Господин Безумие

На обратном пути люди встречались всё реже, лес представал перед нами широкой лентой полуобнажённых деревьев во всей своей красе. Только для нас. — Ты не против, если мы немного посидим? — предложил я, понимая, что дышать стало тяжелее, а скамейки были такой редкостью в том парке, что пропускать эту возможность было бы совсем безрассудно. — Да, конечно, — ответила Валерия. — Точно всё хорошо? — обеспокоенно задала она вопрос. — Всё хорошо, — улыбнулся я, стараясь скрыть одышку и то, что перед глазами начали появляться чёрные пятна. — У тебя синие губы, — Валерия присела рядом со мной, пытаясь понять, что происходит. — Ничего страшного. Просто нужно немного подышать. Гипоксия, наверное, — закашлялся я, замечая, как боль в левой верхней части груди нарастает и становится ещё более заметной при вдохах и кашлевых толчках. Я наклонился пониже, упираясь ладонями в колени, чтобы облегчить состояние. — Ты уверен? — спросила Валерия ещё раз. Неужели я выглядел настолько беспомощным?.. Чувство нехватки воздуха нарастало, дыхание стало поверхностным, и мне вдруг действительно стало страшно. Страшно даже не за то, что операцию в четверг отменят, меня госпитализируют или я умру, а за то, что ей приходится это видеть. Мир резко поплыл, будто реальность принялась утекать через чёрную дыру где-то у меня в груди. Я попытался что-то сказать, но Валерия уже подбегала к какому-то мужчине поблизости, и я с трудом мог различать то, что она практически кричала ему в слезах. Всё было как будто под толщей воды. Видимо… мозгу точно так же не хватало кислорода, как и всему моему остальному телу. Я не боялся смерти. Правда не боялся. Но разве я мог поступить с ней настолько жестоко, разве мог оставить её в лесной глуши с трупом любимого человека? Неужели последнее, что мне суждено увидеть — кричащая в истерике Валерия и незнакомый мужчина, который не знает как, но пытается помочь. Но я больше не мог контролировать это, хоть и пытался: хотел встать, показать, что все рано меня похоронили, и я способен… Кому я лгал в этот момент?.. Я просто не хотел, чтобы все запомнили меня вот так. Валерия принялась расстёгивать на мне пальто, освобождать шею от шарфа, наверное, чтобы хоть как-то обеспечить вентиляцию. Но я мало что понимал вообще в этот момент, просто видел, как они вдвоём вызывают скорую помощь. И всё же спутанное сознание рисовало совсем другие картины. Почему-то без всяких причин мне начало казаться, что я в Аасте, пусть на мне не было перстня, пусть я не спал. Да и Аасту я толком-то и не видел визуально, просто было ощущение, что Чернокнижник тихо шепчет мне на ухо: «Господин Константин, ещё не время». Я сжал запястье Валерии, когда она села рядом и начала говорить со мной. Я не знал, как скорая найдёт нас, не знал, что именно хотела сказать Валерия, но я надеялся, что она всё ещё не попрощалась со мной. Дальше обрывки мыслей уже текли по-другому, всё будто близилось к концу. И вот опять этот кашель безжалостно рвёт меня на части. Я вижу свою ладонь — липкие алые пятна. Снова. Спрятать. Быстрее. Скамейка холодная, даже через одежду лёд проникает в кости. Я закрываю глаза. Стыд. Горячий, едкий, как желчь. Я слышу только рваные слова вдали: «потеря сознания», «кровь», «геолокация». Стыдно… Я ненавижу себя за каждый её вдох, который останется после меня.

***

Сознание вернулось ко мне. Сначала оглушительный звон в ушах, затем резкий запах антисептика, обжигающий нос. Я открыл глаза, замечая пластиковую кислородную маску на лице. — Константин Викторович, Вы нас слышите? — обратился ко мне фельдшер. — Какой… поток? — спросил я, отодвигая от лица маску. — Пять литров в минуту, — слегка удивлённо ответил он. Я кивнул но тут же пожалел — голова сильно закружилась. — Где… Валерия? — снова задал я вопрос. — Вы про Вашу девушку? Она на улице. Не переживайте, с ней всё в порядке, — сказал мужчина. — Подпишите согласие на осмотр и на госпитализацию, — он передал мне планшетку. — Во вторник… — мой голос звучал слишком хрипло. — У меня комиссия… я должен… выписать пациентку. Фельдшер хмыкнул. — Вам не на комиссию надо, а в реанимацию с такой-то сатурацией, — фельдшер поставил мне на палец пульсоксиметр и показал результат — девяносто три. — Это с кислородной маской, Вы учитывайте. Я закрыл глаза. Знакомый разговор. Я уже слышал такие слова. — Надо ехать в больницу, Константин Викторович, — уже чуть мягче продолжил фельдшер. — Скорее всего, это ателектаз из-за того, что опухоль перекрывает просвет бронха. Если не восстановить вентиляцию, то зона ателектаза может расшириться. — А можно… отказаться? — спросил я в надежде, что всё как-нибудь само пройдёт, хоть и знал, что это невозможно. Да и сатурация девяносто три с кислородом — самая настоящая катастрофа. — Смотрите, — выдохнул фельдшер. — Из осложнений могу Вам перечислить абсцедирующую пневмонию, пневмосклероз, бронхоэктазы, плевральный выпот, эмпиему плевры, острое лёгочное сердце и смерть. Что выбираете? — сказал он. — Подпишите согласие, пожалуйста. Я взял ручку, пальцы не слушались. — Можете просто чёрточку поставить, — сказал фельдшер, заметив, что ручка упала на грудь. — Она сможет поехать с нами? — спросил я. — Только родственники, — чётко ответил он. — Ваша девушка может приехать на такси. Сейчас я сделаю запрос и скажу, куда Вас повезём. Я ещё немного подождал, потом ещё. Фельдшер вышел из машины и оставил дверь приоткрытой. Я увидел испуганное лицо Валерии, которая подбежала к двери и протянула руку. Я улыбнулся, коснулся её руки, замечая, что венозный доступ фельдшер уже обеспечил. Наверняка, они вливали в меня какой-нибудь физраствор, чтобы поднять давление. Или преднизолон, чтобы снять отёк. — Как ты? — спросила она, хватаясь за мой указательный палец, как за последнюю ниточку, связывающую её с ощущением того, что не всё потеряно. — Едем в шестьдесят четвёртую, — сказал фельдшер, заходя в машину. Он закрыл дверь, открыл форточку и выкрикнул Валерии номер больницы ещё раз. Машина качнулась, мужчина освободил мою грудь, наложил на неё электроды и включил монитор. Затем ещё раз измерил давление. — У Вас левая сторона при дыхании отстаёт, — почему-то решил заговорить он именно об этом. — Экскурсия грудной клетки слабоватая. — Я… знаю, — сказал я, снова отодвигая от лица маску. — Подышите лучше. Можете мне не отвечать. И так под назойливо пикающий звук монитора и шипение кислорода мы ехали довольно долго. По крайней мере, мне это время казалось вечностью. И этот звуковой фон, к сожалению или к счастью, заменял мне мысли о том, что всё, что я могу, это лишь… испытывать стыд и страх. Страх и стыд.

***

Холодные металлические поручни каталки впились в спину, когда меня перекладывали на реанимационную кровать. Ещё более мощный и ещё более знакомый гул аппаратуры встретил меня ещё до того, как я увидел лежащих друг на против друга людей на ИВЛ и сестринский пост. Потом меня повезли дальше, к свободному месту в конце реанимационной палаты, сняли одежду и запихнули её в мешок. Кислородная маска сменилась на назальные канюли, меня быстро подключили ко всем датчикам и оставили ждать врача. Медсестра подготовила другую систему для венозного доступа, ругаясь на фельдшера скорой, который тоже был вынужден дождаться реаниматолога, прежде чем уехать. Я узнал эти пробирки в руках медсестры. Одна из них на коагулограмму, другая — на газы крови для оценки кислотно-основного состояния. — Локоть не сгибать, — предупредила медсестра, фиксируя катетер. Затем она взяла кровь из лучевой артерии, чтобы отправить на КЩС. Но тут где-то за стеклянной перегородкой мелькнули чёрные пряди её волос. «Пусть она не видит меня таким, пожалуйста… Я выгляжу совсем не как тот, кто ей нужен: с этими трубками в носу и в венах, с этими орущими мониторами. Пусть она не заметит!» И тут кто-то услышал мою молитву. Валерию вывели за дверь, потому что она хотела проникнуть внутрь, видимо, попытавшись сказать, что родственница. И, Господи, как же мне хотелось верить, что тот раз, когда она играла для меня Глюка, был не последним, а просто очередным в нашем бесконечном списке дней, отведённых на то, чтобы быть вместе. — Здравствуйте, меня зовут Алексей Петрович, — обратился ко мне врач, и я перевёл на него взгляд. Выглядел он вполне внушающим доверие. На вид чуть больше тридцати лет, в халате, застёгнутом на все пуговицы. — Слышите меня? Помните своё имя? Я уже почти оскорбился, но тут же вспомнил, что это базовый вопрос, который я и сам часто использую, просто немного в другой форме. — Клингер Константин Викторович, — хрипло ответил я. — Что случилось с Вами, Константин Викторович? Что-то беспокоит Вас? — Я… врач, — выдавил я. — Что там на КТ из приёмного отделения? — Ателектаз верхней доли левого лёгкого, — слегка опешив, сказал Алексей Петрович. — Какой объём поражения? — спросил я, прикрывая рукой без катетера рот от кашля. — Есть смещение средостения? — Примерно тридцать процентов, — ответил реаниматолог, делая неопределённый жест руками. — Средостение смещено умеренно влево. Гемодинамика компенсирована, но будем готовить санационную бронхоскопию, — затем врач перешёл на более личный тон. — Вы ведь понимаете риски? Биопсия, о которой сказала Ваша… подруга. В общем, это в приоритете. Нужно её дождаться, прежде чем выполнять более радикальные вмешательства. Я закрыл глаза. — А лимфоузлы на КТ?.. — спросил я. — Скорее всего, реактивное воспаление. Слегка увеличены, — он вставил в уши фонендоскоп. — Дыхание резко ослаблено слева. Давайте так. Поднимем Вам сатурацию до девяноста пяти, затем бронхоскопия под седацией. Ваше согласие? Я кивнул. — Только… Скажите Валерии, что всё хорошо. Она, наверное, волнуется. Поможете?.. — жалобно попросил я, понимая, что это уже более личная просьба, чем просто описать компьютерную томограмму. — Ладно, — согласился Алексей Петрович. — НПВС принимали в последние дни, коллега? — Только арипипразол и ламотриджин с бипериденом, — ответил я. Реаниматолог усмехнулся. — Врач-психиатр? — спросил он, замечая шрамы и вспоминая то, к каким фармакологическим группам относятся мои лекарства. Я слабо улыбнулся в ответ. — Понятно, — Алексей Петрович сделал пометки в истории. — Тогда введём пропофол. Если будет от биперидена с пропофолом антихолинергичекий синдром, то дадим физостигмин. Через двадцать минут будет эндоскопист. Ждите, — сказал он и вышел из реанимационной палаты. А я попытался оглядеться, игнорирую жжение в носу из-за поступающего кислорода. Я видел потолок с трещинами возле вентиляции, монитор с мерцающими цифрами: SрО2 94%, ЧСС 102. Мимо проходили медработники, не глядя, только отбрасывая тень. Простыня, которой меня накрыли, была слишком тонкой, она абсолютно не грела и, очевидно, лежала на мне только для того, чтобы прикрывать обнажённое тело. Где-то пищал инфузомат, его ритм сбивался. Возможно, из-за воздуха в системе… Медсестра вздыхала и шлёпала пальцем по трубке. Я хотел сказать ей, что так только хуже, но язык, казалось, перестал слушаться и окончательно превратился в вату. «Что они мне вводят?..» Я попытался сглотнуть густую слюну с привкусом железа, но в горле как будто застрял ком. Нужно было взять себя в руки и попросить какую-нибудь медсестру позвонить Лене. Господи, как же всё невовремя случилось! Почему у меня один процент вероятности всегда превращается в сто процентов?.. И тут я увидел, как ко мне подходит женщина лет сорока на вид, в маске и шапочке. — Константин Викторович? — она посмотрела на мои ФИО, висящие на бортике кровати. — Меня зовут Марина Андреевна. Сейчас введём пропофол, Вы уснёте, а затем мы осмотрим бронхи, попробуем убрать часть опухоли из просвета. Всё понятно? — Да, — коротко ответил я, собираясь с силами, чтобы спросить про Лену и при этом не задохнуться. — Вы… можете позвонить моей начальнице?.. Или пусть… кто-нибудь ей позвонит… пожалуйста. Эндоскопистка как-то проигнорировала мои слова многозначительным «угу», а затем медсестра ввела мне пропофол. Сначала лёгкое жжение по вене, а потом… Провал. Темнота накрыла сразу, без плавного погружения. Один момент — я слышу голос, вижу свет ламп, и вот уже ничего. Ни страха, ни мыслей. Пустота.