last words of a shooting star

его взгляд был направлен сквозь людей, сидящих рядом с ним за круглым столом в квартире дома, прячущегося во дворе одной из центральных улиц. на дорогах за стеклянными окнами стучали по мостовой конницы, пышные кареты, слышались возмущенные возгласы, гул и громкие разговоры, но собравшиеся пытались не обращать на них внимания. в глазах молодого студента сияла гениальная мысль. он был начитанный для своих лет юноша, наверное, будущий историк или поэт. говорили, что он писал стихи. или может поэмы? пряди его чёрных волос, выбивающихся из небрежной причёски немного спадали ему на лицо, и он, не задумываясь, заправлял их за ухо, но они как будто нарочно вылезали обратно. у него были такие пронзительные голубые глаза, выглядящие совершенно странно и неестественно с его тёмными волосами и ровными тонкими бровями, которые он то и дело мог удивлённо вскинуть на чьи-то необдуманные слова. он одевался по-западному. в кармане он носил часы на цепочке, серебряные, как он говорил, те принадлежали его погибшему деду. на них была гравировка дерева с раскидистыми ветвями и инициалы "А. С.", будто бы вырезанные ножом в его корнях, совершенно отличные по стилю от гравировки дерева. иногда молодой человек, поглядывая дрожащие стрелки, улыбался во время собрания. в какой-то момент он мог резко прервать говорящего, извиниться и уйти, отмазавшись тем, что он совсем забыл, что ему профессор-академик назначил ему встречу, и надо срочно бежать. ему вслед смотрели другие кружковцы, неодобрительно качавшие головой. его горячий ум по достоинству ценили в этих узких кругах, но манеру сбегать с пятничных собраний глубоко не уважали. вылетев вместе с попутным ветром из квартиры одного из своих близких друзей, вдохнув липкий, не по-весеннему густой петербургский воздух, он звал извозчика с улыбкой на лице говорил везти его в александринский театр. его часто видели в высоком обществе, хотя он не был особой популярной, да и не отличался дружелюбием и общительностью. дамы часто встречали его в петербургских театрах, он всегда подавал им руку, целовал пальцы, скромно глядя им в глаза. его новенький чёрный смокинг был ровно выглажен: его семья могла позволить ему иметь слуг даже, пока тот был на учебе в петербурге, что располагался неблизко к их имению. но каждый раз в театре его взгляд искал кого-то другого. ни одна молодая девушка, спешащая в театр с приёма, не могла привлечь его внимания. он следовал за невидимым спутником вверх по ковровым лестницам, все выше и выше, глубже и глубже, в самую верхнюю, самую близкую к сцене ложу. там было светло: люстры россыпью тысяч цветных стеклышек отбрасывали причудливый свет на бархатную обшивку. но та была выбрана неслучайно — ни из одной точки зала не было видно тех, кто в ней находится. без стука, лишь тихо приподняв тяжёлую бордовую штору, молодой студент наконец мог выдохнуть со спокойствием. его горящие утопическими идеями живые глаза встречались с тихими и уставшими, цвета выжженных под редким солнцем листьев деревьев в александровском саду. в них студент видел тот дорогой его сердцу нежный любящий блеск. ему не нужны были никакие слова, чтобы тот упал в ноги, положив голову на колени обладателя этих глаз. чувствуя, как тонкие легко подрагивающие пальцы аккуратно коснулись его волос, он таял, боясь проронить хоть одно слово раньше, чем он позволит сам себе снова поднять голову и увидеть его лицо. - ну что ты, нет нужды, поднимайся скорее. этот слабый голос был ему дороже, чем самые прекрасные голоса оперы. эти светло-русые струящиеся по плечами волосы могли, казалось, заменить ему солнечный свет. эта улыбка, которой тот одаривал его каждый раз, когда он оказывался перед ним в таком положении, могла стать для него единственным источником тепла во всем холодном и враждебном мире. - я так торопился, никак не мог уйти раньше, знаешь же, как петрашевский не любит, когда я так сбегаю. студент, не вставая с колен, держал руки любимого своими, со свойственной для того осторожностью. - нам не обязательно встречаться в пятничный вечер, мы ведь можем видеться и в другие дни. я могу прийти как вольный слушатель на одну из лекций в твоём университете. - нет! даже не думай! - почему же? ты не будешь рад мне? - ты будешь меня отвлекать... молодой человек улыбнулся и сжал руку студента в ответ. - что мы смотрим сегодня? - "горе от ума". - разве мы не смотрели его же на прошлой неделе? - не стыдно ли тебе не помнить! на неделе до прошлой! казалось, только в компании студента на бледных губах молодого человека цвела улыбка. - ну же, вставай, женя, не сиди на полу. - да погоди же ты, я так скучал, хочу подольше держать тебя за руки. - женя, у нас вся ночь впереди, куда торопиться. студент глубоко и печально вздохнул. он коснулся губами холодных рук молодого человека и, почувствовав, как тот вздрогнул, хитро улыбнулся. - говоришь про какие-то ночи, а дрожишь от того, что я целую твои руки! со своей аристократичной манерой тот отнял свои пальцы от лица студента, не забыв провести ими по его красивым скулам, и прикрыл выступивший на своих щеках румянец. студент наконец опустился на сидение рядом с ним, но никак не мог оторвать взгляд от его золотистых вьющихся локон. кто бы мог подумать, что будущий актёр этого самого театра, сын богатого французского купца и танцовщицы балета, обратит внимание на какого-то студента, один раз увидев его на званном ужине какой-то семьи. это было вначале осени. было внезапно очень холодно, почти как в декабре, хотя лишь догорал август. старшая сестра студента выходила замуж за богатого вдовца. она просила брата прийти, в письмах умоляла составить ей компанию хоть на один последний вечер, лишь бы увидеть его лицо. этот брак заставлял его увядать с каждым днем, от известия до самого венца. евгений не мог оставить сестру и решился приехать. дом вдовца был недалеко от университета и тот недолго думал над своим решением. но вот юноша, чьи светлые волосы в тот вечер были собраны француженкой-сиделкой его матери в небрежный хвост белой лентой, был приглашён вдовцом вместе со всей его семьёй. сам он не любил такие выходы в свет: его здоровье не позволяло ему подолгу оставаться в холодных петербургских домах на берегах невских каналов, но сегодня не было шанса отказаться. он жалел о том, что поехал — всю дорогу кашлял, в домашней духоте его щеки совсем раскраснелись, но расстройство будто бы рукой сняло, как только тот увидел студента. девушка, положив темную голову ему на плечо, сотрясалась в рыданиях. он увидел их случайно. он хотел подышать свежим воздухом на балконе, но увидел там их двоих. девушка дрожала в неловких объятиях брата и что-то тихо шептала. глаза юноши, казалось, навсегда с того момента остались прикованы к высокой стройной фигуре студента, чертами его лица: ровным алым губам, прямому носу, маленькой чёрной точке у правого глаза, к самим глазам, готовым одновременно и согреть, и похоронить в вечном холоде. он из-за портьеры наблюдал за ними, слушал как брат утешает сестру, ласково наставляет её, просит не переставать писать и обязательно сообщать ему, если вдруг что-то приключится. его спокойный голос, тёплые добрый слова играли на струнах души молодого человека, давно не слышавшего ничего подобного от кого-либо. никто из них уже не помнит, кто их представил друг другу, или они сами познакомились, но вечер тот кончился за той же портьерой горячим шёпотом и блеском голодных до человеческого понимания и настоящей любви глаз. сейчас же в глазах жени было волнение, в глазах белокурого юноши все тот же так хорошо знакомый студенту блеск. - леша, позволь мне спросить, куда ты сегодня ходил? как был твой день? ты как будто не рад меня видеть! алексей мягко посмотрел на него. - я рад, до безумия рад. просто с каждым днем, когда ты вот так приходишь ко мне, все больше мой страх заставляет меня думать, что закроют ваш кружок. ты ведь знаешь! полиция на каждом углу, в каждой стене, в каждом окне у неё глаза. тебя же может ждать эшафот, женя... - да о чем ты только думаешь! никто нас не раскроет! ты знаешь, только потому что очень дорог мне, я только поэтому сказал, понимаешь? юноша улыбнулся и вновь поймал руку жени. - наверное, ты прав. я тоже так не хочу тебя отпускать. он положил свою голову ему на плечо, заставив студента дать ему другую руку, чтобы он смог обнять его свободной. - я был у саврасова, он писал картину, был страшно занят, я не хотел ему мешаться. сегодня весь день кружится голова. так страшно за тебя, женечка... - ну что ты, не трать силы попусту. я справлюсь со всем, не стоит волноваться. у нас очень небольшой круг, все слишком тайно! алексей устало вздохнул и сжал руку сильнее. - я не хочу потерять тебя. они недолго молчали. пока зал собрался и свет погас, никто из них не произнёс ни слова. но стоило музыке заиграть, как алексей осторожно прошептал: - женя, а давай сбежим. - куда же нам бежать? - во францию. на родину моей семьи. - и что же мне там делать? - ты сможешь там учиться! жить! мы оба сможем жить там свободно... на сцене появились первые актёры, но они оба не обратили на них внимания. это был даже не второй раз, когда они смотрели "горе от ума". - знаешь? а давай. - то есть как? ты согласен? - с тобой хоть на край света. студент вновь встретился глазами с молодым аристократом, который поднял голову с его плеча, и их губы мягко соприкоснулись. чего стоило жене отстраниться от него, чтобы юноша смог сделать прерывистый вдох и слабо, но с таким искренним оттенком счастья улыбнуться. - может, ну его, это "горе от ума"? отец с матерью и сёстрами уехали в летний домик за городом, моя квартира абсолютно пустая кроме прислуги. - как же ты торопишь события, леша. студент по-доброму покачал головой, подав руку алексею, чтобы тот смог встать. - я спущусь первым, позову кучера, а потом спускался ты. иди по чёрной лестнице. я возьму твое пальто. юноша исчез за портьерой и его светлые длинные пряди в крайний раз отразили луч театрального света, случайно попавшего в высокую ложу. студент остался в одиночестве, но он знал, что это не надолго. увидев на сцене молодого актёра чацкого, тот немного засмотрелся, издалека разглядев в нем знакомые любимые черты. опомнившись, он вынул часы и взглянул на время. пора бежать. он пропускал ступени, перескакивая их, скользя по чугунным перилам лестницы, стремясь вниз, скорее к маленькой закрытой карете, где его уже ждут. - барин, куда прикажете ехать? - по этой улице прямо и там, где будет университет, повернуть налево, там я скажу, где остановиться. извозчик был немного в замешательстве, но кивнул: воля барина - приказ. алексей аккуратно накрыл руку жени. в карете было не очень тепло, вечерний воздух, несмотря на его духоту, был неприятно холодный. женино пальто лежало у юноши на коленях, и, заметив это, он улыбнулся. у пальто останется его запах. они ехали молча, боясь сказать друг другу слово, каждый думал о чем-то своём, что алексей, что женя, что извозчик, напевающий себе под нос какую-то старую песенку. на повороте леша указал извозчику дом, у которого требовалось остановиться. студент выскочил из кареты первый, чтобы подать руку юноше. тот благодарно кивнул, когда передав что-то извозчику, шагнул на брусчатку. он на секунду остановился, показав символом жене его подождать, и закашлялся. отняв руку ото рта он на секунду замер, глядя на свою ладонь, но потом вновь поднял глаза на женю. - пойдём. евгений не знал, что так действует на юношу. был ли грязный петербургский воздух причиной его болезни, или тому причиной было его ужасное одиночество до встречи с ним или может его тонкая душа просто не переносила народные волнения, все трагичные события последних лет. квартира располагалась на двух этажах и занимала почти весь дом: на первом спала прислуга, накрывался стол в столовой, кухня, другие комнаты, закрытые двери, о назначении которых никто из них не знал, а на втором хозяйская спальня и спальни старших детей семьи, кабинет отца и зимний сад. окна выходили и на улицу, и во двор - в маленький уличный садик, разбитый матерью балериной, когда она была ещё в хорошем здоровье. в спальне алексея был организован балкон. было предписано ему часто выходить подышать свежим воздухом. ему нравилось смотреть с балкона на цветы , привезенные отцом из других стран, дерево с широкими стволом и огромной кроной темно-зеленых, по осени бордовых и коричневых листьев интересной формы. что в детстве, что сейчас алексей не мог обхватить ствол руками. от дерева шло такое будто бы родное, душевное тепло. оно стало неким фамильным символом. леша два раза постучал в дверь, и она приоткрылась. крошечная хрупкая девушка держала в руках керосиновую лампу. стоило ей увидеть алексея, её лицо тут же озарилось улыбкой, сменив испуг и тревогу чистой радостью. - алексей сергеевич! евгений павлович! давно вас не видела! проходите скорее, я уж извиняюсь, барин, не ожидала вас в такой час, думала вы уехали с сергеем александровичем в летний домик... - я остался, нужно было решить пару дел. алексей отдал девушке свое пальто и пальто своего спутника и уже собирался подняться на второй этаж, но вдруг остановился. - аглая, ты одна в доме? - да, алексей сергеевич, остальные в летний домик уехали. - хорошо раз так, тогда ложись спать спокойно, гость сегодня переночует у меня. девушка кивнула, с робкой улыбкой разглядывая евгения. он был нередким гостем в этом доме, очень нравился скромной служанке. он всегда оставлял ей цветы, приятно с ней разговаривал. сегодня он поклонился и передал ей конверт. девушка смутилась, отодвинула его руку и горячо зашептала. - что вы, евгений павлович, батюшка заметит, будет страшно! я не могу принять! - это подарок, оставьте! он вручил девушке конверт и последовал за алексеем по лестнице вверх. осторожно сняв печать, девушка открыла конверт и с удивлением обнаружила там шоколад. как только в спальню закрылась дверь, хозяин комнаты оказался прижат к двери неожиданным поцелуем. когда женя на секунду оторвался от него, тот аккуратно подцепил верхнюю пуговицу его белой рубашки. лешины губы были чуть приоткрыты и каждый короткий вдох, который он делал, его неопытный, но быстро запоминающий что и как любовник пытался поймать. он избавил юношу от рубашки с лацканами, открыв себе его тонкие, настолько бледные, что кажущиеся почти белыми плечи. он провел по ним пальцами, обводя их ровный мягкий контур. в комнате было темно, даже из окна падал свет настолько тусклый и рассеяный, что нельзя было что-либо разглядеть. но евгений знал эту комнату уже, пожалуй, лучше, чем все их семейное имение под москвой. юноша, выбравшись из его объятий, упал на кровать и поманил его пальцем. женя беспрекословно последовал за ним. он знал, как сделать так, чтобы на какие-то мгновения леша думал только о нем, забыв про все тревоги, сомнения и мечты, что так долго терзали его душу. он мог позволить себе открыться, оставить проблемы где-то за стенами небольшой комнаты. из-под полузакрытых глаз с красивыми ресницами он наблюдал, как женя проводит пальцами по его обнажённому телу, наклоняется ближе, так, что юноша чувствует его горячее дыхание на своей груди. он ни разу не попросит его остановиться. ему нужно просто быть рядом, ощущать себя в том метафорическом состоянии, при котором сложно держать себя будто бы в своём физическом теле. ему было жарко от каждого прикосновения, не важно какого и не важно где, главное, чтобы его касался именно женя, своими всегда тёплыми и лёгкими руками, мягкими и чуть влажными губами. алексей ни секунду не жалел о том, что когда-то он не без смущения наблюдал за чужим разговором, который привёл его в конечном итоге сюда. студент, преданный идейный будущий политик, разделяющий утопические идеи петрашевского днем, и таинственный романтик, который со всей своей горячей натурой был таким нежным и искренним с ним одним, с единственным человеком, которого тот когда-либо любил, ночью. жене нравилось смотреть на юношу, когда тот прогибался в спине, становясь так близко к нему, что замирало сердце. по щекам бежали слезы, мокрые дорожки перекрывались свежими, это заставлял евгения не отпускать его, не останавливаться. он держал его за руку, прижимая её к постели. тот держал его в ответ ещё сильнее, хотя пальцы белели с каждой секундой все больше и больше, не в силах держать хватку. когда женя падал рядом с ним, тот чувствовал, как леша дрожит. он касался губами его плеч, укрывал хрупкое, словно сделанное из тончайшего фарфора, тело одеялом, чтобы ночной весенний воздух не заставлял его мёрзнуть. он желал ему спать без единого кошмара, целовал его алые искусанные губы и оставался рядом до того момента, когда за окном появлялись первые солнечные лучи. это был знак, что пора уходить. над петербургом сгущались тучи, идущие с юга. небо потемнело уже к обеду, а, глядя на чернеющие облака, можно было догадаться, что совсем скоро случится буря или пойдёт сильный затяжной дождь. студент торопился к дому, где обычно собирались кружковцы, по дороге продумывая, что он скажет им. смогут ли они отпустить его? не будут ли бояться, что он раскроет их общество, как только переступит границу страны? петрашевский скорее всего страшно разозлится. у бедного студента не хватало смелости признаться товарищам в том, что он покидает страну вместе со своим возлюбленным. он пытался не дрожать, поднимаясь по лестнице в квартиру. он постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл. все сидели на своих местах, уже ждали его. - опаздываете, евгений. - приношу свои извинения. господин петрашевский, мне есть, о чем вам сообщить. могу ли я начать? - извольте. все заинтересованно обернулись. студент встал перед всеми кружковцами и обвел их глазами. одни казались безразличными, некоторые выглядели встревоженно, другие насторожились. слова студента поразили кружковцев, как гром среди ясного неба. - я вынужден покинуть ваше тайное общество. уже завтра я и... мой друг выезжаем во Францию. это не вынужденная мера, мне ответили из французской академии, и я выбрал продолжать обучение там. в комнате повисло молчание. долгое и затяжное, которое продолжалось, пока петрашевский не поднялся со своего места. сердце юноши билось так быстро, что было готово выпрыгнуть из груди. - евгений павлович... на его лице нельзя было что-либо прочитать. он выглядел разочарованно. студент боялся сделать неверный шаг, сказать неверное слово, чтобы тут же не спровоцировать его гнев. напряжение в комнате достигло своего предела, студент закрыл глаза и глубоко вздохнул. - я вынужден попрощаться с вами. вы долго были важным членом нашего круга, и я думаю, что мои друзья согласятся со мной в этом. мы доверяем вам свои тайны и желаем вам успехов в вашем обучении. не все присутствующие согласно кивнули на жест петрашевского, но однозначно все были удивлены. студент не обратил на это внимания. он был готов раскланяться и убежать, снова вниз по лестнице, к карете и скорее, скорее уехать в ту двухэтажную квартиру, где его ждал, волнуясь, юноша, нервно переворачивая в руках страницы какой-то французской книжки. но стоило ему коснуться ручки двери, так он почувствовал давление снаружи. он в паническом страхе обернулся к кружковцам и в следующую секунду оказался лежащим на полу. в квартиру ворвалась полиция, на каждого из собравшихся кроме одного, были направлены револьверы. студент видел перед собой серебристый револьвер, дуло которого было направлено ему прямо в голову. - революционеры, руки вверх! петр, один из самых молчаливых членов кружка, приставил револьвер к голове петрашевского. раньше жене казалось, что тот просто боязлив, но несколько раз он подходил к евгению после собраний и что-то говорил с восхищением, вдохновленно, будто бы больше горел именно идеями евгения, а не самой книжной идеей демократизации. в душе студента в этот момент все будто бы оборвалось. все надежды рушились на глазах. он больше не видел солнечной франции, парижской квартиры, домика, в котором раньше жила семья алексея сергеевича в провансе. он не мог поймать стремительно ускользающую он него мечту о спокойной жизни где-то далеко от сюда, от надвигающейся революции. он больше не мог вспомнить, как леша улыбался ему, не мог вспомнить ту проникновенную чистую радость в его письме, словах, когда он говорил о том, что его отец обо все позаботился, что он позволил им уехать во францию и сделал все, чтобы каждый шаг их побега оказался успешным. его будущее, каким бы оно не казалось жене, было разрушено. их заключили под арест. родителям он второпях отправил письмо, в котором попросил не ругаться, не терзать себя горем и не тосковать. он признавался в том, что это был его личный честный и обдуманный выбор. он написал пару слов про лешу. он знал, что это письмо прочтет не только вся его семья, но ещё и полиция, и все те, через руки которых оно пройдёт. он написал совсем немного. лишь то, что в этом человеке заключалась любовь всей его, как оказалось, недолгой жизни, и что больше всего он жалеет, что подверг его опасности. последней строчкой стали его оборванные слова: "больше всего я не хочу прощаться с ним, не хочу потерять его". у него вырвали из рук перо. женя даже не знал, где сам алексей, что с ним, добралась ли полиция до него, сможет ли он сбежать один. он пребывал в таком полнейшем непонимании, отчаянии, никак не хотел смириться с тем, что все кончено. с этой точки в жизни два пути: либо казнь, либо каторга. для евгения оба означали смерть. суд был недолгим. уже вначале следующей недели император решил, что революционеров обязательно нужно казнить, чтобы весь народ видел, что случается с теми, кто идёт против режима. на примере почти ста двадцати революционеров, просвещенных мыслителей своего века, не побоявшихся стоять против системы, он решил показать как может кончиться излишняя смелость во взглядах и слепая самоуверенность. казнь была назначена на среду. расправы над преступниками казалось никто не ждал. все бы так и отложили её до зимы, а под зиму уже и забыли бы, кого и за что судили. расстрелять приказали не всех, а лишь самых активных. многие раскаялись: их готовились отправить на каторгу, принудительную службу в линейных батальонах заключённых. петр, оказавшийся провокатором, сотрудником тайной полиции, донёс на студента, как на "особо опасного господина, пропагандирующего пагубные учения, способные породить смуты, восстания и революцию". евгению не дали слова, не позволили оправдаться, попробовать опровергнуть сказанное. он даже не смотрел в глаза тем, кто был перед ним, кто его допрашивал, с кем он разговаривал. у него не хватало сил выговорить хотя бы одно чёткое слово. все его мысли занимал алексей. он наверняка уже обо всем узнал. если до него доберутся, ему тоже светит наказание, может даже и похуже, чем самому жене. ведь он знал о тайном обществе революционеров и не донёс полиции. студент никак не мог смириться с мыслью, что потеряет его. потеряет человека, который стал для него столь важным, заменив ему всю жизнь, кроме, конечно, кружка петрашевского. он боялся больше никогда не увидеть алексея. но в то же время дрожь пробирала все тело, когда он думал, что придётся смотреть ему в глаза. в его чуткие зелёные глаза, скорее полные слез, чем осуждения и разочарования. он боялся, что один взгляд этих глаз убьёт его быстрее пули. утром среды приговоренных к расстрелу подняли рано. на площади, к тому времени как их вывели, двадцать одного человека, уже собралась толпа. евгений рассматривал лица мельком, надеясь и боясь увидеть до боли знакомое. чёрные волосы почти совсем выбились из причёски, стали закрывать ему обзор, но руки, связанные за спиной, не давали ему возможности убрать непослушные пряди с глаз. он опустил голову. лучше не видеть. ничего не видеть вовсе. но вдруг он услышал голос, раздавшийся где-то справа из шумящей беспокойной толпы. голос, который был способен успокоить его в самые тяжёлые моменты в жизни. он поднял взгляд и его сердце пронзила невыносимая щемящая боль. у самой ограды площади на самом краю толпы стоял алексей. пальто накинуто на плечи небрежно, вот-вот упадёт, рубашка не застегнута до конца, весеннее солнце обманчиво — оно совсем не греет, его распущенные золотые волосы развеваются на ветру. под красными от слез глазами юноши залегли тёмные круги. он, казалось, похудел ещё больше. чахотка его не пощадила. студент сделал над собой усилие, чтобы не заплакать. он был в последней тройке на расстрел. их поставили так, чтобы те, кто ещё не расстрелян видели смерть своих товарищей. евгений закрыл глаза. - поднять ружья! - приготовиться! - стреляй! раз за разом. громче и громче, срываясь на ужасный визгливый крик. толпа казалось затихла. слышались только выстрелы, данные ровно по команде, команда, от который в горле стоял ком, на языке чувствовался тяжёлый привкус крови, а в ушах звенело, будто ты находился не на площади, а в колоколе во время полуденного боя. евгений глотал слезы. он зажмурился и отчаянно пытался не слышать звуков вокруг. он тяжело дышал. снова голос. юноша звал его по имени. женя. женечка. мой женя. тот не видел лица юноши. наверное, к лучшему, подумалось студенту. увидев бы алексея, ему бы было бы сложно ещё раз смирится с мыслью о скорой смерти. он не поднимал головы. их вывели последними. брусчатка залитая ещё свежей тёмной кровью казалась евгению кровавым морем. ему было плохо от запаха, от вида, от понимания, что перед ним только что умерли его товарищи, а он идёт следующий. он пытался не бояться, но зрелище стояло в его глазах, звуки никак не прекращали своей ужасной какофонии. жене казалось, что он сошёл с ума, а если еще нет, то явно сходит. он больше не мог держаться на ногах. их приставили к стенке. солдаты замерли на своих позициях в немом ожидании уже заученной команды. женя посмотрел на того, кто должен был убить его. солдат был молодой, наверное того же возраста, что и женя, если не младше. ружье в его руках дрожало, было направлено вниз, парень был напуган. он встретился глазами со студентом и тогда казалось, что солдат сочувствовал ему. боль и сострадание с ещё большей силой отразились в глазах солдата, когда прозвучала первая команда. - поднять ружья! женя уставился в пол и приготовился сделать последний в своей жизни вдох. - приготовиться! один глубокий тяжёлый вдох. петербургский воздух смешался с запахом крови в его лёгких. - нет! нет! остановитесь! прошу! женя резко поднял голову на крик, который к своему неописуемому ужасу сразу же узнал. перемахнув через ограду движением, совершенно невозможным для хрупкого юноши, замученного чахоткой, прорвавшись через ряд солдат, которых его возглас застал врасплох, к эшафоту бежал алексей. солдаты в недоумении опустили ружья, глядя на безумца. командир выглядел ошеломленным и взбешенным одновременно и лишь в бессилия встряхнул руками, когда алексей, совершенно выбившись из дыхания, заключил студента в объятия. его руки тряслись хуже, чем обычно, глаза совсем раскраснелись, казалось, что их блеклый зелёный цвет тоже скоро совсем закроется красноватой пеленой слез. волосы, лежавшие на плечах казались выцветшими, лишившимися своего золотого мягкого цвета. он дрожал всем телом, судорожно сжимая возлюбленного в объятиях. его сухие губы были в крови. - женя, женечка мой. я больше никогда тебя не отпущу, слышишь? сердце студента будто бы остановилось. все звуки пропали разом, он не слышал ничего кроме слабого голоса леши. он все повторял, перейдя на шёпот. - женя, мой дорогой женечка. евгений молчал, не в силах сказать ни слова. тепло уже покидало тело алексея, он чувствовал это по его дыханию у себя на ключице, по его холодным щекам, рукам, замкнутым в замке у него на спине. слезы невольно выступили на глазах студента. - уходи. пожалуйста уходи скорее. леша, я так не хочу тебя потерять. таким страшным образом. алексей улыбнулся одними кончиками губ. но в его улыбке было какое-то скрытое безумие. - доктор сказал, мне осталось жить не более месяца. женя понял, откуда у леши кровь на губах. - нет... пожалуйста нет. уходи! проживи этот месяц. прошу, не делай этого... твоя жизнь... она не должна закончиться так. - женечка, мой женя, я так не хочу, чтобы ты покидал меня. я не смогу жить дальше, даже этот месяц, данный мне богом, если со мной не будет тебя. женя, если ты уйдёшь... моя жизнь лишится всякого смысла. алексей уткнулся носом в женино плечо и молча заплакал, не повторяя больше ничего кроме имени студента. он держался за него так отчаянно и бессильно, задыхаясь в слезах полной беспомощности. - прости. прошептал евгений. вдруг к ним подошёл солдат. тот, который должен был убить евгения по приказу командира. он ударил штыком по верёвкам, связывающим руки подсудимого за спиной и, не сказав ни слова, вернулся на свою позицию. в его взгляде было что-то, что напомнило евгению искреннее раскаяние, близкое к глубокой неподдельной скорби. женя тут же обнял алексея в ответ. касаясь губами его волос, он подумал, что это последний поцелуй, который он подарил ему. казалось, это открыло юноше второе дыхание. он выдавил такую улыбку, на которую только был способен сейчас. - если бы я мог умереть, чтобы ты остался жив, я бы сделал это, даже если бы не был болен. командир отошёл от ступора и, сорвав голос первым словом, окрикнул солдат. - чего встали! команду исполнять! послышалось нечеткое "есть, командир", но ружья солдаты не подняли. - но ведь там невинный! разве можно стрелять по простым людям? командир на секунду запнулся. его взгляд скользнул по трём революционерам и одному ни в чем не виновному юноше, мёртвой хваткой вцепившегося в тонкую поношенную рубашку студента. он посмотрел в толпу. на глазах людей расстрелять непричастного к делу... а вдруг он какой-то дворянин из богатой влиятельной семьи? он оглянулся назад. надо было решать прямо сейчас. но все уже было решено до него. - поднять ружья! слова повисли в тяжелом душном воздухе. площадь погрузилась в гнетущее мёртвое молчание. - приготовиться! женя последний раз посмотрел на измученного алексея, сжал его в объятиях как можно крепче, и закрыл глаза. - стреляй! за командой последовала тишина. а потом последовал выстрел. один другой. и наконец третий. выстрелы посыпались один за другим. свист пуль, прознающих воздух на пути к дрожащей цели, резал толпе и солдатам слух. одно короткое мгновение и все стихло. ружья дымились. на брусчатку сначала одно за другим упало два тела. а потом ещё два. кровь волнами отходила от них. белая рубашка, застегнутая наспех, была покрыта дырами, из них сочилась алая кровь, быстро растекающаяся по всему телу, окрашивая её в темно-бордовый цвет. распущенные пряди когда-то золотых погрузились в настоящее кровавое море. тёмные волосы были раскиданы по бледному лицу, на котором осталось лишь выражение печального смирения. между его будто бы естественно закрытыми глазами зияла мертвая точка. их тела лежали рядом так, что они могли бы дотянуться друг до друга руками. но они были недвижимы, пока тонкие аккуратные пальцы не дрогнули один раз и не потянулись в направлении руки студента. будто бы собрав последние силы, алексей накрыл своей рукой ещё тёплые пальцы жени, перепачканные кровью и грязью. все потонуло в долгой скорбной тишине, на следующий день город накрыл сильный нескончаемый ливень. кровь смыло с площади, не оставив на ней ни следа от жестокой казни. у безжизненного тела студента, забранного с площади, в кармане на рубашке нашли серебряные часы. они были безвозвратно сломаны — пуля прошла сквозь крышку и разбила циферблат. в кроне дерева будто бы застряла свинцовая ракета. единственное, таинственные инициалы остались не тронуты. вырезанные охотничьим ножом буквы "А. С." не были задеты. изымателей удивило, что пуля осталась в часах, не прошла дальше. не достигла сквозь тонкую ткань рубашки сердца юноши, решившего положить дорогие часы в карман перед казнью. в воздухе до сих пор остался этот запах свинца от пуль, этот сладковатый запах крови, отчаяния и того ужасного прощания двух любящих до самого последнего момента, но разбитых в прах несправедливостью, лживостью и лицемерием сердец. казалось, что вот-вот снова раздастся этот дрожащий тихий голос, повторяющий на смертном одре самое важное для него имя. - женечка, мой женечка.