teenage dream

I'll blow out the candles happy birthday to me Got your whole life ahead of you you're only 19 But I fear that they already got all the best parts of me And I'm sorry that I couldn't always be your teenage dream Olivia Rodrigo — ​teenage dream

Испуганно и инстинктивно вжимаясь в спинку дивана, Симону хотелось провалиться сквозь землю. Все разошлись, но казалось, что со стен на него продолжают смотреть тысячи жадных глаз, а по комнате разлетаются ослепительные вспышки камер, освещая накрывший дворец полумрак. Симон сидел один, а в голове все еще мелькали картинки случившегося. Как Вилле сорвался и высказал все обиды — в какой-то момент он даже пожалел, что не может сделать также, долгое время не позволяя себе обнажить свои. Последние недели его горло сжимало стальным обручем, не давая быть собой — не давая совершать свои ошибки, а не просто ошибки парня Кронпринца Швеции. Каждый раз он себе напоминал, что скоро станет легче. Надо просто переждать. А потом еще. И еще. Чуть-чуть. А теперь было так тошно от того, что сейчас ему придется пройти к Вилле в комнату, обнять его и проглотить свой страх отказаться от жизни, о которой, казалось бы, мечтал. Взгляд Симона упал на нетронутый на журнальном столике торт, который над ним будто бы смеялся — они остались здесь вдвоем, и никому до них не было дела. Красивый и цельный — готовившийся специально к сегодняшнему дню, но настолько искусственный и ненастоящий, что место ему быть раздавленным на стене или полу. Симон закачал головой и только тогда смог наконец-то сдвинуться с места. Он почти не дышал, а в груди неприятно заныло. Ему больше не хотелось здесь оставаться, надо было позвонить маме и попросить его забрать. Быстрее. Но поднявшись с дивана, Симон заметил, как в дверном проеме проявился свет. Стояла тишина. Он не мог уйти ничего не сказав — особенно в день рождения человека, которого так любил. Хотя уже и понимал, что одной любви мало. Смысл этих слов заставил Симона сделать шаг вперед. Тихими осторожными шагами он прошел в спальню и приблизился к кровати Вилле, коснулся его волос — мокрых от слез. Симон смотрел на заплаканное лицо и дрожащие губы, и усилием воли не дал себе забраться на кровать, стянуть неудобный пиджак и, переодевшись в домашнее, обнять Вилле сзади и дать им еще одну ночь. Но вместо этого Симон опустился на колени, подсев к кровати рядом с тумбочкой. — Хей, — его голос был хриплым из-за долгого молчания, а стоявшие в глазах слезы выдавали чувство подавленности. Но в то же время Симон был искренен и нежен, хотя и не понимал, откуда в нем на это силы. Уйти и оставить разговор на потом — а возможно уже никогда к нему не вернуться — то, что бы он себе точно не простил. — Я… я потерял счет времени, — Вилле чуть приподнялся, но из-за слез взгляд затуманился. Он потерялся в себе окончательно, хотя пару часов назад и дал своему «я» засиять ярче, пусть даже это так скверно закончилось. — Прости. — Я тоже немного забылся, — Симон придвинулся чуть ближе. Он держал Вилле за руку, нежно ее поглаживая, и не торопясь отпускать. В его взгляде читалась грусть, но грусть добрая. — Нет. Прости, что ты стал свидетелем того, что произошло, — Вилле было сложно признавать то, что он потерял контроль, но с другой стороны ему стало чуточку легче. Не сдерживать это все внутри тоже в какой-то мере стало силой, ранее ему неподвластной. Симон горько улыбнулся и почувствовал, как по щеке стекает слеза, а за ней вторая, и третья. Он не давал себе заплакать, оставшись одному, но сейчас, в тот момент, когда он был готов сказать, что больше так не может, что ничего не получится, что любовь не должна быть такой обременительной, слезы его остановили. — Не надо извиняться… — Симон запнулся и чуть задержал дыхание, пытаясь набрать в легкие немного воздуха. — За свои чувства. Он старался говорить это себе все те недели, когда получал то хорошие, то плохие комментарии, раскачиваясь на эмоциональных качелях. Один день он был для людей хорошим, а другой — мальчиком для битья. Прямо как для королевской семьи, которая вроде бы подпускала к себе, но стоило Симону сделать что-то не так — вновь опускала на землю. Он не мог с этим совладать, а под конец настолько растворился в непонимании, как жить дальше, что и вовсе перестал чувствовать. — Может и так, но этот разговор должен был состояться давно, ты здесь не причем, — Вилле по привычке пытался оправдаться, но Симон закачал головой, давая понять, что все в порядке. В каком-то смысле в порядке. И то, что он хочет сейчас уйти — не из-за того, что он увидел Вилле в приступе гнева и в какой-то момент ему показалось, что перед ним его отец после очередного пьяного затмения. Вилле бы никогда до такого не опустился — Симон уверен. Просто иногда такое случается с теми, кто сдерживает в себе слишком многое без возможности отпустить. Но отпустить придется и его. — Зато, — Симон почувствовал соленый вкус слез, но улыбнулся сквозь них. — Я могу точно сказать, что я тебя вижу. Если родители не могли узнать его настоящего, то Симон, возможно, был послан Вилле, чтобы это изменить. Так что он при чем. Весь этот пройденный путь — от стыдливого замалчивания до смелости заявить о себе — проделан благодаря Симону. Вилле улыбнулся и от нахлынувших чувств на пару секунд прикрыл глаза. До этого момента он был где-то вне дворца, и только с прикосновениями Симона и его словами, у Вилле получилось вернуться в реальность. Тогда он и увидел, что Симон тоже плачет. — Все хорошо? Симон ничего не ответил, но привстал и сел рядом с Вилле на кровать, чуть облокотившись на его вытянутые ноги, а затем смахнул слезы тыльной стороной ладони. — Просто подумал, какой день рождения без торта? — на этих словах он повернулся к Вилле — его глаза блестели, а рот расплылся в улыбке. Грусть сменилась восторгом, хотя бы на несколько минут. — Не хочу есть этот торт, — Вилле мрачно взглянул на дверь, за которой была та самая комната, где все произошло, где все напоминало о наигранности и бесконечном притворстве. Свой день-рожденческий капкейк ему подарили этим утром. — А я не предлагаю тебе его есть, — Симон почувствовал прилив воодушевления, хотя и осознавал, насколько безумно прозвучит его идея. Он встал и протянул Вилле руку, приглашая присоединиться. — Что? — Вилле недоверчиво сощурился, но позволил Симону поднять его с кровати и на негнущихся ногах вернуться в то место, которое ему, внутри души, все еще хотелось разорвать на кусочки. — Секрет, — Симон повернулся к Вилле в пол оборота и, улыбнувшись, приставил указательный палец к губам, хотя знал, что как только они окажутся в той комнате, скрывать свои намерения он больше не сможет. — Постой… Но Вилле не успел сообразить, как Симон запустил ладонь во все также красивый ажурный торт, а затем бросил отломленный кусок в стену с картиной, на которой была изображена охота на оленя. Кремовая начинка медленно стекала по полотну, и Симон перевел взгляд на Вилле. Пару секунд он стоял как вкопанный, а затем быстро подскочил к Симону, но не для того, чтобы остановить. Он прерывисто дышал и смотрел то на него, то на торт — и через секунд тридцать таких гляделок тоже отломил рукой кусок, сколько получилось, и запустил его прямо в витражное зеркало. Это было так приятно, черт возьми. Этот дурацкий торт, эти осточертевшие стены. Симон ликовал и даже позабыл о том, что хотел сказать Вилле после — это был тот самый момент, когда хотелось оставить в стороне все, что произошло, и просто насладиться минутами беспечности и радости. Все, что в свои лучшие годы и суждено проживать подросткам, сумевшим найти любовь так рано, но с надеждой, что это навсегда. — Мммм? — после того, как Симон запустил еще один кусок торта в окно, попав в занавески, он дотронулся испачканным в креме пальцем до носа Вилле. Ему жутко хотелось его поцеловать. — Эй! — Вилле попытался оскорбиться и замотал головой, смеясь после очередного броска в стену, но Симон его поймал и все-таки облизнул нос. Липкими руками он держал его за плечи до тех пор пока не почувствовал, что Вилле замер и смотрел на него сверху вниз — тогда и Симон поднял взгляд. — Думаешь, им понравится, как мы украсили здесь все? — Симон не желал быть серьезным. Ему хотелось быть непослушным и веселым, дурачиться весь день вместо того, чтобы переживать, прилетит завтра в окно очередной камень или же этой ночью можно спать спокойно. Пусть лучше вокруг летают куски торта — особенно в Королевском дворце. — Это точно нравится мне, — на одном дыхании произнес Вилле и наклонился, чтобы поцеловать Симона. Их губам потребовались лишь секунды, чтобы друг друга найти. Этот поцелуй был сладким — и не только из-за размазанного по их лицам торта. Вилле повалил Симона на диван, на котором тот еще недавно сидел, мечтая исчезнуть, и их тела вновь ощутили жар прикосновений, прерывистое дыхание и жадные поцелуи. Чувствуя как по шее проходит язык Вилле, Симон повернул голову в сторону, давая ему уйти еще выше, к мочке уха — и пусть он чувствовал, что достаточно возбужден, чтобы перевернуть Вилле на спину и продлить их близость. Как бы безумно не было заниматься сексом прямо в гостиной Королевского дворца — но в школе они это уже почти сделали… Быстрым движением Вилле стянул с Симона его мешковатый пиджак и рубашку, каждый раз целуя кожу, отрываясь лишь на секунду. Вилле казалось, что он знал каждую клеточку его тела, каждую родинку и каждый шрам — и это кружило ему голову, пребывая в эйфории, забывая, что за ней всегда следовал отходняк. Как от адреналина. Почувствовав, что ему наконец-то стало комфортно без неудобной одежды, Симон потянул Вилле к себе, отвлекая от поцелуев, а затем все-таки перевернул на спину. Его бедра сжимали его, а пальцы потянулись к шнуркам штанов. Симон забылся настолько, что стягивая с Вилле футболку и медленно опускаясь губами по животу к резинке трусов, он был уверен, что потом они переместятся в спальню и продолжат там — проснувшись утром в объятиях друг друга. Когда Симон стянул с него штаны и легонько коснулся кончиками пальцев основания члена, из груди Вилле вырвался чувственный стон. Утром, задувая свечку на капкейке, он загадал желание — чтобы этот день рождения оказался счастливее предыдущих. И даже несмотря на то, что произошло пару часов назад, возможно, это желание сбылось. Симон медленно спускался на всю длину, продолжая ласкать Вилле языком, обхватывая губами головку члена, уходя все глубже — не останавливаясь и только ускоряя темп. В этот момент в голове мелькали мысли о том, что, может быть, все получится. Может быть, если они будут стараться еще больше — никто им не помешает быть вместе. Может быть… Горячая влажная ладонь Вилле направляла Симона, опустившись ему на голову, и чувствуя, что вот-вот кончит, он сжал его кудри кончиками пальцев, чтобы через пару секунд ощутить как по телу разливается успокаивающее тепло. Полумрак комнаты осветился яркими огоньками и искрящимися радужными бликами, и тогда Вилле почувствовал, что Симон приподнял его и прижал к себе, продолжая целовать уже в губы. Соленый вкус выступивших слез путал эмоции, и Вилле чуть отстранился, проверяя, действительно ли Симон плачет. На него смотрел мальчик со слезами в глазах — чуть дрожащий: то ли от возрастающего возбуждения, то ли от того, что готов разрыдаться на его руках. Симон взглянул на Вилле нежно, но с грустью, явно подбирая слова для объяснений. Внутри сковывало чувство стыда и вины, но он все же тихо спросил: — Что ты написал в том письме? Вилле не сразу понял, что имеет в виду Симон, и продолжал непонимающе на него смотреть, хотя предчувствовал, что ничем хорошим это не закончится. Они могли бы переместиться в спальню и продолжить такую долгожданную ночь там, но никто не останавливается посреди близости просто так. — В письме, которое мы писали себе в будущее, — Симон больше не плакал. Его руки скользили по плечам и груди Вилле, нежно лаская, словно запоминая, а взгляд был все также устремлен прямо. Он ощутил спокойствие, задав этот вопрос в нужный момент — пока они вновь не забылись страстью. Вилле ждал, что Симон продолжит, но он молчал, и напряжение с этим нарастало, а от прикосновений по телу пробежали мурашки — неприятные и до боли колющие. Задержав дыхание, и медленно выдохнув спустя несколько секунд, Вилле ответил: — Не совсем понимаю, что ты… — Я написал, что хочу закончить учебу и продолжить заниматься музыкой, — мягко проговорил Симон, сделав паузу, а затем добавил: — Хочу жить в безопасности и ценить, что у меня есть, не боясь, что это отнимут. Хочу быть собой — и тоже не боясь, что у меня это отнимут. А еще… Под конец Симон почти перешел на шепот, но голос его не срывался и не звучал жалостливо. Он говорил то, что думал, даже больше — чего желал так сильно, что позволил себе быть честным и открытым, каким был когда-то. — Хочу быть с тобой, — Вилле закончил за Симона и его слова, и они вновь взглянули другу другу в глаза. Это было правдой, взаимной правдой, и если бы Симон знал, что сейчас у них точно получится — он бы сделал для этого все возможное. Но даже если вдруг весь мир про них позабудет, а Вилле заявит о нежелании быть королем, да просто быть принцем, а Симон вернется к прежней беспечной жизни, ничего не изменится. — Но это не должно быть единственным посланием в будущее. К этой мысли Симон шел долго — возможно, весь этот учебный год, столько раз оступаясь и пытаясь выиграть время. Что-то в нем сломалось, и он уже не был уверен, что они остались прежними. Повзрослели и поумнели, узнали друга друга лучше, боролись за отношения, даже проигрывая, и всегда возвращались. Так значит, и в будущем получится? — Знаю только, кем быть точно не хочу. После этих слов Вилле отвернулся и увидел свое отражение в зеркале — этот загнанный взгляд не выражал уверенности, что будущее вообще настанет. Он хотел быть здесь и сейчас и держать Симона в своих объятиях — пока им не придется проснуться от своих мечт и грез и не разойтись по разные стороны. Но пока что… — Ты напишешь мне письмо, когда будешь знать? — Симон сказал это, осторожно коснувшись кончиками пальцев своей самой любимой родинки Вилле на ключице. — Что ты имеешь в виду? — вздрогнув, Вилле повернулся обратно. — Ты приедешь ко мне и мы весь день проведем у озера. Будем купаться нагишом и встречать рассвет. А потом отправимся в путешествие. Ты знаешь, что Сара получила права? Возможно, она отвезет нас в роад трип, и там мы вновь влюбимся друг в друга, как в первый раз. Только я попробую то, что так хотел, а ты наконец-то будешь знать, кем хочешь быть, и обязательно им станешь. У тебя получится. Симон говорил так плавно — слова лились потоком, и он не мог остановиться. Их бы он тоже хотел записать — как песню — но лишь надеялся, что никогда их не забудет. И Вилле ему напомнит — обязательно — они точно будут вместе, но только не в этот раз. — Симон… — Вилле чуть не задохнулся, пытаясь сказать хоть что-то. Ему было больно и страшно, теперь понимая, почему Симон плакал. Он вновь его терял, и терял стремительно. Хотя сейчас Симон от него не отказывался, а наоборот: кажется, видел и принимал его лучше, чем он себя. — Я буду ждать письма, — Симон провел тыльной стороной ладони по щеке Вилле, чуть не прошептав «ты ведь мне напишешь?». Он боялся ответа, что в таком случае надеяться не стоит, но вместо этого получил то, что, возможно, даже было важнее услышать. — А если я смогу написать только через пару лет? Симон почти поднялся с дивана, но Вилле все еще держал его за руку, и они продолжали смотреть друг другу в глаза. — Даже если через пять, — Симон сделал шаг назад, попытавшись оборвать связь, но даже наклонившись к пиджаку и рубашке, которые лежали у столика, это не могло их разлучить. — Ты будешь меня ждать? — Вилле приподнялся и сделал тот самый шаг вперед, на который Симон от него отошел. — Я уже тебя жду, — он сказал это, наконец-то выдохнув, и коснулся его губ, чтобы подтвердить свои слова. — И мы будем вместе. Обязательно будут. Будут танцевать и не бояться, будут поддерживать друг друга и своих друзей, будут читать в обнимку и целоваться каждую ночь, смотреть на звезды и разгадывать созвездия, останавливать друг друга от глупостей и совершать их вместе, плакать, смеяться, делиться сокровенным и тайно обсуждать чужие секреты, как настоящие мужья. Это будет лучшее время, которое они сохранят для себя будущих, а сегодня… это все еще останется подростковой мечтой, которой пока что не суждено сбыться.