it's all about h|e

- Какого черта, Чан? - Ну ты посмотри на него, славный парень, я не мог... - Откуда тебе знать, что он славный? Хенджин боится открывать глаза, тяжелые и сухие, его голова гудит и он чувствует, что его щека, распластанная по чему-то плоскому и твердому, онемела настолько, что он едва сможет говорить ближайшие месяцы, но он уверен, что чей-то возмущенный шепот сомневается именно в нем. Хенджин его понимает - он на сто одиннадцать процентов не славный парень. Дурной, безалаберный, безответственный - может быть, но точно не славный, хотя это приятно, что другой, более мягкий и обеспокоенный шепот назвал его именно так. Он думает, стоит ли ему подать признаки жизни сейчас, или есть вероятность, что он останется в зале один хотя бы на минуту, которой хватит, чтобы бросить на столик все оставшиеся наличные и смыться в, видимо, рассвет, пока чужие голоса становятся совсем тихими и неразличимыми. И, наверное, он мог бы даже улизнуть сейчас, пока мужчины, очевидно, заняты друг другом, но: 1. он не уверен, по близости ли его кошелек, 2. сколько вообще наличных у него осталось, 3. где он. Он вообще не помнит ни черта, кроме дурацкого и бесполезного факта о том, что местный бармен улыбается до глубоких ямочек на щеках и еще, прости господи, что у него есть муж. Хенджин предполагает, что именно неловкость от диалога, в котором он, уже достаточно пьяный, пытался позвать этого самого бармена на свидание, и обусловила отсутствие воспоминаний обо всем дальнейшем. - У него день рождения сегодня, я не мог его выгнать. - Ты должен был выгнать его еще вчера? Да, пожалуй так он еще не отмечал, не нужно было вообще выходить из дома и нарушать традицию одинокого запойного вечера с задуванием свечки на каком-нибудь дешевом пирожном из круглосуточного магазина. Вообще пить не нужно было. Он все еще надеется на то, что его оставят одного, когда слышится легкий скрип двери, но спустя несколько секунд на его плечо опускается теплая ладонь, и приходится собрать все свое мужество, чтобы не выглядеть настолько же жалко, насколько он себя чувствует. - Спящая красавица, пора бы вставать. Идея стоически подняться, все-таки оставить на столе какие-то деньги, если вдруг бумажник окажется в кармане, и молча выйти, выглядит неплохо. Лучшее, что Хенджин вообще может придумать прямо сейчас. Но он слышит свой хриплый, почему-то все еще полупьяный голос раньше, чем успевает сжать губы достаточно плотно. - Я в порядке, мне нужно только десять минут и немного поплакать, так что оставьте меня пожалуйста. И что это вообще было. Ноль процентов вранья, конечно, ему и правда нужно бы хорошенько прорыдаться, чтобы почувствовать себя достаточно хорошо для функционирования прямо сейчас, но кто вообще сказал, что нормально выдавать это вслух. Хенджину даже не хочется смотреть, как именно вытянулось лицо несчастного, который так недоволен его нахождением здесь, - хочется только сползти под столик и испариться как можно быстрее. Позорище, какое позорище. - Чан, я могу вылить на твоего гостя воду? - слышится тяжелый вздох, после которого парень переходит на сдавленное бормотание. - Уволюсь завтра же. - Я уже почти ушел, прошу прощения, - он все-таки выпрямляется, почти бодрый, гонимый зачем-то желанием не расстраивать парня рядом с собой еще больше, хотя он бы не отказался от холодного душа. - Понятия не имею, что несу, простите. - Всегда работает, - чужие губы растягиваются в наполовину теплой улыбке. - Я все понимаю, не торопитесь. Хенджин думает, что его день рождения может и прошел плохо, но по крайней мере концовка у него ничего так. Наверное. Он позволяет себе мельком разглядеть черты лица незнакомца и он почти уверен: 1. они знали друг друга раньше, 2. он не видел никого красивее. - Хван? - глаза напротив комично расширяются и слышится тихий смешок. - Твою мать, Хван. - Мы встречались в прошлой жизни? Его голова все еще гудит, он видит все в фильтре размытости, подогнанном на семнадцать процентов, и это крайне нечестно, что вот он только проснулся неизвестно где почти чудом живой, а его уже кто-то узнал, и реакция на это не выглядит самой радостной. - Ты отказал мне в этой. О. Ооо. Твою мать. Он больше никогда не будет пить. Больше никогда не выйдет из дома. Вообще больше никогда не будет функционировать, пожалуйста, выйдите и закройте дверь с той стороны, можете построить баррикаду, он будет очень признателен. Позорище 2.0. Клоун. Идиот. Господи, ну разве можно. - В любом случае, - Минхо - так его зовут, так зовут его университетскую (вечную, несостоявшуюся, глупую) любовь - отводит взгляд и отходит на полшага, - мне нужно подготовить бар к открытию. Было бы классно, если бы ты все-таки отправился спать домой. Ну и, с днем рождения, и все такое. И он просто уходит за барную стойку, отделенную от Хвана несколькими колоннами, явно не желающий продолжать этот и так толком не работающий диалог. И все о чем думает Хенджин это: какой же он придурок прошло всего три года после выпуска, но как же он изменился какой он красивый идиот идиот идиотидиотидиотидиотидиот хуже умереть или попытаться заговорить? дурак. Он никогда не сходился с людьми. Не понимал толком, как вообще строятся какие угодно отношения, какое угодно общение и все вот это вот. Было просто прекрасно занимать все свободное время 1. домашкой, 2. часами в танцзале, 3. да чем угодно вообще, лишь бы не сталкиваться лишний раз со всеми прелестями студенческой социальной жизни. А Минхо просто появился из ниоткуда (староста факультета, глава нескольких клубов, помощник в библиотеке на кампусе, добровольный куратор нескольких первогодок с хореографического - сами выбирайте). Вечно занятый, почти живущий в университете, уставший и слегка потрепанный, он всегда немного восхищал Хенджина и всегда немного выглядел как что-то неземное и однозначно недостижимое, учитывая их графики и разницу социальной активности. Но: - Я узнал у ребят из твоей группы, что ты любишь лимонный тарт, и что у тебя день рождения, и я подумал, что это неплохой способ пригласить тебя все-таки на свидание. И Хенджин, конечно, не мог не кивнуть потеряно на это предложение и еще на несколько предложений в будущем. В конце концов, его скулы были одного цвета с кончиками ушей Минхо - у них было так много общего, ага. А потом он решил, что эти отношения, этот парень - не для него. Не может в его жизни быть столько хорошего, просто не должно. Да и вряд ли это сможет долго прожить. Идиот. - Хен, я... - он не подходит к барной стойке очень близко, давая обоим хотя бы небольшое чувство безопасности посреди всей ситуации, но Минхо даже не поворачивается в его сторону, продолжая расставлять бокалы. - Уходи, ладно? - он вздыхает, пряча ладони в карман фартука и поднимая плечи. - Не думал, что когда-то еще увижу тебя, надо же. Все еще штормит. Какая-то метапостирония. Хенджин понятия не имеет, что это такое, и еще он понятия не имеет, что должен чувствовать прямо сейчас. Но в его груди что-то сладко-медовое, хотя и болезненное, как укус пчелы. И у него нет никаких прав, но он делает шаг ближе к стойке и клянется себе, что не вернется сюда, если что-то сейчас пойдет совсем плохо. - Мне жаль, правда, я идиот. Ты вообще не должен сейчас стоять тут и слушать меня, но... - он переводит дыхание, не зная, что вообще может еще сказать. - Парень, который был тут ночью, сказал, что у вас есть какие-то бонусы в честь дня рождения. Может быть, я могу рассчитывать... Его прерывает звон, с которым Минхо ставит на полку только что протертый стакан, и он замирает, боясь сказать еще что-то (тупица! кто так извиняется). На него даже не поворачиваются, старший только бросает на табуретку фартук и уходит за дверь в подсобку, откуда слышится короткое "Чан, я курить", оставляющее Хенджина в тишине и одиночестве. Он не пользуется минутой, чтобы тихо сбежать, как планировал, слишком потрясенный всем. Ужасно оставаться здесь, когда Минхо несколько раз попросил его уйти, учитывая его реакцию да и хотя бы нерабочие часы, но он думает, что не может замолчать все снова. Он должен хотя бы попытаться все объяснить, как бы глупо это ни было. Хенджин почти наполовину придумывает свою дурацкую речь, слишком погруженный в себя, когда что-то мягко подталкивает его в спину, заставляя обернуться. Минхо улыбается, не ярко и тепло, как обычно, ноль процентов нежности, может быть, двадцать процентов ненависти, но искренне, протягивая в его строну прозрачный контейнер с непонятного рода десертом. - Там мой номер на салфетке, не знаю зачем. И эта штука с лимоном, так что, типа, с днем рождения, - он опускает голову, совсем понижая голос. - Тебе правда пора сейчас, нам нужно закрыться хотя бы на пару часов. Но я заканчиваю в пять, если ты чего-то хочешь. Может быть, день рождения не такой уж плохой праздник. Может быть, даже самые не славные, дурные, безалаберные, безответственные идиоты могут рассчитывать на что-то хорошее.