Мы

Прятаться на кухне всегда было верным решением. В комнате, под кроватью, он быстро научился находить. Вытаскивал обычно за ногу. Один раз так сдавил лодыжку, что наступать было больно целых два дня. Ничего, зато целых два дня прыгала по двору цаплей. Кладовку мать запирает, да и нет там никакого места, всё занято резиной от машины. В ванной обычно пряталась мать – пряталась и громко рыдала, так, что уши закладывало и сердце билось больно. Особенно когда к плачу примешивались громоподобные удары в дверь или стену и крепкий мат. А в кухне, в нижнем шкафу, стояла всего одна кастрюля. Идеально место. Было. В шкафу тесно и темно, глаза почти ничего не видят, только бледные коленки, прижатые к груди, но обострился слух. Знакомые причитания, многократно усиленные эхом от плитки. Невнятные бормотания телевизора, транслирующего то ли очередной спортивный матч, то ли случайный сериал про полицию. Бутылочный звон. Ругань. Вот бы кухонный шкаф мог стать невидимым или исчезнуть. Или, как в той сказке, через него можно было убежать в лес, где из земли растут фонари… Шаги по коридору нетвёрдые, тело шатается, слышны шлепки, с которыми плечи иногда врезаются в стены. Звук отдираемых от липкого пола ступней. Уже проверил в комнате, уже зол, уже идёт сюда… — Где ты, маленькая дрянь? — раздалось из темноты. Голос приглушённый и такой же нетвёрдый, колеблющийся, как человек, им обладающий. — Такая же… как мать, тьфу, ни одной полезной вещи в доме… Да закрой ты свой рот, дура, а то зашибу! Она сжала коленки сильнее, уткнулась в них сопящим забитым носом, глазами не отрываясь от тёмной закрытой дверцы шкафа. Хлипкая старая фанера – не лучшая защита, но она единственная, а потому казалась нерушимой. Должна быть. Пожалуйста. Один резкий рывок – и маленькое убежище на мгновение ослепило тусклым светом одиноко болтающейся под потолком лампочки, а потом тут же заслонила огромная чудовищная фигура. — Вот, где прячешься! Она завизжала и попыталась уползти дальше, прижаться к самой дальней стенке, хотя заранее знала, что это бесполезно. Никаких запасных выходов. Он вытащил, как обычно, за правую лодыжку и плечо, а потом отвесил звонкую обжигающую оплеуху за попытку лягнуть и вырваться. — Мама! Она перевернулась на спину, отползла к плите. Нижняя губа дрожала, а соль жгла глаза, но нельзя было заплакать: он всегда злился, когда видел её слёзы. Под взглядом покрасневших мутноватых тёмных глаз она сглотнула, шмыгнув носом, и тихонько потёрла бок, на который пришлась оплеуха. — Какого хера ты тут ныкаешься, как крыса, а? Чё со мной футбол не смотришь? Любой ответ будет неверным. Она знала, поэтому промолчала, хотя в горле комом стояло истеричное «мамамамамама», заранее бесполезное, однако неудержимое и готовое вырваться при любом подходящем случае. Ещё вырваться пытается сердце. И рыдания. Но маму звать нельзя. Нельзя, чтобы он тронул ещё и маму. В ванной мама в безопасности. А она… надо было прятаться лучше. Надо было просто прятаться лучше. Надо было просто… — Чё, молчишь? Не немая же! По голове сбоку прилетела затрещина, не сильная. Она всхлипнула и не удержала несколько быстрых прозрачных слезинок. И сразу же увидела, как глаза напротив мрачнеют ещё больше. Однако прежде, чем что-то случилось, произошло что-то необычное. Дверной звонок. И сразу следом – несколько сильных ударов, разошедшихся по воздуху дребезжанием железа. — Кого там притащило? — недоумённо буркнул он, обернувшись. Звонок зазвенел снова, на этот раз – беспрерывно, как будто кто-то на той стороне утопил кнопку и удерживал её пальцем, и при этом продолжал с силой пинать дверь. — Да иду я, блять! — крикнул отец и, шаркая и покачиваясь, направился в прихожую. Она размазала по лицу слёзы локтем, робко выглянула ему вслед. Звонок в дверь – странно. Обычно никто не приходил. Тех, кого папа ждал, он приводил сам. Мамины подруги приходили по другим дням и только тогда, когда папы не было дома. Раньше могла прийти бабушка, но теперь… больше никого. Любопытство немного отрезвило, дало минутку вдохнуть поглубже. Папа в прихожей громко звякнул замком и задвижкой, толкнул дверь. На порог ступила незнакомая женщина. — Ты кто, бля? — спросил папа. Дыхание перехватило снова. Незнакомка ему не понравится. Ему не нравятся такие. Ей нужно уйти. А незнакомка тем временем очень спокойно переступила порог, закрыла за собой дверь и сделала это так уверенно, что папа шагнул назад, давая ей больше места. Они были одного роста, и он постарался казаться больше, расправив плечи. — Ты кто, бля? — повторил он злее. А женщина внимательно смотрела ему в лицо, а потом вдруг рассмеялась, но как-то горько, словно разочарованно. — Ты совсем нестрашный! — воскликнула она, качнув головой. — Господи, ты ведь совсем нестрашный! Моргающая люстра освещала много деталей. Одна из тех, проходя мимо которых папа обычно сплёвывал сквозь зубы и говорил «сукины дети» – в тяжёлой кожаной куртке, с короткой стрижкой и блестящей серёжкой в правой брови. Не женщина даже, наверное, а девушка. Точно младше маминых подруг, а те всегда требовали называть себя именно так. Она никогда раньше не видела этой девушки. Ни во дворе, нигде по соседству. Папина знакомая с работы? Пытаясь рассмотреть больше деталей, она случайно задела ногой пустую бутылку, та упала и покатилась по полу. Голова тут же втянулась в плечи. — Ахуела, что ли? — рявкнул папа через плечо. — Я щас вернусь и!.. Девушка вдруг сделала резкий шаг вперёд и, придавив его горло предплечьем, толкнула его к противоположной стене. — Не смей так с ней разговаривать, понял, ублюдок? Голос звучал почти рычанием, и в первое мгновение испугался даже отец. А затем он пришёл в себя. — Да кто ты блять такая? Он оттолкнул незнакомку от себя и наверняка собирался замахнуться, но та его опередила: размахнувшись, въехала маленьким крепким кулаком ему в лицо. Папа издал булькающий недовольный звук и, не удержавшись на ногах, с шумом и грохотом повалился на пол. — Боже, как я этого хотела! — с чувством глубокого удовлетворения выдохнула девушка, отряхнув руку. И повернулась. Встретившись со светлыми глазами, она ойкнула и юркнула за холодильник. Их пришли грабить? Если эта девушка побила папу, то что… Шаги. Снова, только на этот раз более твёрдые и лёгкие, целеустремлённые. Они миновали дверь в ванную, обошли бутылки и пустые цветочные горшки, остановились точно за холодильником. А прятаться больше негде. — Привет, малышка, — осторожно сказала девушка, присаживаясь напротив на корточки. — Ты же Саша, правильно? Саша. Только они ведь не знакомы, да? Саша так же осторожно кивнула, не отрывая взгляда от лица девушки. Теперь, вблизи, она видела, что под курткой у неё была серая толстовка, а из-под капюшона толстовки на шее проглядывал кусочек какого-то чёрного рисунка. И на ушах блестели такие же серёжки, как в брови. Много. Больше, чем у Саши. Девушка заметила взгляд, коснулась одной из них. — Нравятся? Я подарю такую, если захочешь. А пока скажи-ка мне, пожалуйста, у тебя болит что-нибудь? Саша медленно покачала головой. Голова ещё гудела немножко, но это ничего, это нестрашно, это не так плохо. Синяки на лодыжке и плече пройдут быстро, не стоит даже упоминать… — Хорошо. А есть ты хочешь? — Чуть-чуть, — тихо сказала Саша. Что-то в мягком, куда более мягком, чем можно было ожидать от девушки такой внешности, голосе наверняка было магическим. Ему хотелось отвечать, от него становилось немного лучше. — А хочешь, мы с тобой отсюда уйдём? — спросила незнакомка, склонив голову. Длинная чёлка от этого упала на плечо и открыла местечко между челюстью и шеей, где примостилось несколько старых пятен от ожогов. — Немного прогуляемся, а потом, если захочешь, переночуешь у меня? Подальше отсюда. Саша смотрит на неё внимательно. — Отсюда? Да. Кивок вышел слишком быстрым, слишком поспешным, а сразу за ним пришла вина. Так ведь нельзя. Это ведь папа. Он просто устал, просто разозлился, просто немножечко выпил. На папу нельзя обижаться, так нельзя думать, так нельзя… Саша застенчиво отвела взгляд, неуверенно пожала плечами. — Мама не разрешит, — пробормотал она. Девушка поджала губы и покосилась в сторону ванной, где уже притихли звуки рыданий и слёз, и неожиданно протянула руку ладонью вверх. — Давай спросим у неё? Ладонь у неё оказалась шершавая и тёплая, совсем как голос. И твёрдая. Маленькая ладошка Саши оказалась надёжно спрятана между пальцами, от этого тоже исходила какая-то новая уверенность. По крайней мере, свой вопрос по-прежнему запертой двери в ванную, откуда доносился звук льющейся воды и сигаретный запах, Саша смогла задать почти не дрожащим голосом. Дверь ответила осипшим голосом: «Делайте, что хотите! Что всем от меня вечно надо!» Девушка сочла это разрешением. Саша не очень хотела спорить. Папа, который так и остался лежать на том месте, где упал, вдруг громко всхрапнул, Саша невольно вздрогнула. На плече тут же появилась рука, и Саша, не думая, спряталась за ногу незнакомки. — Не бойся, — тихо сказала та, не насмехаясь и не укоряя в трусости. — Ты в безопасности. Я тебе обещаю. Он ничего никогда тебе больше не сделает. — Я не испугалась! Я не трусиха! — попыталась объяснить Саша, снова чувствуя острый стыд и ещё больший страх, что теперь её никуда не возьмут. Никто не хочет нянчиться с трусихами. — Ты в безопасности, — повторила девушка и чуть сжала Сашино плечо, подталкивая её к комнате. — Иди, собирайся, а я подожду тебя здесь. Вещей в шкафу не так много. Вернее, много, но тех, что подходят, можно пересчитать по пальцам. Оделась Саша быстро, но потом, уже почти покинув комнату, вдруг остановилась. Неуверенно обернулась. Качнулась с пятки на носок. Если уходить отсюда, то, может быть, стоит взять?.. Нет, оставить нельзя. Если она уходит, то и он тоже должен. Даже ненадолго. А вдруг нельзя?.. Несмотря на все опасения и страхи, незнакомка никуда не делась. Всё так же стояла посреди прихожей, такая чуждая и неуместная, оглядывалась со странным потерянным выражением лица. С большими влажными глазами, полными не только блеска, но и каких-то необъяснимых сожалений и других глубоких мыслей. — Можно взять? Услышав вопрос, девушка быстро поморгала и взглянула с неподдельным удивлением: — Ты… хочешь забрать что-то? Отсюда? Саша робко кивнула, качаясь из стороны в сторону. Пальцы на мягком, местами уже не таком густом плюше то сжимались сильнее, то совсем слабели. Девушка опустила взгляд на несчастную игрушку, которую Саша не могла оставить, и сглотнула. — М-можно? — спросила она почему-то севшим голосом и осторожно, как великую драгоценность, переняла из рук Саши нелепого ярко-синего слонёнка. Может, так в очередной раз мигнул свет, а может, её губы действительно дрогнули. — О… красивый… как… как ты его называешь? — Крошик. — Привет, Крошик… Да, конечно, мы его возьмём. Да. Да, боже, да... Ох… Ты готова, да? Саша готова. У Саши от облегчения и радости глаза сделались большими-большими и почему-то мокрыми, одной рукой она крепко прижимала к себе своего Крошика, а второй цеплялась за пальцы девушки, которая так и не назвала своего имени.

💔💔💔

Она жила одна в большой квартире, полной ковров и мягкой мебели, удивительно тёплой и уютной. На кухне полумрак разгоняли два настенных бра с бархатными шапочками, а ещё так вкусно пахло супом, что желудок урчал с удвоенной силой. На столе с тёмной скатертью глубокая тарелка с золотистыми косами по краю, в тарелке суп – ярко-красный борщ с кислой капустой, щедрой ложкой сметаны и горсткой зелени. В руках у Саши – блестящая ложка и кусочек подогретого на сковороде чёрного хлеба. На улице, когда они вышли из дома, оказалось уже слишком темно для долгих прогулок. И холодно. Ветер с редкими колкими снежинками задувал в лицо и кусал руки. Саша шла, глубоко втянув шею и пытаясь спрятать от холода левую руку в синем плюше Крошика, пока правая рука надёжно пряталась в ладони её сопровождающей. Та почему-то всю дорогу извинялась и повторяла, что она «забыла, боже, как я могла забыть, просто я сама не ношу ни шарф, ни перчатки, прости, прости, пожалуйста». Ещё они зачем-то сели в переполненный автобус, где Сашу придвинули как можно ближе к печке, несмотря на недовольство некоторых пассажиров, которым пришлось здорово потесниться, и вышли спустя всего две остановки. Незнакомка платила наличными: и за себя, и за Сашу. Зачем? Они могли дойти пешком. Мама всегда так делала. С остановки автобуса пришлось пробежаться. Тоже недалеко, до парадной высокого красивого дома из красноватого кирпича с большими зелёными растениями на первом этаже и тихой музыкой в лифте. И вот Саша на тёплой ароматной кухне, пробует первую ложку супа и почти глотает язык от наслаждения. Девушка поставила перед ней ещё кружку светлого чая, от которого тянет ромашкой, села напротив и положила щёку на ладонь. За столом их трое: Крошик сидит справа, почти заглядывает Саше в тарелку. Сначала она пыталась спрятать его под столом, положив себе на колени, потому что нельзя таскать игрушки к столу, но девушка, мягко улыбаясь и качая головой, торжественно усадила его на скатерть и подпёрла синюю спинку сахарницей. От этого стало теплее не меньше, чем от печки или от вот этой самой тарелки. — Хочешь ещё чего-нибудь? — спросила незнакомка, когда тарелка опустела. — У меня есть пирожные с вишней и печенье. Саша сонно покачала головой. Она хотела, но в желудке места решительно не было. — А как… как мне к вам обращаться? — робко спросила она наконец. Девушка сначала замерла, затем прикрыла глаза рукой на несколько секунд. — Я не представилась, да?.. Боже… — Она поёрзала немного и села прямо, нервно покусала нижнюю губу. — У нас с тобой имена, ммм, похожи. Я тоже Александра, но лучше зови меня Саня. И без «вы», умоляю. «Ты». Просто «ты» и просто Саня, хорошо? Саня протянула руку для рукопожатия, и Саша, помедлив только мгновение, на него ответила. Эта Саня была странной. Очень. Саша знала, что от неё одни проблемы, однако Саня зачем-то сама пришла и забрала их с Крошиком к себе, накормила лучшей едой на свете и положила спать в очень мягкую постель, пахнущую какими-то травами. А ещё, выходя из комнаты, оставила включённым ночник на столе, хотя электричество очень дорогое и его нельзя жечь ночью. Саша уже была готова, поджав ноги и свернувшись под толстым одеялом комочком, ждать монстров из темноты, однако маленькая светящаяся рыбка не позволила им появиться. А утром на завтрак была каша. Почти такая же вкусная, как у мамы, жёлтая, с маслом и сахаром, и с белым хлебом, и даже с чашкой какао. И Крошик снова сидел за столом с ними, вдыхал ароматы. Утром свет на кухне был ярче, а на голове у Сани красовался совсем не вяжущийся с её вчерашним образом ободок, убирающий волосы назад, и Саша рассмотрела её ещё лучше. На левой щеке небольшими пятнами морщилась кожа, и чем ближе к шее, тем больше их было, но там, начиная от уха, старые ожоги скрывались под переплетениями чернильных линий татуировки. Саня наверняка заметила исследующий её взгляд, но не сказала ни слова и даже не нахмурилась, только спросила, нужно ли сварить ещё какао. Она была похожа на маму. Если не смотреть на рисунки на коже и ожоги и кольца в ухе, очень похожа. Глаза, ямочка над верхней губой, даже привычка втягивать воздух и тихо цокать, если чай оказывался слишком горячим и обжигал рот. — Вы… ты моя тётя? Взрослые не любят вопросов, но именно этот никак нельзя было удержать внутри. Саня хмыкнула, услышав, рассмеялась с каким-то грустным весельем и кивнула: — Да, малышка, можно и так сказать. Я твоя тётя.

💔💔💔

А потом началось что-то, что Саша понимала плохо, а переспрашивать не решалась. В тот первый день она осталась у Сани до вечера. Та достала откуда-то целую кучу дисков с мультиками, которые Саша обожала, но видела редко или не полностью из-за того, что папа предпочитал смотреть спорт или свои сериалы. А здесь – «сколько угодно, солнце. Хочешь, ещё про русалочку найду?» В паузах между мультиками была еда, и не только вчерашний суп или тушёные овощи, а ещё фрукты (которые были выложены в огромную тарелку со словами «бери любые, без ограничений. Ты же любишь мандарины?». Саша любила, но рискнула взять только один), шоколад и печенье. А ещё, когда Саня потёрла глаза и предложила сделать перерыв от телевизора, они играли в прятки. И оказалось, что среди всей этой мебели у Саши отлично получается прятаться, а вот у Сани – нет. Так продолжалось целый день, а вот вечером, когда за окном уже вовсю горели фонари и не было видно птиц, Сане кто-то позвонил. Она стояла в коридоре, хмуро кивала, накручивая на палец пружину телефона, а потом подошла к Саше и опустилась перед ней на колени, чтобы сравняться ростом. Она говорила мягко, явно тщательно подбирая слова, и из её речи следовало, что Сашина квартира сгорела прошедшей ночью и возвращаться теперь некуда. Внутри что-то задрожало, однако это можно было контролировать. — А когда… когда мама меня заберёт? В этой квартире кухонные шкафы были заполнены: противни, кастрюли, сковородки и даже несколько форм для кексов в одном, банки с крупами, макаронами и мукой в другом. Там было не спрятаться, это Саша сразу проверила. Зато во время игры нашла укромное местечко в одной из комнат, между спинкой дивана и окном. Если не включать свет, можно было представить, что вокруг нет никого. Саша свернулась там, в самом уголке и разрыдалась в коленки. Тихо, как всегда, потому что слёзы всех бесят. Во все предыдущие разы это место скрывало надёжно, но сейчас её нашли слишком быстро. Саня молча опустилась на колени совсем рядом, молча и как-то нерешительно протянула синего слоника. Саша вцепилась в него, как в последнюю надежду, обняла изо всех сил, уткнулась в плюшевую макушку носом, прерывисто всхлипнула. Несколько долгих секунд не существует ничего больше, а потом появляется прикосновение. Тоже нерешительное, очень мягкое. — Можно… — Девушка прочистила горло. — Могу я тебя обнять? Саша не слушала вопрос, кивнула машинально. И почти вздрогнула, когда её осторожно потянули куда-то в сторону, в тепло. Саша обнимает Крошика, а Саня обнимает Сашу, и на время кажется, что мир стал немного целее.

💔💔💔

Саша остаётся у неё. Мама говорит, это на время. Мама говорит, это пока они с папой снова не найдут, где жить. Мама говорит и подписывает какие-то бумажки на залитой светом кухне Сани, неуютно передёргивая плечами от её не моргающего строгого лица. Мама поедет в деревню, к своему старшему брату и его семье, а семья там большая, дом маленький, Саше там нет места. А папа будет ночевать у своих друзей, но к ним Саша, даже если бы пригласили, сама бы не пошла. Пока мама говорит, подписывает и объясняет, Саша честно старается держаться, сжимает зубы, губы, чтоб не дрожали, послушно кивает и честно старается понять. Ей нужно только подождать. Подождать – это ведь несложно, правда? Подождать в этой большой квартире, с толстым мягким одеялом, вкусным супом и Крошиком под боком – это должно быть совсем несложно. Но когда мама сухой ладошкой гладит её по щеке и выходит за дверь, Саша не выдерживает. По щекам льются слёзы, и она, сорвавшись с места, бежит за ней в подъезд. Лифт уехал, и Саша бежит по ступеням, не видя от слёз, куда ставит ноги, спотыкаясь и только чудом не скатившись кубарем вниз. Она едва слышит позади шаги и собственное имя, но просто не может остановиться. Мамина спина спешно удаляется в сторону дороги и остановки. Саша бежит, спотыкается, кричит… Она зовёт изо всех сил, во всё горло. Отчего-то кажется, что если закричать достаточно громко, то мама вернётся, но силы лёгких не хватает. Мама только прибавляет шаг и временами переходит на бег. Кто-то шумно подбегает, останавливается совсем рядом, громко дышит. Саша было отшатывается: сейчас же наверняка будут ругать, что так убежала, что не слушалась, что не вернулась… но Саня только накидывает ей на плечи свою громадную толстовку и падает рядом на колени. Только в этот момент Саша осознаёт, что ей холодно, а вокруг всё ещё почти что зима. А Саня сидит в домашней одежде (штанах и рубашке), заворачивает её в толстую мягкую ткань, накидывает на голову капюшон, и словно бы совсем не важно, что колени мокрые насквозь. — Мам… — всхлипывает Саша дрожащим голосом. Она ёжится внутри кокона, обхватывает себя руками. Толстовка пахнет сигаретами и чем-то мятным, нижний край почти касается земли. Ноги, обутые только в домашние мягкие тапочки, мокнут и покрываются холодными мурашками. Саня натягивает на неё поглубже капюшон, скрывая от ветра, гладит обеими руками по плечам. Саша влажно всхлипывает и тянется к ней, сама шагает в объятия, утыкается носом в шею. Всего мгновение спустя вокруг неё смыкается кольцо рук, гладит по голове и спине. — Мне жаль. Мне так жаль, боже мой, Саша, золото, мне так жаль, что тебе приходится проживать это… — В её голосе почему-то отчётливо слышатся слёзы. Саня гладит её ещё раз, прижимает к себе и поднимает на руки. — Всё будет хорошо, я обещаю. Пойдём пока домой, чтобы не простыть, хорошо? Мне очень жаль… Она продолжает бормотать что-то маловнятное, но пронизанное беспокойством и тревогой, крепко прижимая Сашу к себе. — Я и забыла, какая ты лёгкая, — говорит она позже, вернувшись домой и опустив Сашу на диван в своей гостиной. — Сильно замёрзла? Хочешь, приготовлю ванну? Саша шмыгает носом и качает головой. Говорить не хочется, да и вообще ничего не хочется. Саня изгибает губы в понимающей маленькой улыбке и разводит руки в стороны. Подумав мгновение, Саша ныряет в них опять.

💔💔💔

Она очень хорошо запомнила, как они впервые пришли в магазин. Всё вокруг яркое, залито ровным белым светом, по сторонам бесконечные стеллажи с яркой одеждой. Позади отделы с игрушками. Саня сказала, туда они пойдут позже, но Саша не поверила. Они пришли утром, людей не очень много, однако всё равно неловко. Хочется спрятаться. И тут много мест, наверное, вон те же палатки недалеко от входа или узкие проходы между вешалок с длинными платьями, но Саня крепко держала за руку. В какой-то момент Саша сдалась, прижалась к её боку, спрятала лицо. Произошло странное – её никто не ругал, не укорил в трусости, не потребовал «вести себя нормально». Её обняли, погладили по спине. Стало спокойнее и теплее. — Тебе что-нибудь нравится? Папа хотел сына. Сашу потому и назвали Сашей, потому что имя походит на мальчишечье. У Саши никогда не было юбочек или платьиц, потому что папа не собирался тратить деньги на «бабское тряпьё, мне и одной бабы в доме хватает». Так что Саша очень давно усвоила, что рюши и блёстки – пустая трата денег. А в шортах и штанах действительно удобнее бегать и лазать на площадке во дворе. Но… Взгляд зацепился за одно из платьев на вешалке. Жёлтое с оборками и длинными рукавами, с вышитой розовой морской звездой на правом боку. Саша сглотнула, отводя от него взгляд, застенчиво пожала плечами и неуверенно от него отвернулась. Саня тоже юбок не носит – Саша её в них ни разу не видела. Даже в магазин она пришла в потёртых джинсах, тех же толстовке и кожаной куртке. Наверное, тоже считает платья пустой тратой денег. Саня огляделась и вдруг за руку подвела Сашу именно к тому платью. — Это нравится? Сердце стучало сильно-сильно-сильно. — Да, — тихо ответила Саша. — Но платья нельзя, нужно штаны… Глаза Сани полыхнули злым пламенем, она снова опустилась на колени прямо на пол, не обращая внимания ни на кого, кроме Саши, и очень серьёзно посмотрела ей в глаза. Стало неуютно, но почему-то ничуть не страшно, как будто целью пламени был кто-то другой. — Послушай меня, пожалуйста. Ты девочка, и ты можешь носить юбки, платья, колготки, оборки, блёстки… в общем, всю эту девочковую мишуру. Поняла? Саша сначала обрадовалась, а потом до неё дошёл весь смысл, и губы задрожали. Если папа хотел сделать из неё девочку-мальчика, то Саня хочет сделать девочку-девочку?.. Наряжать во всякие розовые шуршащие наряды, как куклу? Она видела такие у девчонок во дворе, только её никогда не приглашали с ними играть. — А если мне понравятся штаны? — ещё тише, чем раньше, спросила Саша. У Сани дёрнулся глаз. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула. — Мне точно стоит поучиться формулировать… Конечно, если тебе понравятся штаны, мы купим штаны. Я имела в виду другое: тебе повезло родиться девочкой, и это значит, что ты без всякой оглядки на других можешь носить и юбки, и штаны, хоть всё вместе. И если ты захочешь самую розовую и блестящую юбку на свете, мы найдём тебе самую блестящую юбку на свете. Или костюм ковбоя, если выберешь его. Боже, просто что угодно. Хорошо? Это просто не могло быть правдой. Саня окинула её оценивающим взглядом и, порывшись среди вешалок, достала плечики с платьем по размеру. Они выбрали ещё несколько платьев, юбок (даже пышную, как у балерины!) и кофточек с единорогами и персонажами из мультиков, а ещё свитер, шапку с большим розовым помпоном, пушистый шарф и бирюзовую куртку с глубокими карманами и капюшоном с отстёгивающимся розовым мехом. А ещё пижамы (две разных!), двое джинс, шорты и пару шерстяных варежек. Саша не верила, что это действительно происходит. Видела гору отобранной одежды, растущую возле кассы, видела радостные лица продавцов, когда те слышали «а теперь нам ещё нужно…», сама указывала пальцем на те вещи, которые ей нравились, но не верила на самом деле. Это наверняка был только сон. Вот-вот всё рассеется, стоит только поверить. И она старательно пыталась не верить. Но очень хотелось. — Эй, солнце, тебя что-то беспокоит? Саша покачала головой, хотя хотела задать вопрос. Это было бы нескромно. Их покупки и так по пакетам складывали сразу два продавца, и они точно не влезли бы в шкаф в прежней Сашиной комнате. Однако Саня, видимо, обладает какой-то сверхъестественной способностью читать мысли, потому что вдруг присела на корточки, постучала себя пальцем по уху и сказала: — Можешь сказать мне шёпотом. Вообще-то это должно было быть бессмысленно, потому что именно её реакции на этот вопрос Саша опасалась больше всего. Вдруг, услышав его, она бы рассердилась, отменила покупки – и сказка развеялась бы, как по щелчку? С гулко бьющимся сердцем Саша подошла к Сане на шаг. — А это всё точно мне? — Разумеется! — А… а когда мама меня заберёт, можно будет взять с собой эту шапку?.. — Конечно, и шапку, и всё остальное. Это всё твоё. Лицо у Сани осталось таким же улыбающимся, но губы немного напряглись, словно с трудом удерживали улыбку. Саша не обратила на это внимания, её всю затопила искренняя чистая радость. Пакетов получилось много, их все несла Саня. В руках Саши только одна вещь – кукла, и она крепко-крепко прижимает её к груди. Такая же, нет, ещё лучше, чем те, у девчонок во дворе. Саша стояла перед стеллажами с игрушками, как парализованная, и ничего не могла выбрать, только жадно ела всё глазами. Саня хмыкнула, нырнула куда-то в это море детского счастья и вскоре вынырнула из него с этой самой коробкой в руках. Саша несла её по торговому центру, иногда заглядывала под пластиковую прозрачную обложку, тихонечко взвизгивала и прижимала обратно. Саня никак не комментировала, только улыбалась и гладила по голове. После магазина Саня привела их есть. Саша не задумывалась над тем, как сильно проголодалась, пока не вдохнула запахи жареной картошки и бургеров, тянущихся из каждого угла. Желудок тут же заурчал, а во рту скопилась слюна. Народа было много, но Саня каким-то образом нашла им свободный столик чуть ли не перед самой кассой, шумно свалила пакеты на один из трёх стульев и повесила свою куртку на спинку второго. Саша присела на краешек третьего, оглядываясь по сторонам. Она, конечно, видела такие кафе, когда проходила мимо по улицам. У них большие окна, во всю стену, иногда было видно, как празднуют дни рождения детей с весёлым клоуном в жёлтом. Клоунов Саша не особенно любила, но бургеры на рекламных вывесках и через окно казались вкусными. И запах, который обдавал каждого, кто проходил мимо открывающейся двери, тоже. Сама Саша была тут всего раз, когда у папы была премия. Бургеры правда были вкусными. — Ну? — спросила Саня, вырывая её из воспоминаний. Она стояла, нетерпеливо перекатываясь с пятки на носок, держа кошелёк в одной руке, а второй заправляя волосы за ухо. — Что ты будешь есть? Саша моргала ей в ответ. Выбирать? В прошлый раз никто не задавал вопросов, ей просто принесли коробочку, в которой были бургер, сок и соломка жареной картошки. А ещё игрушка! — Хорошо-о. Хочешь бургер с курицей или с обычной котлетой? Лимонад или сок? — С курицей. Лимонад. Колу. Пожалуйста. — Картошка? — Да. — Что-нибудь ещё? Саша помотала головой. Прямо над макушкой Сани на вывеске привлекало взгляд мороженое, от которого она старательно этот взгляд отводила. Саня хмыкнула, кивнула и присоединилась к ближайшей очереди на кассу. Саше оставалось только ждать. Саня вернулась с подносом, на котором не нашлось бы свободного места. Помимо коробки с игрушкой и обедом, она взяла ещё целую кучу свёртков, коробочек поменьше и стаканчиков, в том числе то мороженое, за которое так цеплялся взгляд, открыла их все и пригласила угощаться. Саша не смогла удержаться. Самым вкусным оказались кусочки курицы в хрустящей корочке, картофельные дольки с приправами и мороженое. Оказалось, у него внутри, под белым кремовым слоем, скрываются кусочки клубники и клубничный джем. — А говорила, что ничего больше не хочешь, — заметила Саня, крутя свой кусочек картошки в маленькой штучке с соусом. — Это же дорого. — И что? — Много заказывать – нескромно. — Но я сама спросила, чего ты хочешь. Дорого это или нет – моя проблема. И вообще, ты ещё слишком маленькая, чтобы думать о деньгах. Наслаждайся! — Она усмехнулась и пододвинула Саше ещё одну коробочку. — Попробуй-ка, это креветки. Мне нравятся очень. А вообще, очень советую: если кто-то что-то предлагает или спрашивает, отвечай правду. Человек на том конце уж как-нибудь разберётся, что ему делать с твоим ответом. Ещё лимонада надо? Я вот себе за добавкой схожу, пожалуй. Надо было ноль-пять брать, эх…

💔💔💔

Ещё чуть позже Саша заказала новый шкаф, кровать, и комната, в которой Саша спала, стала очень похожа на её комнату. Особенно когда в шкафу появились купленные вещи, а на кровати, помимо Крошика, ещё и Лила – новая кукла. А потом полки с книгами и дисками с мультиками, ящик для игрушек, игрушки в ящике… Плюшевые тапочки с заячьими ушками. Собственный набор посуды – с принцессами. Появилось всё, о чём Саша мечтала и то, о чём даже не думала. А мама так и не появлялась. Саша помнила: та сказала, что это всё временно. Но временно – сколько это дней? Тогда она спросить забыла. Саня классно готовила, иногда водила есть бургеры. Саня покупала игрушки, читала книжки, включала мультики и никогда не ругалась. Саня знала, где самые интересные площадки, и почти всегда не просто сидела на скамейке, а наблюдала за всеми трюками, на зависть всем ребятам! Саня была классной. Но Саня не была мамой. В одну ночь Сашу поднял с постели кошмар. Она вскочила, тяжело дыша, утирая с щёк слёзы, прошлёпала в своих тапках-кроликах в коридор. Собиралась на кухню, выпить какао – для таких случаев на вытяжке на ночь всегда горел свет, а на столе стояла банка растворимого какао, кружка и маленькая ложка. Но в тот раз её привлёк более яркий свет из гостиной. Саня была там, сидела с книгой, подобрав под себя ноги и завернувшись в плед. — Плохой сон? — спросила она, заметив Сашу, мнущуюся на пороге. Ком в горле мешал говорить. Саша просто кивнула. Саня приглашающе подняла руку, плед натянулся, как крыло. Спустя несколько долгих секунд раздумий Саша молча юркнула под него. Там, под пледом, было тепло и уютно. Саня свела руки на животе, крыло сомкнулось, и оказалось, что Саша скрыта под ним с головой. Её устраивало. — Расскажешь? Она промычала что-то отрицательное, сворачиваясь в комочек поплотнее. Бок Сани под щекой плавно вздымалась и опускалась в такт дыханию, от пижамы пахло лавандовым кондиционером. В этой лавандовой безопасности из глаз и носа снова потекло. Саша зло шмыгнула, потёрла глаза тыльной стороной ладони. Из неё не человек, а трусиха какая-то. Даже рассказать стыдно. — Бояться – не стыдно, — тихо сказала Саня, снова словно прочитав её мысли. — И не плохо. Боятся все люди на свете, в тех или иных ситуациях. — А ты? — А я тем более! Знаешь, как я боялась войти тогда в ту квартиру за тобой? Меня буквально трясло перед дверью! Саша даже высунула нос из-под пледа, чтобы убедиться, что Саня не врёт. Но нет, её большие глаза выглядели серьёзными и честными. — Но ты выглядела такой бесстрашной… — Потому что страх в один момент превратился в злость. Это один из способов побороть страх. Не скажу, что самый лучший, — она поморщилась, — но довольно действенный. Ты… расскажешь? О том, что приснилось? Саша потрясла головой и вместо этого спросила: — Ты боишься темноты? — Нет, темноты не боюсь. Зато, — она с усмешкой указала на своё лицо, на ту его часть, где темнели пятна от ожога, — боюсь огня. Сильно. Так что не играй со спичками, пожалуйста. Они нервно посмеялись. Стало легче. — Хочешь, спою песню, которую всегда себе пою, когда одиноко или страшно? Всегда помогает. Голос у Сани оказался лучше, чем у мамы, и почти таким же красивым, как у папы – когда тот ещё пел. А затянула она, низким негромким голосом, очень знакомые слова. Так бабушка пела, тоже вечерами, точно так же спрятав под плед и прижав к своему боку, пытаясь заглушить своим голосом крики родителей или другие звуки, от которых хотелось сжиматься в комок и плакать. Рядом с бабушкой хотелось меньше. «Горюшко моё», – вздыхала бабушка, гладя её по голове морщинистой шершавой рукой, и голос у неё как будто ломался от вины. Бабушка умерла год назад, и песни не стало. А теперь… Из глаз всё ещё тихо катились слёзы, впитывались в пижаму, но тело наконец расслабилось, отпустив многодневное напряжение, и очень скоро Саша провалилась в сон.

💔💔💔

У Сани было много рисунков на теле. В основном – поверх ожогов на шее, плече и верхней части спины, но были ещё и на руке, и парочка маленьких на ногах. Они были красивыми, но большинство людей реагировали на них так же, как папа. Бабушки, что сидели у подъезда называли Саню «этой вот» и «уголовницей» и запрещали своим внукам подходить к ней. А один раз ещё Саша услышала, как они называют её саму «бедной деточкой». Бедной деточкой себя Саша не считала и старалась держаться от них подальше. Однажды в очереди в магазине к ним подошла чинная женщина в светлом пальто и крабиком в высокой причёске и укоризненно произнесла, глядя на Саню, которая разглядывала банки с томатной пастой: — Ну ты же девочка. Зачем себя так изуродовала? Ребёнок вон на тебя насмотрится, что из неё потом вырастет? Саша держала в руках свою коробку конфет и наблюдала. Глаза у Сани опасно сузились. — Полагаю, что вырастет из неё взрослый самодостаточный человек, который не боится проявлять себя и делать то, что хочет и нравится, а не то, чего хотят и ждут от неё люди, отказывающие себе в самовыражении и живущие по социальным законам развалившейся страны, — прошипела она на одном дыхании. Очередь притихла. — А ещё человеком, который не суёт свой любопытный длинный нос в чужие дела. Знаете, дамочка, так можно этого носа и лишиться. Женщина задохнулась от возмущения. В очереди кто-то тихо засмеялся и тут же попытался скрыть это за кашлем, но большинство её поддержали. Пришлось уйти из очереди и делать покупки в другом магазине. Саша не могла понять, почему им всем так не нравятся эти татуировки. Ведь большая часть из них – цветы. Почему цветы? — Потому что цветы можно помять или растоптать, а они всё равно выживут. Расцветут ещё раз. А если срезать, то вырастут новые. А ещё, — Саня с улыбкой потёрла ту часть лица, где темнели ожоги, — цветы расцветут даже там, где раньше был пожар. Ну и мне нравится быть ходячей клумбой. Они лежали на диване и ели мандарины, хватая по целой горсти долек из огромной эмалированной миски, лежащей у Сани на животе. По телевизору шёл какой-то старый фильм, батареи грели, и всё тело было полно какой-то приятной сонливостью после долгого-долгого дня и целых двух часов, проведённых за играми в парке. Саша хихикнула. Она вдруг вспомнила слова той женщины из магазина. — А мне можно будет? Когда вырасту? — Конечно. Хоть на лице. — Саня беспечно махнула рукой, закинула в рот очередную оранжевую дольку и тут же осеклась, повернулась к ней с едва ли не испуганным выражением. — То есть, эм… Когда будешь взрослая, конечно, ты будешь решать сама и сможешь сделать – или не сделать – тату на любом участке тела, но… я бы очень не хотела, чтобы это было лицо. Во-первых, это будет больно. Во-вторых… Ты такая милая и красивая, что нет нужды добавлять что-то ещё. Внутри стало тепло и тесно-тесно, словно в груди надули воздушный шар и наполнили его горячей водой. Саша смутилась и робко прислонилась лбом к Саниному плечу, обняла её за руку. Пальцы заскользили по руке, превращённой чьей-то талантливой рукой в произведение искусства. В клумбу. Саня убрала миску с оставшимися мандаринами в сторону, чтобы было удобнее, тепло выдохнула в макушку, прижала к своему боку теснее. Очень спокойно. Так спокойно, что даже немножечко страшно. Пальцы споткнулись обо что-то. Ровная кожа оказалась не такой уж ровной. Саша наклонилась, щурясь, и с трудом разглядела среди лепестков и листьев чернильных левкоев и вишни полосы, чуть выпуклые и хаотичные. Местами они пересекались и занимали промежуток между самым запястьем и примерно серединой предплечья. Саня не пыталась отнять руку, только вздохнула, когда Саша провела по ним пальцем и подняла голову. — Когда огонь уже погас, а цветы ещё не проросли… это время пепла и безнадёги. И иногда не всегда получается пройти через этот этап безболезненно. И чтобы облегчить боль, люди иногда… принимают не лучшие решения. Я замаскировала шрамы, но на самом деле от них не избавиться. Саша посмотрела на собственные руки, бледные и чистые, торчащие из рукавов розовой пижамы с котиками. Только наполовину стёршиеся цветочки на правой ладони от шариковой ручки. — У меня тоже такие будут? — Нет. Я всё для этого сделаю. Обещаю.