Господин Безумие

Площадь Гахарита шумела, звенела и переливалась всеми красками праздника. Воздух был густ от запахов жареного миндаля, пряных лепёшек и сладкого мёда, струившегося золотыми нитями по деревянным подносам. Над головами пестрели флаги и гирлянды из сушёных ягод, а под ногами толклась праздничная толпа — торговцы, музыканты, дети, гонявшиеся за пузырями мыльной пены, что выдувал уличный фокусник. Я шёл неторопливо, чувствуя под пальцами тепло хрустящего каравая, только что купленного у хохочущей торговки. Рядом, обнявшись, шагали Клементина и Диаваль. Клементина теперь была увенчана короной, и мой брат, чья рука покоилась на её талии с привычной нежностью, сжимал второй рукой скипетр. А вокруг… вокруг носилась целая стая их отпрысков — кто-то тащил связку воздушных пряников, кто-то пытался залезть на плечи отцу. Самый младший их сын, едва научившийся ходить, цеплялся за край моего плаща, путая дорогу. — Константин, смотри! — Клементина ткнула когтем в лоток, где в медных чашах дымился розовый щербет. — Я это хочу! — Будто у нас есть выбор, любимая, — рассмеялся Диаваль и достал кошелёк. Я улыбнулся, наблюдая за тем, как их старшая дочь с важным видом выбирала самые крупные леденцы, а двойняшки тут же начали торг из-за того, кому достанется фигурка из марципана. В этот момент за нашими спинами раздался твёрдый, но тихий голос: — Доктор. Я обернулся и увидел перед собой Лорда Аурелия. Его платье было скромнее, чем прежде, без вышивок и горностаев. Но осанка выдавала в нём человека знатного. В глазах не было больше той надменности, с которой он кидал меня в тёмный подвал. — Я хотел поблагодарить Вас, доктор, — сказал он, чуть склонив голову. — И… извиниться. Шум ярмарки на мгновение отступил. Я вспомнил каменные стены, холод цепей на запястьях, его ледяной приговор. — Вы хотели моей смерти, — произнёс я спокойно. — Я был не прав. Клементина подошла поближе, услышав наш разговор. Её настороженные уши дрогнули. — Лорд Аурелий, — начала она, и в её голосе, обычно таком мягком, зазвучали стальные нотки. Одной рукой она поправила изящную драгоценную корону, будто напоминая себе и ему о своём новом статусе. — Знайте, единственная причина, по которой Вы до сих пор дышите… это то, что я люблю Константина. И уважаю его, как друга и целителя. Пальцы Аурелия сжались в замок. — Я понимаю, Ваше Королевское Величество, Клементина, — Лорд Аурелий упал перед ней в молитвенной позе. — И не прошу прощения у Вас… Вы не сможете простить, Ваше Величество! Только у Господина Константина. Я вздохнул. Вокруг нас продолжался праздник — смех, музыка, крики зазывал. Где-то Диаваль отчитывал кого-то из детей за попытку стащить лишнюю конфету. Жизнь кипела и бурлила. — Ладно, — наконец сказал я. — Но, если снова решите кого-то казнить… сначала посоветуйтесь с врачом. Вдруг у Вас лихорадка. Уголки его губ дрогнули в жалостливой улыбке. — Конечно, Господин Доктор… Клементина фыркнула, взяла меня под руку и потянула прочь — к лотку со щербетом, к детям, к Диавалю, который уже махал нам, держа в каждой руке по перепачканному в сахаре ребёнку. Праздник звенел вокруг, как будто эпидемии никогда и не было.

***

Кабинет был залит мягким светом, пробивавшимся сквозь полураскрытые жалюзи. Пылинки лениво кружили воздухе, будто не решаясь опуститься на стол, заваленный бумагами. Я сидел напротив Кристины, наблюдая, как её пальцы теребят край футболки. Она выглядела гораздо лучше. Глаза, ещё недавно потухшие, теперь блестели, а в уголках губ затаилась улыбка. Но в её взгляде читалось что-то невысказанное — вопрос, который Кристина не решалась задать. — Как самочувствие, Кристина? — спросил я, откидываясь на кресле. Голос зазвучал хрипловато, но уже не так, как после последнего курса химии. — Хорошо, — кивнула Кристина, затем добавила твёрже. — Очень хорошо, Константин Викторович. — Я рад это слышать, — улыбнулся я. Пауза затянулась, она перевела взгляд на мои руки, потом на стол, потом снова на меня. — Вы… тогда не пришли, — наконец проговорила она осторожно. — На комиссию по выписке. Я вздохнул, потирая переносицу. Шрам от катетера на внутренней стороне локтя давно затянулся, но привычка прикрывать его через рубашку пальцами осталась. — Пришлось пройти экстренное лечение, — горько усмехнулся я. — Но сейчас всё в порядке. Она кивнула, но её брови слегка дрогнули. Я видел, как её взгляд скользнул по моей голове — коротко стриженным волосам, которые только-только начали отрастать. — У Вас… новая стрижка? — спросила она, и в её голосе прозвучала наигранная лёгкость, будто она пыталась убедить себя, что это просто мой странный осознанный выбор — состричь длиннющие волосы. Я задержал дыхание на секунду. Наверное, раньше я бы соврал. Сказал бы, что просто решил изменить имидж или что стало жарко на улице. Но сейчас… сейчас правила этики уже не казались такими важными. — У меня был рак, — произнёс я. — Третья стадия. Два месяца химии. Её лицо побелело, губы задрожали, пальцы сжали край футболки ещё крепче. — Боже… я… — прошептала Кристина. — Я не думала, что это настолько… я не знала. Простите. — Ну, знаешь теперь, — улыбнулся я вновь. Она резко вздохнула, и вдруг её глаза наполнились слезами. Не теми, что были раньше — не тяжёлыми и безнадёжными. Эти блестели иначе. — Вы остались в живых. Это достойно уважения. — Пока что, — пошутил я, и она фыркнула сквозь слёзы. Тишина снова легла между нами, но теперь она была тёплой и уютной. За окном деревья уже успели покрыться богатыми зелёными кронами, на улице стояла июньская жара. — Константин Викторович, — она выдохнула. — Спасибо Вам за всё. Я кивнул, чувствуя, как меня распирает ответная благодарность. — Кстати, — добавил я, — у меня сегодня день рождения. Кристина звонко рассмеялась. — Поздравляю Вас! — воскликнула она. — Как будете праздновать? — В кругу семьи, — ответил я, представляя, как Лера накрывает на стол, а Лена гладит Феназепама. Кристина улыбнулась, и в этот момент она выглядела совсем не той сломанной девочкой, которую я впервые увидел в отделении в начале марта. Я протянул ей рецепт на миртазапин. — Береги себя, Кристина, — сказал я. — И вы тоже себя берегите, — Астафьева встала, задержала взгляд на мне ещё на секунду, а потом повернулась к двери. — Я приду через месяц, — подмигнула она. Когда она вышла, я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. За окном шумел ветер, ласково шелестя листьями деревьев. Но в кабинете было тихо и спокойно. Я встал, перекинул через плечо сумку и пошёл за Леной в соседнее крыло.

***

Кухня был наполнена тёплым светом лампы, отбрасывающим мягкие тени на стену, где висели наши с Лерой фотографии. На столе дымился торт, пахнущий ванилью и шоколадом, а рядом стояли три бокала с гранатовым соком, отражающим рубиновые блики. Феназепам, мурлыча, тыкался чёрным пушистым носом в мою ногу, выпрашивая сливочный крем. — Нет, — строго сказал я, но тут же украдкой провёл пальцем по краю торта и протянул коту. — Преступная ты мурчалка! Лена фыркнула. — Вот как всегда. Врач, который годами учил всех соблюдать диету, потворствует кошачьему сахарному диабету второго типа. — Он у меня нервный, — отмахнулся я. — Ему прописано. Да, Феня? Лера рассмеялась. Она потянулась к плоской коробке, завёрнутой в упаковочную бумагу с маленькими электрогитарами. — Держи, — гордо сказала она. Я развернул подарок и замер от неожиданности: чёрная футболка с принтом Manapart, с тем самым зелёным оленем стоящим около петли на дереве. — Вау! Ты… — я провёл пальцами по ткани, проверяя, реальная ли она. — Чтобы вспомнил, как мы встретились, — Лера улыбнулась. — И как ты слемился в толпе. Я всё видела. И слышала то, как ты не в той тональности пел «Dark. Past», не зная слов. — Ложь! — возмутился я, но Лена тут же подняла телефон. — У меня есть видео, — расхохоталась она. — Предатели, — вздохнул я с улыбкой на губах. Лена вручила свой подарок — новую книгу по психиатрии, которую я давно хотел в печатном варианте. Аарона Бека с его когнитивной психотерапией расстройств личности. — Спасибо, дорогая, — сказал я, вытирая слёзы радости и умиления. Мы чокнулись бокалами, сок брызнул на скатерть, оставив тёмно-красные пятна. — Тосты! — объявила Лера, поднимая бокал. — За то, что диагноз — это просто диагноз, а не приговор. За то, что любовь сильнее страха. И за нас, друзья, — улыбнулась она. — Что мы здесь все вместе. С тобой, любимый, — она обратилась лично ко мне на последнем предложении. Бокалы звонко стукнулись. Я прикрыл глаза на секунду, чувствуя, как что-то тёплое растекается в груди. — И… у меня есть ещё один подарок, — Лера внезапно покраснела. Она достала из кармана что-то маленькое. Тоже в коробочке. Лена протянула многозначительное: «О-о, да-да-да», как будто уже знала, что там. На столе передо мной лежал тест на беременность. Две полоски. Тишина. Феназепам замер, почуяв напряжение. Я поднял глаза на Леру. — Да, — кивнула она, и слёзы потянулись по моим щекам. Я встал так резко, что стул грохнулся на пол, обнял её, прижал к себе, чувствуя, как сердце бьётся так бешено, словно хочет вырваться из перепрошитой вдоль и поперёк груди. — Ты уверена? — прошептал я. — Три теста, — рассмеялась Лера. Лена уже рыдала в салфетку, бормоча что-то про «гормоны» и ещё, кажется: «я буду вашей бесплатной няней». Я отстранился, прижал ладонь к животу Леры, ещё плоскому, ещё тихому. — Мы? — спросил я, но голос сорвался от радости. — Да, — Лера положила руку поверх моей. — Мы. Феназепам, наконец решив, что всё это слишком сентиментально, громко мяукнул и вспрыгнул на стол, сунув морду в торт. Мы рассмеялись — сквозь слёзы и сквозь безумное счастье. Жизнь продолжалась вопреки всему. Болезнь уродлива. Это не поэтическое и не метафорическое умозаключение. Оно самое что ни на есть буквальное и самое точное по своей сути. Болезнь уродует тело и душу, выворачивает их наизнанку, заставляет отворачиваться, когда ты смотришь на себя в зеркало. Я видел смерть. Не ту, что происходит быстро — с выстрелом, с ударом, с криком. А ту, что медленно точит тебя изнутри, как ржавчина. Она беспощадна. Ей наплевать на твои планы, на твои «ещё не сейчас», на «я же только начал жить!». Она берёт без спроса. Но вот что смешно — чем ближе она подбиралась ко мне, тем яростнее за меня цеплялась жизнь. Не моя жизнь. Их. Лера, которая держала меня за руку даже тогда, когда от меня пахло лекарствами и карбоплатином. Лена, которая приносила мне в онкоцентр запрещённые пирожные и читала вслух самые глупые медицинские анекдоты. Даже Феня, который часто укладывается на мою больную грудь, заменяя грелку. Смерть думала, что я один. Что я — всего лишь тело, всего лишь лёгкие, истерзанные смолами. Но я — это ещё и смех за праздничным ужином, их слёзы в моей палате, их руки, которые держат меня, не отпуская… Я Константин Клингер. Я Господин Безумие. Смерть проиграла мне. Не потому, что я выжил, а потому, что жизнь — это не просто дыхание. Это продолжение, это они, это наш будущий с Лерой малыш. Я наконец-то стану отцом?..