Была ли Галатея сказкой

«Парадокс любви: двое становятся одним, оставаясь двумя.»

©Эрих Фромм

      Обычно, весеннее утро во Флоренции бывало пыльным и ветреным, но сегодня оно выдалось ласковым и веяло приятной прохладой. Наверное, это потому что вчера прошëл отличный дождь. Мощëнные улочки, окружëнные высокими шероховатыми стенами домов цвета пляжного песка, лихо запутывали и уводили вглубь великого города мастеров. В зелëных садах на деревьях свиристели птицы, то и дело расправляя свои пëрышки по ветру и спускаясь в свежевыстиженный газон, где совсем недавно росли нежные кустики клевера и пестрели цветки вьюнков, пока по ним не прошлась беспощадная газонокосилка. Чуть дальше по камням можно было выйти к Арно, где перед вашими глазами раскинется большой городской рынок, торгующий всем на свете. Переправившись и побродив там несколько минут, вы бы точно купили у какой-нибудь ловкой торговки кисть сочного винограда или горстку-другую сладких фиников. Однако стоило вам попасться на глаза кому-нибудь из сеньор постарше, как тут же вы бы стали кем-нибудь этаким, коим могли и не являться вовсе. Кто, откуда, зачем, для чего, почему- к чему же это знать, если можно приврать? Вот как раз какие-то сеньоры сцепились языками, глазея на парнишку, едва поспевающему за девушкой: — Гляди-гляди! Опять он за ней увязался. Ну не дурак ли? — Да вот лучше бы она уже согласилась, что ей будет-то? Гоготали они, пока коренастый юноша не цапнул девушку за плечо, грубо дëргая еë на себя: — Почему ты отказываешь мне? Я ведь для тебя всë… Много ли за тобой мужчин бегает, а? Так и останешься, пока старой девой не сгниëшь?       Наконец девушка перестала терпеть раздражающего человека и строго зыркнула на него янтарными глазами: — Мне показалось, что и в прошлый, и в позапрошлый, и ещё ранее я дала Вам ясно понять, что Вы мне не импонируете, и от встречи с Вами я отказываюсь, — чеканила она, каждый раз подчëркивая своë обращение к этому человеку, — потому что сегодня приезжает важный человек, с которым мне необходимо увидеться… От обиды парень вспыхнул до корней волос, недовольно сплюнул под ноги, что-то буркнул и, сопровождаемый хохотом детишек, побрëл прочь.       Девушка с шумом выдохнула и подошла к прилавку сеньор, приглядываясь в свежим овощам, пока те втихую и с белой завистью разглядывали еë гладкую смуглую кожу с лëгкой розовинкой румян, недовольно надутые пухлые губы, отливающие приятным коралловым, яркие карие глаза, сверкавшие, как лучики солнца, и крупные кольца чëрных завитков волос, рассыпавшиеся из небрежного подобия причëски. Расстëгнутая на три пуговицы бело-голубая в мелкую вертикальную полоску рубашка, джинсовый комбинезон и потëртые мокасины говорили о еë любви к простоте и комфорту, а вечно закатанные рукава, оголяющие немытые пятна мела и глины на руках, и слабо заметные круги под глазами ведали о работе. Наконец выбрав самые лучшие томаты и пару пучков крепкой зелени, девушка мило попрощалась с сеньорами и перешла к следующим лоткам со свежей рыбкой, где с удовольствием поговорила с пожилым сеньором- зажиточным рыбаком. — Жалко еë. Хорошая девочка выросла, да кто ж знал, что с матерью так выйдет. — Учëные, что с них взять…       На самом деле Юна была неплохая. Она была сильная, задорная, энергичная девушка, знающая себе цену и поэтому, порой сама того не желая, с лëгкостью влюбляла в себя окружающих. В отличии от сверстников, спешивших вырваться из исторического города в мир прогрессивных технологий и сложных формул в поисках новых открытий, ей больше нравилось семейное дело, нежели глупые разговоры размалëванных псевдо-подружек или отношения, распадавшиеся сразу после первого секса. Не было для неë ничего приятнее ощущения твëрдой, но такой податливой глины или холодного неровного камня, меняющего свою форму под тихое постукивание долото.       Отец до самой смерти очень трепетно учил дочь искусству скульптуры, рассказывая ей всякие секреты и техники. Мать в жизни девушки не принимала особого участия, отдавая себя работе искусствоведа и преподавателя художественного училища в Венеции, а после траура окончательно перебралась к своему любовнику, оставив дочку на попечении родителей почившего любимого мужа. В отличие от сына, дед был требовательней и суровей, когда речь заходила о скульптурах, однако девочку это не тревожило- она могла сидеть в мастерской часами под строгим надзором любимого дедушки, старательно вырезая цветы на постаментах или какую-нибудь симпатичную птичку. Оставшись без отца, девочка часто влипала в драки и ссоры с одноклассниками, дразнившими её «брошенной мужланкой», а после возвращалась домой, где заботливая бабушка осторожно прикладывала к синякам ледяной пакет, а недоволный дед ругал её за маленькое количество тумаков, доставленных соперникам. «Помяни моё слово, Юна, однажды ты и меня превзойдёшь в работах! И когда ты станешь великим мастером, не забудь рассказать людям, кто тебя учил», — ласково хвалился старик, почёсывая свою седую голову и поправляя шикарную бороду, заплетённую в мелкие косы умелыми руками взрослевшей внучки.       К концу школы девушка по-своему похорошела, и теперь даже прежние обидчики стали иной раз оборачиваться ей вслед, когда она пробегала по светлым коридорам, пробиваясь к пустеющему кабинету искусств, чтобы вновь удивить учителей на очередном конкурсе скульпторов, да и нашлось бы уже не так много людей, не слышавших о семнадцатилетней Юне Уивер, сотворившей неслабый десяток статуй для города, одна из которых в точности повторяла образ деда, теперь возвышавшегося над собственной могилкой. Бабушка же, в отличии от мужа, очень берегла внучку, всячески баловала и делала всë, чтобы тот не превратил милую Юну в замкнутого трудоголика. Наверное, поэтому два дня недели были строго выделены в расписании девушки, посвящëнные прогулке или лучшему ужину с любимой бабушкой.       Характер же самой Юны больше походил на конструктор, сделанный из, как ей казалось, лучших блоков. Отец учил еë нежности, искренности, милосердию и бескорыстию, в то время как от мамы, несмотря на редкие встречи, девочке достались собранность, тактичность, порядочность и спокойствие. От дедушки ребëнок набрался упорства, гордости, вспыльчивости и дотошности, а бабушка привила ей доброту, эмпатию и настоящую силу- веру.       Обычно Юна начинала свой день рано утром с быстрого прохладного душа, после чего одевалась во что-нибудь удобное и спешила к пекарне сеньора Ремиля, чтобы успеть купить вкусную, ещё горячую выпечку и большой стакан кофе, который с удовольствием выпивала, прогуливаясь до дома вдоль реки. По возвращению она надëжно запирала входную дверь на два ключа, прежде чем подняться на второй этаж и, предварительно вымыв руки, сделать себе несколько брускетт. После поглощения последнего кусочка хрустящего хлеба, раз а неделю девушка брала в руки маркер и, сверяя даты, зачëркивала прошедшие дни, а после она меняла маркер на авторучку и выписывала в свой ежедневник информацию с ярких листочков, расклееных по всему дому- напоминания, заказы и просто заметки, мелкие, либо отмеченные стикером. В будни, чаще всего после полудня, Юна переодевалась в рабочую одежду, надевала фартук и, завязав волосы в какую-нибудь странную конструкцию, спускалась вниз и шла в свою мастерскую, совмещëнную с небольшим магазинчиком, который она открывала на выходные.       Девушка очень дорожила своим маленьким царством, с любовью наполненным различными камнями, гипсовыми блоками и разномастными скульптурами, вырезанными еë собственной рукой и так, как она сама того желала. Здесь были и люди, в основном сделанные под личные заказы и навсегда покидавшие родное крыло, и звери, например, как этот гордый лев, который вот-вот должен был взойти на новый городской фонтан, и птицы, висевшие под потолком на крепких лесках, нередко ей доставались заказы и на реконструкцию пилястр или постаментов какой-нибудь местной архитектуры. Также у самых стен можно было разглядеть некоторые статуи, так и не обретшие свою истинную форму до конца- работы отца и деда, лепившиеся с такой любовью, которую могли передать только они.       Наконец Юна переступила порог дома, заперла дверь на ключ и устало вздохнула, подпирая собой рельефную извëстку стены. «Да уж, ну и денëк…», — думала она, собирая волосы в хвост и направляясь на кухню, где с радостью сбросила бумажные пакеты с продуктами и выпечкой. Последняя сразу же отправилась в резную хлебницу, представляющую собой деревянное блюдо с решëтчатой откидной крышкой насыщенного карминного цвета, а овощи были ликвидированы сначала в раковину, а оттуда- в холодильник. До ужина. Сегодня из Венеции должна была приехать еë мать, Эмилиана, наверняка оставив там своего молодого жениха в жалком одиночестве.       Но это случилось ещё давно, когда отец был жив. Юне тогда совсем скоро должно было только исполниться семь лет. Одним дождливым вечером мама пришла домой с размазанной помадой, под руку с неизвестным мужчиной и с развязанными шнурками на еë влажном бежевом платье, налипшему на обнажëнное тело и сладко подчëркивавшему еë яркие формы. Они встали посреди гостиной прямо перед отцом, только что пришедшим из мастерской. Он ничего не сказал, только смотрел безразличными глазами на ту, которую когда-то любил…       Время текло, и вестники приближающейся ночи, ангелы храмов, мостов и обелисков, подняли свои дарованные золотые кисти и принялись наносить на небесный свод розоватые лепестки облачными красками под тихие песни птиц и певиц баров и ресторанов, в то время как из столовой дома Уиверов доносилось лишь тихое постукивание приборов об тарелки и короткие обрывки фраз. В коридоре тихо ютились потëртые мокасины и несколько таких же кроссовок, потеснëнные парой чëрных лаковых туфель на высоком остром каблуке. В глубине души Эмилиана боялась, что дочь так и не простила ей развода с отцом и того одиночества, которое она дала вместо любви, однако женщина старалась всячески помогать ей и поддерживать. — Твоя сегодняшняя паста получилась очень вкусной, особенно морепродукты… — Да… — буркнула та, в который раз наматывая на вилку остывающие макароны и откусывая маленький кусочек, прежде чем вновь опустить их и вздохнуть, думая об том, какие они противные, хотя готовила она их так же, как и всегда. — А как дела на работе? Не хочешь перебраться в местечко попросторнее? — попыталась подобраться с другой стороны мама. Но Юна оставалась непреклонной. — Дедушкину мастерскую я не променяю ни за что на свете. — Хорошо, колючка, — сдалась Эмилиана. Робко взглянув на дочь, она тяжело вздохнула, вставая из-за стола, чтобы долить себе кофе.       Несмотря на своë резкое отношение к матери, Юна довольно часто бранила себя за все колкости, высказанные ей, так как дорожила той одной из немногих, кто по-настоящему любил и ценил еë. Но всякий раз, видя ту, кто дал ей жизнь, вновь и вновь в голове еë всплывал образ той женщины, которую обнимал незнакомый человек, ссоры родителей, день развода, прощание с мамой на автобусной станции и бесконечные слëзы тоски, пролитые в те далëкие юные годы. Однако сегодня девушка наконец решила положить конец всему, что было.       Постепенно ужин подошёл к концу, и они вышли на улицу, направившись в сторону злосчастной станции. Эмилиана с утра должна была провести очередную лекцию об истории художественной культуры в известнейшей среди мастеров академии изящных искусств, где когда-то училась и сама, выучившись сначала профессию художника, а после стала углубляться в искусство не столько в наслаждении процессом, сколько в изучении подлинности полотен или скульптур. — Если тебе что-то будет необходимо- обязательно пиши, я постараюсь выгадать время и помочь тебе, чем смогу, — настоятельно вещала она, стоя в очереди на посадку, — И не забывай проверять плиту, если куда-то пойдëшь, и,. И… — Мама, — Юна наконец решилась, чтобы остановить вечно волнующуюся попусту женщину, и нежно приобняла еë за плечи, — Мне уже давно не десять. Я понимаю, что ты переживаешь, но иногда это бывает чересчур. Я тоже очень… Очень беспокоюсь за тебя, и очень люблю. — Ох, колючка… — с тревогой Эмилиана мягко скользнула рукой по кудрям девушки и поцеловала еë лоб, мгновенно проходясь по нему кончиками пальцев, чтобы стереть слабый след помады, оставшийся на нëм, — Доченька, прости меня. И спасибо, что выросла здоровой и сильной. Я горжусь тобой.       Наконец они ещё раз обнялись и вот уже мама махала Юне в окно, даже не удосужившись сначала сесть на место или убрать свой чемодан на полку. Невольно рассмеявшись, девушка помахала ей в ответ и автобус тронулся, двигаясь вперëд, пока его тихие хрипы совсем не растворились вдали…