить за собой на самое дно, накормить песком и илом, заставив замолчать и никому не проболтаться о своем ужасном сновидении. Какой же бред… Просто невероятнейший бред. И… На самом деле он не боится этого самого сновидения. Он боится того, что это было слишком реально, больно, мерзко. Да, на нем нет никаких следов, свидетельствующих тому, что все это произошло не просто в его голове, но все же. Мерзкое ощущение осталось, но теперь к нему мешалось чувство неизбежного. Это мало радовало. Точнее, не радовало вовсе. — Чуя, — Осаму подходит донельзя близко, и Накахаре приходится сжать челюсти, чтобы просто не наброситься на него, пытаясь унять обжигающий легкие страх. — Я же вижу, что что-то случилось. Если ты так из-за вчерашнего… Я не обижаюсь. Правда не обижаюсь. Накахара хочет выплюнуть злостное: «Мне похуй на то, что произошло вчера», — но сдерживается. Ему нужно успокоиться. Все-таки это просто сон. Да, бредовый. Да, похожий на реальность. Но он ведь такой не первый, верно? Значит, и не последний. Мало ли кому и как сняться кошмары. Не стоит делать из этого катастрофу. Да и Чуя прямо сейчас явно похож на психически неуравновешенного человека со своими непонятными эмоциями. Нужно успокоиться… Всего лишь сон. Мерзкий, гадкий, но сон. Чуя усаживается на стул, стоящий возле письменного стола, опирается локтями о деревянную поверхность и закрывает лицо ладонями, опуская голову. Осаму садится рядом, на корточки, укладывая свою руку на чужое плечо. Он изо всех сил пытается посмотреть на лицо Накахары, но тот слишком быстро замечает это, поэтому сильнее прижимает собственные ладони к бледной коже. — Чуя, ты чего? Пожалуйста, скажи мне, что случилось. Ты сам на себя не похож… «Ты сам на себя не похож…» Накахара дергается от этих слов, резко отнимает ладони от лица, быстро моргая. Сам на себя не похож… Не похож. Не похож так, будто случилось то, что могло его изменить. Не похож так, будто сон на него как-то повлиял… Отрицать это бессмысленно. Эта бредовая картинка в голове правда оказала на него свое влияние… Страшно. Страшно до дрожи в руках… Чуя тяжело выдыхает, старается даже натянуть на себя нелепую улыбку. Разумеется, у него ничего не выходит. Лицо непонятно корчится, и Накахаре снова приходится выдохнуть, пытаясь расслабиться и не выдать своей паники, медленно, но верно подкатывающей к горлу и пытающейся сорваться с губ оглушительным криком. — Просто… — голос нездорово хрипит, будто Накахара прокурил его еще в пятом классе. — Мне бредовый сон приснился. Странный и, мягко сказать, неприятный. — С чем связанный? — С тоб… С отцом, — Накахара не врал. Отец тоже присутствовал в этой бредовой шутке воспаленного произошедшей на днях гадостью мозге. Очень злостной и жесткой шутке, отражающей смерть отца и… Смешанные эмоции Чуи. То ли жалость, то ли искренняя, пылающая ненависть. — Он… — Осаму осекается. Он пытается подобрать правильные слова, но получается с трудом. Нужно говорить на прямую. Может, повезет, и Чуя не ударит его за чересчур острый язык? — Он бил тебя? — Что-то типа того, — Накахара бы хотел усмехнуться, будто рассказывает что-то бессмысленное, незатейное и совершенно не задевающее, но он не может. Не может в силу других эмоций, одолевающих его с каждой секундой, как бы он не старался подавить, задушить и искоренить их из себя. С каких пор он стал таким сентиментальным? Почему он вообще так ярко показывает свои эмоции перед… Осаму? Осаму, который вел себя в его сновидении очень… Странно. А его записка, которую Накахара будто все еще видел перед глазами, запоминая каждый изгиб неровной буквы, вообще выбивала землю из-под ног. Что он там говорил? Привязанность? Привязанность… Не из-за нее ли так оттягивает ногу? Нет, это бред. Все это было во сне, а сейчас лишь является дымчатым фантомом, слишком удивившим несколько минут назад… Чуе удается отвлечься на несколько часов. Да, голова все еще гудит, неприятные ощущения тяжести и чего-то неизбежного остаются, но больше не являются такими яркими. Накахаре удается сделать их блеклыми, используя замыленное стеклышко слов Дазая, который не умолкал, видимо, понимая, как Чуе будет тяжело вернуться домой без стресса, даже учитывая то, что он сам вызвался ступить ногой за порог ужасающего места так рано. И… Накахара ему, на удивление, благодарен, но это не мешает ему игнорировать дазаевский вопрос: «Ты точно собираешься вернуться домой после такого кошмара?» Да, он собирается, ведь не понимает, сколько еще сможет просидеть здесь, не вспоминая жуткой и стойкой неприязни, которая одолевала его, когда Осаму норовил коснуться его руки или положить ладонь на напряжённое плечо. Вечер. Чуя не замечает, когда сумерки за окном начинают сгущаться. И… Он немного паникует. Нет, не потому что боится, что отец может избить его. Просто он снова видит слишком реальные воспоминания из сна, пытаясь свалить их на не пойми откуда взявшееся дежавю, но его попытки не венчаются успехом, проваливаясь под тонкий, небезопасный лед, слыша повторяющиеся, как мантра, слова Осаму: «Чуя, ты точно в порядке? Просто ты сам на себя не похож». Накахара встает из-за стола. Дазай делает то же самое, и Чуя сдерживается, чтобы обреченно не застонать. Зачем бегать за ним хвостиком? Может, он хочет сходить в туалет или что-то в этом роде? Так чего Осаму постоянно за ним плетется? Напрягает. Это безумно напрягает, заставляя волоски на руках вставать дыбом, а глаз — дергаться. Но Чуя, наверно, накручивает себя. Это все паршивый сон. Сон, который… Почему именно сегодня? Почему именно так?.. — Ты уже домой? Может, покурим? — Нет, спасибо. Голова болит. Он нагло врет. Он не идет курить не потому, что болит голова. Он не идет курить потому, что это проявляет еще более ужасающие воспоминания из сна. Те, которые заставляли его извиваться и блевать. Те, которые заставляли его становится тем, кем он никогда не должен был являться. Чуя, наверно, бросит курить. Бросит надолго, а может, и навсегда, ведь теперь никотиновая палочка, на его взгляд, не была наполнена чем-то вроде табака. Она была напичкана шмалью до самого фильтра. Шмалью… Откуда он вообще знает это слово? Раньше Накахара мог употребить его только в качестве оскорбления, а сейчас называет так обычную марихуану. Только вот… Мозг же не может воспроизводить то, что раньше не видел, не слышал, не знал, да? Тогда откуда… Нет, Чуя просто когда-то услышал это отвратительное слово от ребят постарше именно в этом значении, но не обратил внимания, в то время как его мозг решил запомнить совершенно ненужную информацию, откладывая на отдельную полку с красноречивым, ярким названием, сложенным из закрученных букв, вырезанных из подарочной бумаги: «неожиданные шутки над моим владельцем». Для того, чтобы выйти из дома Осаму вместе с ним же, требуется меньше пяти минут. Всю дорогу Дазай удивляется чужому поведению, и даже хвалит Чую за спонтанное решение бросить курить, но Накахара на это не реагирует. По-крайней мере искренне старается, чтобы его реакция не выглядела яркой и странной, хотя слепить ее хотелось именно такой. Ведь… Хочется все высказать. Просто взять и вывалить на Дазая все то, что сейчас бушевало в голове, устраивая в черепной коробке настоящий бедлам, выкручивая извилины и делая из них корявых собак, обычно скручиваемых из длинных воздушных шариков, набитых воздухом, смешанным с перегаром отца, отмечающим твой день рождения ярче тебя самого, но он не может. Боится… Откуда вообще такое навязчивое желание высказать то, о чем бы он молчал несколько часов назад? Что с ним? Он и вправду ведет себя очень странно. Это пугает. Пугает и заставляет усомниться в здоровье своей психики. Накахара наконец видит свой дом. Не сказать, что он особо рад, но и какого-то огорчения тоже не было. Поэтому, ускоряясь и доходя до остановки, Чуя оставляет Осаму там, проходит к крыльцу, стараясь не останавливаться у двери, заходит в дом. В нос сразу же ударяет запах сырости, перегара и кофе. Он проходит по коридору, не снимая обуви, осматривается. На кухне никого нет, и это настораживает. Да что там… Чую все настораживает прямо сейчас, заставляя кожу покрываться мерзкими мурашками, но он старается успокоиться. Успокоиться, пройти к двери комнаты матери, зайти и… Пожалеть об этом. Накахара мгновенно забывает о своем сне, который на фоне всего этого является действительно фантомной проблемой. Его взгляд прикован к чужой постели, и… Где-то в груди клокочут ярость и невероятное отвращение. Кроме них Чуя не ощущает совершенно ничего. И он почти уверен, что в этой ситуации у любого другого человека были бы похожие эмоции. Ведь… Вряд ли будешь испытывать безмерное счастье, видя, как твоя мать скачет на однокласснике, с которым вы видитесь почти каждый день за исключением выходных. Женщина едва успевает слезть с юноши, как Накахара уже хватает его, сбрасывая на пол, и начинает бить. Бить до того момента, пока не слышит удовлетворяющий, третий хруст в чужом носу. Его кулаки окрашиваются красным, лицо одноклассника — тоже, но это не мешает Накахаре продолжать бить юношу, несмотря на боль в пальцах. Да, в какой-то момент она становится невыносимой, но тогда Чуя пускает в ход ноги. Он с особым остервенением бьет по чужим половым органам, игнорируя болезненные стоны и всхлипы. И Накахара бы продолжил. Продолжил слушать в какой-то степени приятную какофонию из мученических звуков, если бы его не схватили за плечи. И… Какое-то время он не может вырваться, наблюдая, как это подобие человека копошится на полу, встает и выходит, пытаясь сделать все как можно быстрее, но все-таки использует запрещенный прием — ударяет свою мать локтем куда-то в область живота. — Шлюха! — Чуя смотрит на нее озлобленно, с отвращением. Прямо сейчас в его голове не было ничего, кроме недавно произошедшего дерьма. — Он, блять, мой ровесник! — Накахара кричит. Он осматривает мать, болезненно держащуюся за бок, и искренне борется с желанием кого-нибудь ударить. Просто… И он волновался из-за сна, когда тут происходит такое? — И ты, блять, трахалась с ним, ебаная шалава! — Не говори так… — А то что?! Папочке пожалуешься, да?! Чтобы он из меня «мужчину воспитал», а?! А может, ты этого пидора тоже папочкой называла?! Какая же ты мразь! — Я родила тебя! Не смей со мной так разговаривать! — Да лучше бы не рожала! Чуя разворачивается и демонстративно хлопает дверью. Давящие чувства накрывают его с головой. Какая же гадость… Он бы еще нашел того подонка, но нет никаких сил. Накахара… Опустошен. По-настоящему опустошен. Он выходит на улицу, и его резко тянет блевать. Он придерживает свои волосы и склоняется над какой-то травой, но его не тошнит. Да, во рту собирается невообразимое количество слюны, к горлу подкатывает тошнотворный ком, но, как бы прискорбно это не было, сблевать Накахара не может. И поэтому, почти на негнущихся ногах, он идет к остановке, периодически сплевывая слюну. И… Чуя не смотрит по сторонам, так как перспектива быть сбитым какой-нибудь старенькой машиной не кажется такой уж плохой, и это его действие оказывается ошибкой. Он только успевает увидеть, как Осаму подскакивает со скамейки, и услышать звук торможения. И… Ему, если можно так сказать, сегодня везет. Водитель не вываливается грудой жира из своего автомобиля даже после того, как Чуя красноречиво показывает ему средний палец. — Сука, мне блевать охота… Накахара почти падает на скамейку, зарываясь пальцами в волосы. — Что случилось? Чуя, ты в порядке? — Нет, я не в порядке… — Что… — Тебе бы было хорошо, если бы твою мать выебал твой одноклассник? Когда Чуя смотрит на него, то… Осаму может сказать, что друг выглядит как выпивший человек. Глаза стеклянные, тошнота… Но от него не пахнет спиртным. — Ты не… — Я не шучу. Мою мать, сука, выебал мой одноклассник! — Чуя чеканит слова, говорит сквозь зубы. Он в бешенстве. И в порыве злости он ударяет и так кровоточащими костяшками по стене остановки. Это отдается болью по всей руке. — Чуя, не делай… — Что «не делай?!» Осаму, мою мать выебали, блять! Ее выебал малолетний долбоеб! Не отец! Мне бы было поебать, если бы это был кто-то другой! Но несовершеннолетний! Несовершеннолетний! — Это не тот, который за угол свернул полностью голый? — Видимо он. И я искренне надеюсь, — он снова ударяет по стене. — Что у него, сука, — удар, — Никогда не встанет. — Чуя, пожалуйста, хватит… — Осаму хватает его за руку, но он вырывается. — Почему хватит?! Ты не понимаешь, что это ебанный пиздец?! — Чуя, я понимаю. Я полностью тебя понимаю, но это не стоит того, чтобы… — Мне все равно. Он снова ударяет по стене. Краска налипает на раны, и… Накахара останавливается. Резко, испуганно, так, будто в метре от него останавливается скоростной поезд с тонной груза. Он уже видел это. Видел совершенно недавно, буквально несколько часов назад. И… По так называемому сценарию, дальше шла неприятная, будоражащая сцена, заставляющая кровь стыть в жилах и медленно деформироваться, превращаясь в твердый, разрушающий стенки вен лед. Сцена, которая перевернет жизнь актеров и останется в пыльных уголках сознания даже после щелчка нумератора и оглушающего крика режиссера: «Стоп, снято!» Бред… Нет, теперь не бред. Теперь по-настоящему страшно, ведь рука Накахары даже болит в точности, как тогда. Он сходит с ума, верно? Чуя ощущает чужую ладонь на собственной шее и окончательно убеждается в своей неадекватности. Он испуганно дергается, широко открывает глаза, всматриваясь в чужое лицо, немного взволнованное, но горящее чем-то ненормальным. Чем-то вроде… Эгоистичного желания? Накахара, из-за выброса адреналина, соображает невероятно быстро. Он упирается ладонью в чужую грудь, отталкивает Дазая, заставляя подставить лицо к менее блеклому свету. Чуя же в это время встает с лавки, подходит ближе, пытаясь удержаться на ватных ногах, и наклоняется над Осаму, кладя два пальца ему под нижнее веко, оттягивая. — Не моргай. У тебя ресница в глазу, — ему нужно приложить огромнейшие усилия, чтобы голос звучал уверенно, не выдавал смешанные где-то внутри страх, шок и еле ощутимое отвращение, заглушенное куда более яркими эмоциями. Накахара делает вид, будто убирает из чужого глаза ресницу, которой, в общем-то, и не существовало, после чего отходит от Осаму на добрых два шага. Честно, он удивлен, что такая глупость сработала. По-крайней мере на первый взгляд. Дазай-то еще ничего не произнес… Чуя не уверен, что вообще хочет его слышать. Ведь… Он на грани истерики. Еще чуть-чуть — и весь воздух выбьют тяжелым ботинком из легких, заставив удивиться чему-то непонятному и обжигающему. — Чуя, ты… Пр… — Да, просто убрал у тебя ресницу из глаза. Знаю, от меня это действие кажется чем-то нереальным. И пожалуйста, не говори, что я веду себя как-то по-другому. Я слышал это за один день слишком много раз. Накахара знает, что хочет произнести Осаму. Он хочет выплюнуть из себя это жгучее «прости», после чего начать объясняться и все такое. Чуя этого не хочет. Больше, чем просто не хочет. Его единственным желанием в данный момент является лишь одно — сделать вид, что ничего не произошло и постараться забыть все, что покоится в его голове. Просто… Накахара не хочет вспоминать лужу рвоты под собой, не хочет чувствовать мерзкий запах разложения, забивающий легкие и дающий понять комку в горле, что прямо сейчас — лучший момент для выхода в люди. Пожалуйста, пусть все это забудется… Нет, не забудется — не произойдет никогда и не под каким предлогом. — Извини, мне нужно идти. Нужно еще… Поговорить с матерью. Вряд ли получится жить с ней в одном доме, не обсудив все это дерьмо. — Чуя, подож… Накахара убегает. Просто убегает от разговора, как последняя трусливая шавка, способная только тихонько скулить на обидчика. Руки трясутся, губы подрагивают, в глазах собираются слезы. Дыхание спирает. Холодный воздух ощущается как обжигающий дым десятой выкуренной сигареты. Чуя, зайдя на задний двор своего дома, спускается вниз, по стене, усаживаясь в какие-то непонятные кусты, вполне скрывающие его тушу. Ему искренне плохо. Страшно и плохо. Он шокирован и пока не до конца понимает весь ужас ситуации, но ему хватает и маленькой осознанной его части, чтобы без сил накрыть лицо руками, тихо взвыв и размазав скатившиеся слезы по щекам. Он не может дышать. Да, пытается схватить воздух ртом, но это не помогает. Ему становится только хуже. Он ощущает себя маленькой беззащитной рыбкой, выброшенной на берег и не до конца растоптанной тяжелым рыбацким ботинком, чей обладатель и вырвал животное из естественной среды обитания. И… Боже мой, как бы он хотел поменяться местами с этим треклятым рыбаком, растоптать его, съесть или пожарить на костре. Хотя что ему мешает объединить весь этот ужас? Правильно, то, что он — не на месте мужчины с удочкой. Он все еще та же самая рыбка, хватающая воздух ртом и отчаянно пытающаяся что-то сказать. Может, она хочет обратиться за помощью? Может, она хочет попросить объяснений?.. Это неважно. В любом случае она не получает ничего, кроме смеха рыбака, продолжающего рвать рты ее сородичам. Чуя отчаянно пытается схватиться за почти гладкую стену, будто утопающий за морскую гладь. Ничего не выходит… Паника. Паника, накрывающая с ног до головы своими волнами страха. Уже далеко не детского, ужасающего страха… Он хочет жить. Просто хочет жить… Нормально, без отвращения и не сдавшихся ему непонятных замашек Осаму. Ему… Блять, ему так страшно. Страшно от того, что происходит и должно произойти. Страшно из-за сна… Да он в ужасе даже только от понимания, что друг, с которым они не один год делились самым сокровенным, полез к нему целоваться, прекрасно понимая, как Накахара относится к подобному. Неужели Осаму нравится, когда Чуе мерзко? И если он правда любит его прямо сейчас, как должен заявить через некоторое время, он не мог признаться в этом не при таких обстоятельствах? Да и он вообще мог преподнести это по-другому, а не лезть целовать его, зная следующую за этим реакцию?.. Разве это любовь? Накахара изо всех старается вдохнуть, собрать всю волю в кулак и перестать трястись, но у него ничего не выходит. Ему же нельзя паниковать… Чуя должен пытаться сделать что-то, чтобы в точности не повторить свой сон. Ведь он прожил это один раз. Второй раз пройти тот же путь не получится: ноги отсохнут, а легкие выйдут, дабы устроить себе вольную жизнь без воздуха, пропитанного анашей и табаком, возомнив, что рот — вполне неплохая входная дверь, периодически открывающаяся для проветривания или, наоборот, жестокого отравления… Но может ли он сделать все прямо сейчас? С каждой секундой эмоции становятся сильнее его тела, разума, и… Видимо, ему нужно думать обо всем завтра. Единственное, что он сможет сделать прямо сейчас — это пошевелить мизинцем руки. А какая же от этого польза? Правильно, такая же, как и от поцелуя Осаму, которого он так хотел добиться. Ведь что он там говорил во сне? «Я просто хотел, чтобы ты перестал гробить свои руки?» Конечно… Осаму не хочет, чтобы тыльные стороны ладоней Чуи страдали, но почему-то о душевном состоянии не думает.

* * *

Говорят, что утро вечера мудренее… Чуя готов опровергнуть это прямо сейчас, ведь лежа на холодной земле с болящими конечностями и гудящей головой, он все еще не знает, что ему делать. Помогло утро, а? Накахара, кашляя, встает с земли, отряхивается. Спина невероятно сильно болит, а ноги немеют от холода, но он старается не обращать на это внимания. Что… Что ему делать? Нет, вопрос поставлен неправильно. Что ему сделать, чтобы не повторить все дерьмо из сна, которое, видимо… Сбывается? Руки снова трясутся. Чуе приходиться глубоко вдохнуть, чтобы снова не впасть в панику. Помогает плохо, но лучше уже так, чем никак. Накахара, он… Он не дал началу править его жизнью. Он сломал и разрушил его, но… Надолго ли? А если оно оклемается? Попробует сковать его еще раз, попробует заставить почувствовать запах крови уже в реальном времени?.. Думать об этом не хочется, но он не может. Поэтому, растрепав мокрые от росы волосы сильнее, он выходит из-за дома, направляется к остановке. Сейчас, судя по тому, что на улице не особо и светло, около шести утра. Шести… Он может пойти и поговорить с Осаму, но есть ли в этом какой-то смысл? Чуя отсрочил неприятное происшествие, так что… Есть что-то куда более важное. То, что нужно постараться прервать, как бы тяжело это не было. А если быть честным, это звено хронологической цепи — самое неподъемное и не поддающееся. Чуя не дал всему этому дерьму начаться, но страх все равно не отступал. И… Значит, чтобы искоренить эту отвратительную эмоцию, ему нужно разрушить все: начиная от случая на остановке и заканчивая закапыванием трупов в снегу. Но… Накахара тяжело вздыхает, усаживаясь на скамью под крышей остановки. Все происходящее кажется жесточайшим бредом. Хотя оно им и является. Как сны вообще могут воплощаться в реальность, тем более такие бредовые? Как они могут быть вещими? Бред. Натуральный бред, от которого Чуе хочется смеяться и рыдать одновременно. Он ведь закапывает сам себя. Думает об этом, волнуется, паникует и не взвешивает все «за» и «против». Разве все это возможно? Разве это действие Осаму — не совпадение? И с чего Накахара вообще взял, что Дазай хотел его именно поцеловать? Бред. Тот еще несчастный бред… Но Накахара не может успокоиться. Нужно… Проверить. Проверить подлинность этого ужаса. Как? Очень просто. Он помнит адрес из своего сна. Адрес, который порядком подпортил ему жизнь. Также все еще видит перед глазами дом. Дом, который оставил след на его будущем… Чуя трет глаза пальцами, долго моргает и пытается прийти в себя. Ноги и спина болят невероятно сильно, холод сковывает все тело. Хочется курить. Курить до того момента, пока горло не сдавит спазмом, чередующимся с судорожным кровавым кашлем, но он не решается залезть рукой в карман, чтобы вытащить пачку сигарет, в то время как достать оттуда мелочь, которой вполне должно хватить на проезд, осмеливается… Ему все еще страшно. Он не хочет никуда ехать, чтобы не подтвердить свои мерзкие догадки, не опровергнуть то, что он погорячился со своими мыслями о вещих снах. Ведь… Если он увидит там двух людей из сновидения, то перечеркнет свою нормальную жизнь. Он больше не сможет существовать без навязчивого страха, норовящего проникнуть под ребра и сжать легкие в своих больших ладонях… Чуя старается не думать об этом, но, к сожалению, все его попытки тщетны. Все тридцать минут до автобуса он паникует, часто дышит и старается не дать волю слезам. То же самое происходит с ним и в транспорте. Пожилые женщины смотрят на него осуждающе с отвращением, и от этого ему только хуже. Воспоминания накрывают его леденящей волной ужаса, далеко унося от берега спокойствия, поэтому он, словно оголенный комок переплетенных нервов, трясется и вжимается в сиденье автобуса, нехотя оглядываясь и замечая перешептывающихся женщин, снова и снова бросающих на него кипящие осуждением взгляды. Ему… Ему так плохо. Он уже проживал подобное. Проживал, когда его… Ломало? Автобус останавливается на нужной остановке, и Чуя вылетает из транспорта так быстро, насколько позволяют онемевшие от страха ноги. Он долго осматривается, надеясь не ухватиться взглядом за знакомое здание, но нет. Его надежды рушатся, как от сильного удара кувалдой, когда в поле зрения попадает пошарпаный частный дом, находящийся в том же месте, что и во сне… Руки сковывает дрожью. Накахара, переступая через себя, медленно движется в сторону строения, иногда закрывая глаза и полагаясь на мышечную память, которая, по каким-то причинам, двигает его ноги слишком точно, будто их владелец проходит этот путь не в первый раз. С каждым шагом страх окутывает сильнее, отказываясь выпускать юношу из своих крепких, но колких объятий. И… Когда Накахара оказывается на пороге такого знакомого, но чужого дома, страх перерастает в панику, и Чуя едва ли находит в себе силы, чтобы постучать в дверь и болезненно шикнуть из-за вспыхнувших ощущений в костяшках. Тихо. Он не слышит никаких звуков за шершавым деревом на петлях и облегченно выдыхает, разворачиваясь и собираясь уходить, но… Голос. Знакомый голос с русским акцентом, произносящий простую, но давящую фразу: «Ты кто?» — Федор… — Федор это я. Ты кто? Накахара поворачивает голову в сторону звука, пошатывается из-за ощущения ваты, начинающей скапливаться где-то в ногах. Он смотрит на этого треклятого русского и… Ком собирается в горле. Нет, ему не хочется блевать. Ему хочется плакать. Потому что видеть человека, чье изуродованное тело ты самостоятельно закапывал, тяжело и невыносимо больно. Чуя, по непонятным для него причинам, хочет броситься в объятия Достоевского, но не решается. Он старается держать себя в руках, но у него не получается. Слезы проступают на глазах, руки трясутся, ноги подкашиваются, от чего Накахаре приходится опереться на открытую дверь. Прямо сейчас ему плевать на свое будущее. Оно, если так подумать, не совсем страшное, в сравнении с чужим. Да, он умирает не своей смертью, но… Его тело не уродуют, его самого не убивают и он не разлагается, лежа в снегу и земле. А Федор… Боже мой, Федор! Чуя всхлипывает. Тихо, почти неслышно шмыгает носом, смотрит в глаза Достоевского и пытается ощутить чужой запах, пусть и не самый приятный, но… Блять, родной. Почему-то до боли родной и болезненно заполняющий отравленные табаком легкие. Накахара не может стоять на ногах. Он всем телом наваливается на дверь и почти падает, но его подхватывают чужие, тощие руки. Их обладатель что-то лепечет, но Накахара не может разобрать. Он лишь жмется к худому телу, пахнущему потом и травой, утыкается носом в плечо и плачет. Плачет навзрыд, пытаясь понять, правда это или устоявшаяся ложь. Федор… Живой. Почему-то эта информация настолько поражает его, что он просто-напросто не может успокоиться, хватаясь за чужую растянутую темно-серую футболку, под давлением спадающую с чужого плеча и оголяющую болезненно торчащую ключицу. — Эй, ты нормально вообще? — Федор поздно понимает, что не может правильно сформулировать свою мысль, поэтому начинает молча гладить непонятного юношу по голове, игнорируя, что из-за объятий ребра постепенно начинают болеть, заставляя морщиться и кусать губы, дабы раздраженно не застонать. — Ты… — Да, я. Ты упоролся? Такой вопрос заставляет всхлипнуть намного громче. Упоролся… Он никогда не принимал. Он даже не нюхал корректор на задних партах в своей школе, но разве это имеет какое-то значение в данную минуту? Есть что-то более важное. То, от чего зависит жизнь… Федора? Накахара снова всхлипывает, вжимаясь в чужое тело. Ему страшно. Страшно не за себя, а за Достоевского. Если он правда не выдумка воспаленного мозга, то его судьба — та еще дрянь, грызущая плоть, упирающаяся зубами в кость и вскоре превращающая ту в белую, жесткую труху, ни капли не напоминающую сахар или так излюбленный Федором кокаин… Чуя боится за него. И осознание этого доходит до больного мозга со скоростью света. — Нет, — он говорит тихо, с надрывом. Голос дрожит, и поэтому его слова перемешиваются в кашу, которую очень тяжело разобрать. — Я не принимаю… И надеюсь, что не стану, — Накахара с трудом отстраняется от Достоевского, стараясь не смотреть ему в глаза. — Мне срочно нужно с тобой поговорить. Это… Важно. Федор тяжело вздыхает, смотря на подростка с жалостью. Еще никто кроме Николая не бросался к нему в объятия. Тем более так обреченно, будто Достоевский — мираж, готовый уплыть из-под трясущихся ладоней. — Честно, пока что никто не собирался говорить мне, что купить вещества — очень важно. — Я не наркоман. — Поверь, все так говорят. Я на вас таких уже насмотрелся. Чуя глубоко вдыхает, сжимает кулаки, пытаясь унять дрожь. Противоречивые эмоции переполняют его и готовятся перелиться через край, поэтому он начинает говорить, пытаясь выплеснуть их наружу: — Я не употребляю. Но мне нужно с тобой поговорить. Это правда очень важно. — Ну говори. — Мы можем пройти в дом? — Нет, говори здесь, — Федора все происходящее начинает раздражать, но Накахара этого не замечает. — Это касается Николая. Тебя и Николая. Достоевский меняется в лице. Брови поднимаются в удивлении, после чего сводятся к переносице. Веки не доверительно прикрываются. Губы дрожат, попадая в крепкие, недружелюбные объятия зубов. Федор возмущен. И Накахара, пусть и старательно избегающий зрительного контакта с собеседником, не может не зацепиться взглядом за эмоции, которые слишком резко проявляются на чужом лице. — Я не знаю, кто ты и откуда знаешь о том, через кого нужно на меня давить, но я не пущу тебя в дом. Я без понятия, почему ты так рвешься туда, и… Чуя не понимает. Не понимает, что ему нужно сделать, чтобы Федор просто пустил его в здание, не то что поверил во весь тот несусветный бред, в который Накахара планирует его посвятить, поэтому говорит первое, что приходит в голову. Первое, но вполне способное убедить: — Я знаю, что мать Гоголя хотела продать его какому-то мужику. Достоевский, собирающийся возмутиться по поводу того, что его бескультурно перебили, закрывает рот, сглатывая и опустошенно смотря на Накахару, наконец осмеливающегося глянуть Федору в глаза. Он… Шокирован. Гоголь не рассказывал ему о таком знакомом, если этот парень, конечно, таковым являлся. А уж тем более не говорил о том, что юноша знает про ту ситуацию. Это же… Слишком личное, так ведь? Тогда почему об этом знает случайный подросток, которому на вид и семнадцати не дашь? — Откуда? — Федор произносит это после долгой, тягучей паузы. — Что? — Откуда ты знаешь? Ты знаком с Колей, да? — Я не знаю, как тебе это объяснить. Достоевский резко сокращает расстояние между ними, хватая Накахару за грудки. Тот съеживается, задерживает дыхание. Тело и без этого нескончаемо ноет изнуряющей болью. Неприятное ощущение в районе скулы и виска, норовящее появится из-за его длинного языка, и вовсе добьет Чую… — Ну раз уж хочешь серьезно со мной поговорить, объясняй. Поверь, в твоих интересах, чтобы я поверил. Достоевский взбешен. Ему хочется рвать и резать, но остатки рассудка, плещущиеся где-то на дне черепной коробки, не дают разжать чужую одежду и оставить долго сохраняющийся темный след на лице подростка… Он правда старается сохранять спокойствие, даже если для этого нужно прилагать большие усилия. Просто… Привлекать внимание избиением малолетки на своем крыльце — последнее, что могло бы сойти за неплохую идею. Ведь если он правда сделает что-то вроде этого, по всему району будет гулять новость о том, что он неуравновешенный наркоман. Да, ему, вроде, и дела до этого нет, но не хочется, чтобы Николай волновался. Он всегда волнуется, когда что-то нехорошее касается Достоевского. — Мне… — он хочет соврать. Придумать какую-то нездоровую легенду о том, что он знаком с Гоголем несколько месяцев, но ком, вставший в горле затвердевшей субстанцией из жгучего крысиного яда, не давал даже вздохнуть, не то что начать искренне вешать лапшу на уши человеку, которого… Чуя был рад видеть. Несмотря на то, что Федор взбешенно мял его одежду у себя в руках, Накахара был рад его видеть. И он все еще хотел бы прижаться к нему. Снова. — Мне приснился очень странный сон, — Чуя замечает, как чужие брови сводятся к переносице, и это действие заставляет его заткнуться на добрые пятнадцать секунд. Ему стыдно и одновременно волнительно говорить об этом, но он пытается. Пытается, так как от этого зависит… Чужая жизнь? — Там участвовали люди из моего окружения и… Вы. Я помню почти все ваши слова, действия. Это может показаться бредовым, но… События из сна повторяются, — Накахара прерывисто вздыхает. Федор же на его слова только сомнительно фыркает, убирая от подростка руки. — С чего ты взял? Чуя колеблется. Он все еще не хочет признавать то, что Осаму пытался его поцеловать, и… Если он произнесет это вслух, значит, подтвердит, что ему не показалось, верно? Мерзко. Говорить это не хочется, но врать или что-то не договаривать Федору — тоже… Что он теряет? Огромное количество факторов указывает на то, что все, во что он не хочет верить — чистейшая, но колкая правда. Так что случиться, если он расскажет про этот недавно произошедший инцидент? Правильно, ничего… С его эмоциональным состоянием и так уже не все в порядке. Будет хуже, если он будет отрицать. Но… Вдруг прямо сейчас Чуя идет на поводу у своего мозга? Вдруг он просто сходит с ума? Но если и так, откуда здесь Федор? Если он был во сне выдуманным персонажем, то тогда почему прямо сейчас стоял перед ним и пах так же, как тогда? — Мой друг пытался меня поцеловать. И я знал, что это произойдет, поэтому отстранился. Федор не успевает что-либо сказать. В дверном проеме все еще открытой двери появляется Николай. Он недоуменно смотрит сначала на Достоевского, потом на Чую, в глазах которого снова начинают собираться слезы. Видеть Гоголя так же больно, как и Федора. И… Накахара просто не понимает, как все получается именно так. Не понимает, как может происходить что-то столь бредовое. Не понимает, почему именно ему досталась такая дерьмовая участь. И… Не понимает, как ему удержаться, чтобы не броситься на худощавого парня, специфически пахнущего кошачьей мочой и еще чем-то непонятным. — Федя… Это кто? — Ты его не знаешь, да? — Впервые вижу. — Блять, — Федор тяжело вздыхает, начинает массировать виски. Желание прогнать подростка со двора нарастает с невероятной скоростью, но одновременно с этим его обгоняет другое — корыстное и тяжелое: желание узнать, откуда юноше известно о прошлом Николая и откуда он вообще знает их двоих… Хотя о последнем догадаться не так и сложно — в узких кругах о них более чем известно. Незадача… Может, нужно что-то менять, дабы сохранить анонимность и не переехать отсюда слишком рано из-за небезопасной обстановки, сложившейся из-за их же безалаберности? — Коля, подожди меня здесь. Федор удаляется. В помещении долго задерживаться ему не приходится. Единственное, что ему нужно здесь — дорожка кокаина, которую он прокладывает за недолгие две минуты, благодаря натренированным к этому рукам. Да, наверно, не на том он тренировался… Его пальцы смотрелись бы куда более гармонично на грифе гитары, а не на первой попавшейся более менее твердой, но тонкой картонке, с помощью которой он и ровняет белый порошок на столе. Но какая разница? Задумываться об этом сейчас — глупая и детская затея. Так что он, снюхивая дорожку со стола и немного приходя в себя, выходит на улицу, недолго осматривает Чую еще раз, после чего движется к скамейке. Николай идет за ним. Накахара же делает то же самое. — Ну, говори. Я слушаю, — Федор поднимает голову, всматриваясь в лицо собеседника. И… Чуя прилагает огромные усилия, чтобы не отшатнуться и не убежать под прицелом уставшего, но ожесточенного взгляда, украшаемого расширенными от веществ зрачками. — Федя… — Николай осторожно касается чужой руки, сжимает ее в собственной ладони. Достоевский на это ничем, кроме тяжелого, уставшего вздоха, не реагирует. — Кто это? — Я без понятия. Думаю, сейчас он нам расскажет, да? — Федор исподлобья смотрит на подростка, и тот, в итоге не выдерживая, отходит на два шага назад, не зная, что можно ожидать от собеседника. Накахара сглатывает. Он старается расслабиться и выдавить из себя хоть какие-то объяснения, но у него не получается даже открыть рот, не то что пошевелить языком в попытках что-то произнести. Он буравит взглядом землю, чувствуя, как теперь, в ожидании, на него смотрят два человека. Один настроен весьма недружелюбно, другой — двояко и с недоверием. Но Чуя не расстраивается. Он рад, что ему хотя бы позволяют рассказать. — В общем, — он прокашливается, прикрывает глаза. В спине что-то отдается острой болью, поэтому Накахара, тихо шикая, меняет положение и выпрямляется. — Меня зовут Чуя. Я знаю, что вы оба не знаете, кто я такой, но поверьте — через несколько дней мы должны познакомиться, — он с огорчением замечает, что оба слушателя смотрят на него с еще большим недоверием, но все равно продолжает: — И… Обстоятельства будут не самыми приятными, но это не главное. Я хотел вас… Предупредить, — Николай тяжело вздыхает, словно слушает байки ребенка со двора, заявившего, что он видел того самого монстра под кроватью, о котором так ярко рассказывают родители. Чую это огорчает, но он старается не обращать внимания. Ему просто нужно рассказать. — Федор, — он осмеливается посмотреть Достоевскому в глаза, чтобы выглядеть убедительнее, но это больше походит на нелепую попытку показать, что он смелее, чем кажется. — Я знаю о том, что ты хранишь брикет кокаина у себя дома. Иногда в столе, иногда в углу, иногда прячешь в куче бутылок, когда людей в доме становится слишком много, — Чуя замечает, как лицо Федора кардинально меняется, и это становится его маленькой победой. Теперь он говорит чуть увереннее: — Я знаю, что у вас во дворе закопано несколько трупов. Вроде там похоронена девушка, умершая во время ебли с какими-то идиотами, которые не рассчитали, сколько можно нюхать, а сколько — нет. Про то, что случилось с остальными, я без понятия. Я знаю, что твои бежевые жигули достались тебе от отца. Дом — тоже. И я в курсе, — в этот раз он обращается к Николаю, — Коля, что твоя мать продала тебя какому-то выблядку с ненормальными наклонностями за дозу. Все это вы рассказывали мне. Точнее, расскажете. Но я надеюсь, что этого не произойдет. Искренне надеюсь, потому что если я узнаю все это из ваших слов, то мое состояние на тот момент будет плачевным. — Чт… — Гоголь, не перебивай меня, пожалуйста. Я рассказываю вам все это не потому, что хочу задеть. Я просто хочу, чтобы вы мне поверили. Потому что… Блять, — голос Накахары срывается. Из-за этого он опускает голову, теряя всю свою уверенность, шмыгает носом и начинает массировать переносицу. Теперь слезы проступают вновь. — Вы умрете. Достоевский усмехается. От этого звука все внутри Накахары сжимается в маленький комочек оголенных нервов. Если раньше он хотел и мог поднять голову, то теперь… Ему кажется, что шея превратилась в безвольную труху, не способную держать отяжелевшую в разы голову. — Сообщил новость, ничего не скажешь. Рано или поздно все умирают, но это не главное. Сейчас ты мне объяснишь другое: какого хуя ты знаешь про все то, что недавно рассказал, а? — Федор привстает с лавочки, но Николай тянет его обратно, заставляя усесться. — Вы умрете этой зимой. Из-за Френсиса. Он застрелит Федора в спину, а Николаю снесет башку. Я видел ваши трупы своими глазами, — Чуя не осознает, что его слова звучат как бред сумасшедшего. Не осознает, что за такие высказывания может получить. Ничего не осознает. Сейчас перед глазами стоят лишь картины с изображением чужих трупов, лежащих в снегу. И… Ему кажется, что он правда сходит с ума. Говоря все это, он закрепляет свой образ психически нездорового человека все больше и больше. Но… Пусть даже так. Если он псих, то он точно уверен в том, о чем говорит прямо сейчас, поэтому и продолжает. Продолжает, так как думает, что его слова могут спасти кому-то жизнь. — Я все это дерьмо видел. И если бы я не рассказал вам все это, то лицезрел бы снова. Так что прошу вас: постарайтесь никому не говорить о брикете кокаина. И лучше уезжайте отсюда как можно скорее. Тогда вам ничего не будет угрожать. Чуя замолкает. И… Тишина. Никто не осмеливается произнести хоть слово. Даже листья, раньше легко движимые ветром, затихают, заставляя волноваться и думать, что весь мир вымер еще в прошлом году. Такая атмосфера… Угнетает. Слишком угнетает. И Накахара бы хотел произнести еще что-то, но слова, ранее застревающие в горле, отступили куда-то вглубь, заседая в темных углах и выжидающие своего нескорого выхода. — Это ты типа… — Николай говорит первым. — Из будущего что ли? — он произносит это с какой-то усмешкой в голосе, но она все равно не скрывает его волнения. — Нет, мне все это приснилось, — Накахара, понимая, что в скором времени его перебьют фразой по типу: «А, ну тогда понятно, почему ты несешь такой несусветный бред», — старается заговорить как можно быстрее, не давая собеседнику возможности сделать это первым: — И оно сбывается. Я уже… Почти пострадал от этого. — Не пойми меня неправильно, — Николай ерзает на месте, пытаясь принять менее дискомфортную позу, — Но это звучит очень странно. Вероятно, ты просто под LSD. Но на самом деле это не так важно, я тебя не осуждаю. Просто… Скажи пожалуйста, откуда ты знаешь столько всего про меня и Федора? Тебе кто-то рассказал, да? Кто? Скажи, я ничего тебе не сделаю. — Я же говорю, мне приснилось. Я тоже не до конца верю, но… Раньше я вас не видел. Никогда. Но я знаю слишком много, и то, что это правда, подтверждается прямо сейчас, судя по вашей реакции. Я сам не до конца понимаю, что это вообще такое, просто… Я не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Так что послушайте меня… — Так, пацан, — Федор встает с лавочки, подходит к Чуе и кладет свою руку ему на плечо. — Я не знаю, где ты таких слухов о нас наслушался, но все, что ты говоришь — бред сивой кобылы. Умрет кто-то, не умрет… Не хочу я все это слушать. В моей жизни и так много дерьма происходит, еще и ты со своей «невероятной информацией», — Федор показывает пальцами воздушные кавычки, после чего продолжает: — Иди лучше проспись. Я не знаю, под чем ты, но видимо это правда LSD. И причем очень некачественное… Не шатайся по тем местам, где тебя пичкают таким дерьмом. Знай, даже после всего того, что ты мне наговорил, двери этого дома для тебя не закрыты. Приходи, если хочешь, но через несколько дней. В таком состоянии я тебя не пущу. А сейчас иди. Желательно домой. Знаю, страшно, что мамка наругает, но там тебе помогут. И больше не подходи к взрослым дяденькам и не предупреждай их о том, что они скоро умрут. Мало ли, что с тобой после этого может случится. — Но я… — Нет, иди. Давай-давай, — Федор подталкивает Чую в плечо. Тот, не пытаясь сопротивляться, пятиться назад. — Удачи. Достоевский отходит от Накахары, наблюдая за тем, как подросток смотрит на него с какой-то необъяснимой надеждой. Какой бред… Боже мой, какой бред он только что выслушал. Начинает болеть голова… Наркотики не помогают. Наоборот только тормозят работу мозга, что не особо способствует решению проблемы в виде подростка, по всей видимости сходящего с ума от некачественный веществ. Ладно… Это уже не его забота. — Коля, пойдем в дом. — Подожди секунду. Николай встает с лавки и медленно, осторожно, словно к пугливому зверьку, подходит к Накахаре. Он немного наклоняется к его лицу, после чего произносит: — Откуда ты знаешь про мать? — Гоголь говорит тихо, с дрожью в голосе. Чуя замечает это и… Он не знает, что ответить. Ему хочется с пеной у рта доказывать, что все, что он говорил про сон — правда, но сомнения начинают закрадываться и у него. Может, его чем-то обкололи? Может, он в коме после того, как отец ударил его головой об стену? Накахара не знает. Не знает, что происходит, и не знает, что ответить Николаю. — Пожалуйста, только не говори снова про сон. Тебе кто-то рассказал, да? — Коля, я не знаю, — Чуя держится изо всех сил. Ему хочется сползти вниз, найдя какую-то опору в спине, но он не может. — Я правда не знаю. Я… Можно тебя обнять? — он не смотрит на собеседника. Последние слова даются ему с особой сложностью, поэтому на глаза снова наворачиваются слезы. — Нет, прости. Гоголь отходит от Чуи, последний раз смотрит на подростка и идет в сторону Достоевского, уже стоявшего в дверном проеме. Ему… Тяжело. Кроме Федора он никому не рассказывал про ту ситуацию… Неужели проболтался? Проболтался в пьяном угаре какому-то малолетнему наркоману, который разнес эту информацию по всему району. А может, и по всей Йокогаме… Гоголю стыдно? Нет. Это какое-то другое, непонятное ему чувство, клокочущее где-то в груди и не дающее нормально вздохнуть. — Как ты думаешь, откуда он все знает? — Николай говорит это, когда доходит до возлюбленного и становится совсем рядом. — По слухам. И, судя по всему, у нас огромные проблемы, раз кто-то знает настолько много информации. — Что теперь делать? — Просто будем осторожнее. Давно пора перестать пускать всякую дрянь в дом… И нужно избегать Френсиса. Не зря Чуя говорил про него. — Ты прав, будем осторожнее… — Именно. А сейчас лучше сходи и перепрячь брикет кокаина. Думаю, он правда может доставить нам немало проблем. Николай кивает, после чего проходит в дом, осматривается. Здесь нет никого лишнего. Да и… Все в отрубе: какой-то мужик, лежащий на полу, и Гончаров, вроде уснувший за столом, держа в руках стеклянную бутылку пива. Так что Гоголь, стараясь не шуметь, берет в руки лежащий в углу брикет кокаина и направляется в другую комнату. Они с Федором правда поступали глупо… Хранить наркотики на видном месте, оправдывая это тем, что они всегда наблюдают и никто ничего не сворует — опрометчиво. Ведь дело даже не в краже. Как и говорил Чуя, за эту дрянь могут убить… С этими мыслями Гоголь, не закрывая дверь в комнату, кладет брикет кокаина под матрас, ударяясь локтем о стену и недовольно шипя. В это же время Гончаров смотрит ему в спину затуманенным взглядом и улыбается, слегка приподнимая уголки губ.

* * *

Накахара не появляется в доме Осаму ровно пять дней. И… Если говорить честно, ему немного полегчало. Отец почти не заявлялся домой, мать не норовила обсудить с ним тему ее развлечений с одноклассником Накахары. Все было… В порядке? Да, в полном. Чуя не думал, что когда-нибудь скажет так про все происходящее, но… Он не принимает, не страдает от невероятного отвращения к другу, и этого вполне достаточно. Хотя то, что ему не хочется разукрасить чужое лицо, было довольно странно. Осаму ведь почти поцеловал его… Это не главное. Главное, что сейчас все в полном порядке, и его сон не повторяется… Может, тогда нужно перестать избегать Дазая? Почему бы не осмелится прочитать все сообщения, пришедшие на телефон? Он ведь предотвратил весь этот бред. Хотя, наверно, и предотвращать было нечего. Это просто странное совпадение. Или же… Он все-таки в коме? Чуя, стараясь отбросить ненужные мысли, проходит в коридор, натягивает на ноги кеды. После выходит на улицу и идет по уже идеально выученному маршруту — к дому Осаму. Конечно, как только он оказывается напротив чужой квартиры, вся его смелость рассеивается, а ноги норовят сбежать по лестнице и унести своего обладателя на край Йокогамы, но Накахара не дает этого сделать. Он, несмотря на невероятную тяжесть в руках, стучит в дверь, прислушиваясь к звукам за ней. И… Осаму. Через некоторое время перед ним стоит именно он, взволнованный и удивленный. — Чуя… Я думал, что с ума сойду! Где ты был? — Давай обсудим это позже? — Накахара устало поглядывает на друга, после чего жестом показывает отойти от дверного проема, что Осаму и делает. После этого Чуя проходит в квартиру, снимает ботинки и направляется к кухне. В доме почему-то неприятно пахнет металлом, но Накахара старается не обращать на это внимания. Он усаживается за стол, кладя на него локти, и наблюдает, как Осаму повторяет его действия. Раз уж Дазай не предлагает даже чай, значит, будет какой-то серьезный разговор… — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Накахара готов провалиться под землю от досады. Он хочет протяжно и недовольно застонать, но сдерживается. У него нет желания слушать Осаму, так как он знает, о чем будет беседа… Он не хочет возвращаться к этой теме. Никогда. Он хочет забыть это как страшный, бредовый сон, которым и являлось все происходящее прямо сейчас. Но… Осаму не дает. Не дает своими действиями, словами… Чуя хочет сломать ему шею за его мерзкий, ничем неприкрытый, но почему-то невидимый для остальных, кроме него, эгоизм. — Мне тоже, поверь. — Чуя, я верю, но… Я больше не могу молчать. Я знаю, что пожалею об этом, — на этих словах лицо Накахары удивленно вытягивается, а глаза наливаются непонятным, скрытым страхом, — Но молчание съедает меня изнутри, поэтому я хочу поделиться этим с тобой. Просто… Я думаю, слова не помогут. Если я начну говорить, то… — Осаму прокашливается, прерывисто вздыхает, — Я не смогу сказать тебе всего. — Кота за яйца не тяни, — Накахара старается сделать вид, будто он раздражен, но на самом деле ему страшно. В голову снова лезут фрагменты сна, и это вызывает жуткую дрожь во всем теле. Он хочет сбежать, но… Это слишком трусливо. Поэтому Чуя не двигается с места. — Я… Накахара отвлекается. Отвлекается, так как находится здесь не только в физическом, но и духовном плане становится невыносимо. И… Это превращается в его главную ошибку. Он не успевает среагировать, как-либо дернуться, когда Дазай, перегибаясь через стол, хватает его за подбородок и целует. Глаза автоматически закрываются, все обостряется. Чуя чувствует горечь и солоноватость на своих губах. Это похоже на слезы. Нет, не Дазая. Его собственные, льющиеся из глаз благодаря кадрам, пролетающим под веками. Ему плохо. Если раньше он чувствовал отвращение, жгучее и иррациональное, то сейчас в нос бил запах крови, прожигающий слизистую и оставляющий на ней странный прогнивший след. Он… Умирает? Тепло на губах рассеивается быстро, но горький, с легкой солоноватостью вкус никуда не уходит. Холодно. Его тело сковывает жуткий холод, а непонятная тягучая жижа обволакивает руки, связанные колкой, слабеющей с каждой секундой болью. Он боится открыть глаза. А может, и вовсе не может поднять налитые свинцом веки. Все вокруг пропитано мерзким запахом, знакомым и, к сожалению, совершенно не фантомным. Тяжело. Накахаре тяжело и по-детски страшно, но какие-то силы у него все-таки есть. Он… Открывает глаза. Картина ужасающая: вся ванна в крови, его руки изрезаны вдоль, а кожа имеет оттенок на порядок бледнее, чем раньше. Это так похоже на ту картину из сна… Точнее, это она и есть. Страшная картина его жестокого конца. Может, ему и не снилось ничего? Может, он просто в бреду? Закрыл глаза на пару минут, и все недавно происходящее его мозг спроектировал перед смертью, давая понять, что исправить ничего он не в силах? Не в силах даже в том случае, если кто-то странный и могущественный отмотает его жизнь на несколько месяцев назад, сохраняя память и давая возможность исправить все? Но… От судьбы не убежишь. И его эгоистичная судьба, начинающаяся на букву «о», не давала ему отдалиться все это время. Она бежала за ним, крича в след о том, что ей плохо без него, что они не могут существовать порознь, после чего настигала, связывая своими губами и обрывая все пути отступления к нормальной жизни… Но она ведь и должна быть такой, да? Конечно… Ее оправдают. Обязательно оправдают, а Чуя, во имя нее, истечет кровью в ванной из-за чужой проблемы, ведь так было суждено. Только кем суждено? Той самой судьбой, решившей, что ее имя вполне может начинаться на букву «о?» Конечно… Она же страдала куда больше, чем он, так ведь?..

Че тут реально можно сделать в этой пустоте?

Порез на собаке — Эй, дружок!