06:30

Когда рассветные лучи только-только дотягиваются до окна и затем с особой робостью скользят дальше по стене комнаты, незамедлительно приходит осознание, что в этом моменте, определённо, присутствует какая-то своя особая магия. Как иначе, если даже солнцу при встрече с северной столицей приходится вести себя подобающе: более вежливо и культурно, отбросив свою привычную бесцеремонность. Хотя, даже беря этот факт во внимание, яркая полоса света завораживает ровно на столько же, на сколько и раздражает. Тут же неожиданно вспоминается и забытое до сего желание приобрести более плотные шторы, сейчас деформирующееся в один из пунктов ежедневного плана действий. Не разбудить кое-кого — чётко оформленная задача; самое-самое главное; помеченный красным пункт оного плана, датированного сегодняшним днём. Поистине как герой Александр смело принимает весь удар светила на себя — преграждает дальнейший путь в недры комнаты, сам при этом окрасившись в тёплые, оранжево-охристые тона. Своя жертва не столь волнует: сейчас, как известно, другое важнее. Встать утром раньше Москвы вообще с недавних пор стало чем-то почти нереальным. Честно говоря, Сашу весьма напрягала новая тенденция Михаила всячески отвергать и избегать сон. Непонятно: либо своей пробудившейся активностью Москва пытался компенсировать полвека забытья, либо ключевую роль сыграл сам нынешний век, своим укладом ворвавшийся чересчур стремительно и быстро, не оставив выбора, обязал также оперативно к нему адаптироваться. Хотя первопричина вообще-то не столь и важна — важны лишь синяки под глазами столицы, растущие прямопропорционально скорости застройки города и всем своим видом декламирующие небезызвестные строчки песни группы DJ Smash. Отсюда же и колоссальная важность задачи сохранения сна Москвы всеми силами. Очевидно. Рука показательно уверенно тянется к оконной ручке. Прежде чем подвинуть створку, Александр спешно оборачивается — "воровато" приходит в качестве синонима на ум — недовольный своими же мыслями, он однако не позволяет себе отвести взгляд. Вид слишком завораживающий, чтобы лишать себя возможности насладиться им хотя бы несколько мгновений. Тем более смотреть и впрямь есть на что. Миша спит...красиво. И здесь дело даже не в том, что он, ну, _наконец-то_ спит (хотя это и играет немаловажную роль), а в том, что он _просто_ спит, при этом выглядя едва-ли не ангелом. Светлые волосы, в которых минуточек через тридцать обязательно запутаются, станущие настырными, лучики солнца; бледные, не различимые в полумраке, но выученные досконально, пятнышки веснушек, рассыпанные по прямому носу; изящные ноги, подмявшие под себя одеяло, с недавних пор ночами вновь прячущее в своих объятиях двоих людей...Питер пропускает вздох. Нежность накатывает хаотично и абсолютно неконтролируемо (особенно для того, кто и не пытается её усмирить). Мишу хочется обнять — нет, не просто обнять — заобнимать так крепко, а потом так же хорошенько укусить за что-нибудь мягкое. Импульс простреливает мозг, но ноги остаются на месте: всё тело замирает, мозг запрещает конечностям двигаться. Желания обязательно будут воплощены в реальность, но потом, а пока... Пачка Империала жжёт карман; окно беззвучно открыто; во рту лежит сигарета; в руке дешёвая газовая зажигалка. Они обещали друг другу, что бросят — Саша обязательно бросит — однако клубы дыма выплывают из разомкнутых губ в распахнутое окно на улицу слишком красиво, а привычки, подобно низшим сортам растений, имеют свойство слишком глубоко закрепляться в почве-организме. Сам не знает зачем. Захотелось. Тем более курение — меньшее из зол, благо, оставшееся единственным. Всего лишь небольшая шалость. Звучит как оправдание. Только вот оправдываться Александр не собирается. Каждый вдох отдаёт горечью: она оседает на языке, патокой стекая прямиком в горло; никотин растворяется, проникает в кровь. Вопреки всему, это воспринимается хо-ро-шо... Курить в другой комнате? Нет. Сгорать в пламени рассвета можно (нужно) только здесь, у конкретно этого окна, оберегая от языков метафорического пламени конкретного человека. Вздрагивает, когда слышит слишком неожиданное: — Балуетесь, Александр Петрович? — большие ладони аккуратно утягивают озябшее от утренний прохлады тело ближе к другому, тёплому после сна в нагретой кровати. Приоритетная задача ежедневного плана действий Петербурга рушится также внезапно, как и на него обрушивается лавина Мишиной сентиментальности. Поцелуй, запечатлённый на щеке, согревает покруче утреннего солнца. — Я тебя разбудил? — расстроенные нотки в голосе слишком очевидно слышны. Как не печалиться, когда не выполнено то, что должно было быть реализовано любой ценой? Саша не любил проёбываться, как и не любил того, чтобы Миша просыпался непозволительно рано. Комбо. Москва спешно мотает головой, не осознавая всей глубины трагедии Романова. Целует вновь, на пару секунд задерживаясь на чересчур острой скуле; в мгновение ока перехватывает тлеющую между изящных пальцев сигарету. — Я-то выспался. Сейчас мне интересно, зачем ты в такую рань подскочил? — смешинка даже не пытается раствориться в полутонах голоса. Миша шепчет прямо на ухо, заставляя кожу покрыться мириадами мурашек; на "ты" делает особый акцент. — Неужто покурить от меня сбежал? — Под конец откровенно смеётся, обхватывая губами отжатую ранее сигарету и довольно затягиваясь, однако в следующий миг выбрасывает окурок прямо в окно. Проводив траекторию движения руки взглядом, Питер беззлобно закатывает глаза — какое там недовольство или тем более злоба, когда Миша такой прекрасный, такой тёплый, как печка, и такой, слава Богу, в своём уме прижимает к себе так крепко и одновременно с тем трепетно? Курить вообще-то уже и не хочется. Хочется взять и утащить Москву в направлении кровати и вместе доспать ещё хотя бы часик. Развернувшись, Питер сталкивается с ясным голубым взглядом и по ощущениям тает, подобно пломбиру под палящим солнцем (под его личным солнцем). — Нет. — на выдохе произносит Петербург, кажется, что серьезно, на деле же — отстраненно, слишком сосредоточившись на ином, что полностью захватило его внимание. Москва определенно настроен иронизировать, но едва приоткрыв рот, он комично закрывает его, едва почувствовав мягкое касание к своему лицу. Попав на свет, пятнышки веснушек брызгами выскочили на светлое полотно кожи. Александр же, словно завороженный, мизинцем плавно провёл по переносице, к месту, где их было самое большое скопление, будто пытаясь собрать природную краску. Александр Романов — истинный эстет в рядах позеров, способный оценить любое произведение достойно, однако при попадании в его поле зрения Москвы всегда объективный счётчик неизбежно даёт сбой, приближая оценку шкалы прекрасного куда-то к бесконечности. Либо же никакого сбоя и нет, и это Москва в пух и прах разъёбывает все существующие каноны. — Мне целой жизни не хватит, чтобы налюбоваться тобой. Шёпот обжигает. Говоря, Саша неосознанно придвинулся к лицу Москвы так, что у того от интимности момента внезапно перехватило дыхание. Миша зажмурился и шумно сглотнул, затем же вместе со светящимися от солнечного света (от него ли?) глазами явил Саше такую же ослепляющую своей искренностью улыбку. — Не забывай: мы фактически бессмертны, Саш, — говорит серьезно, хоть и с улыбкой на лице, транслируя прописную истину. Наглое солнце мажет по сонным лицам, облизывает, слушая внимательно, стараясь не упустить ни единого слова. — Это ничего не меняет, — зависнув на золотистых ресничках, авторитетно выдаёт Александр, перед этим протяжно вздохнув. Ещё бы очки поправил, но за неимением их, остаётся только выразительно посмотреть. Питер видимо всем своим видом решил сообщить неутешительное: «Ты абсолютно не понимаешь, Мишенька». В очередной раз не даёт Москве вставить слово из чисто врождённой вредности; решает, что заткнуть чужой рот своим — самый действенный способ. Стремительно приближаясь к манящим губам, Саша тонет в заинтересованном взгляде, даже не пытаясь выбраться из-под толщи льдинистой глубины глаз — глаз, на контрасте с которыми, даже извечные синяки становятся бледнее. Целовать Мишу приятно всегда. Петербургу так сильно нравится то, что строгий Михаил Юрьевич остаётся таковым для всех остальных, кроме него, являя в объятиях Александра какую-то невероятную сторону своей личности, настоящий эксклюзив. Язык проходится по мягкой губе — Москва тут же реагирует на сигнал, приоткрывая рот, впускает его внутрь. Параллели невольно всплывают в задымлённым не табаком — лаской — сознании. Раньше Москва не позволял вести, перехватывая инициативу даже в поцелуях. Сейчас Сашу ведёт от того, каким податливым тот мог становиться в его руках. Губы, скооперированные с языком, движутся слишком медленно, чтобы у этого был какой-то подтекст. Страсти нет места: лишь желание поделиться теплом. Хочется трогать-трогать-трогать, сжимать... Руки невесомо скользят по телам, каждым прикосновением, пытаясь выместить весь тот трепет. Саша же вкладывает в движения свои особые смыслы, компенсируя тактильный голод, выдержанный десятилетиями. Он жаден до касаний, и, как же невероятно хорошо, что получить их в полной мере слишком просто. Москва, мягко отстраняется, жадно втягивая, забытый на время, кислород. — Я тоже тобой налюбоваться не смогу, — щёлкает по носу со всей присущей своей личности игривостью, — Как и когда-либо разлюбить. Питер умильно смеётся, в глазах тая слишком уж большую дозу серьёзности. Не сопротивляется, вновь притянутый в объятия. А когда Москва начинает медленно зацеловывать его, начиная с макушки, и вовсе зажмуривается от удовольствия, позволяя целовать закрытые веки. — Мишенька... Как же тепло. Новый день вступает в свои полные права. Солнце светит ярко, озаряя лица только выбирающихся из своих домов москвичей. Скоро Москва снова, как и в каждый предыдущий день нового века, станет чем-то шумным, хаотичным, пёстрым. Пёстрые рекламные баннеры, шумные и быстрые люди, яркие мельчешащие машины. Вечная спешка. Никакой плавности и спокойствия, что так привычны в любимом Питере. Если бы Александра попросили отобразить этот город через призму абстракции, то он, абсолютно точно, написал бы картину, сплошь состоящую из тяжёлых резких линий и вырвиглазных тонов. В общем, если говорить прямо, то Москва — абсолютная противоположность тому, что близко эстетике Романова. Однако сейчас, противореча всем законам логики, Саша, слыша возмущённое Мишино фырканье, выступающее реакцией на громкие споры горожан прямо под их окном, лишь улыбается, чувствуя комфорт на каком-то эмоциональном уровне, испытывая состояние, близкое разве что к нирване. Всё-таки тяжело испытывать неприязнь к городу, когда твой возлюбленный буквально является его олицетворением. — Бедный мужик, — потянувшись через Сашино плечо, Миша резво закрывает оконную створку, активно комментируя перепалку внизу, — Мало того, что машину покоцали, так ещё и обматерили. Нет, ну, ты слышал это? Москва кидает беглый взгляд на Сашу, ища у того поддержки, и тут же удивлённо вскидывает брови, подмечая приподнятые уголки губ северной столицы. — А чего это мы улыбаемся? Не припоминаю, чтобы Вас веселили чужие страдания. — Меня ты веселишь, — отвечает, проглотив неуместную шутку, завязанную на возможностях памяти Москвы. Обезоруживает, запечатлевая поцелуй на носу (веснушки всё-таки очаровательны). — Может, ещё поваляемся? Саша зевает, словно по команде, под аккомпанемент тихих смешков над ухом. Ложатся в кровать аккуратно, стараясь не разбудить кошку, раскинувшуюся поперёк. Их новый день может начаться и позднее.