Легенды Ледяных Земель

      Наянсык, Сунсухан       После того как в шкатулках из черного дерева темными королями были преподнесены алмазные подвески для обручившихся светлых эльфов, Чонгук вместе со старшим королем Наянсыка и его юстициаром удалились, чтобы даже в такой день обсудить насущные проблемы. В целом все эти беседы только приближали их от перемирия к прочному миру, так что никто не возражал.       А вот Тэхену стало скучно, да и от слишком громкой музыки у омеги разболелась голова. Захотелось уединиться где-нибудь хотя бы ненадолго. В конце концов, Джиун, у которого наконец-то завязалась вполне оживленная светская беседа с Тиеном, в состоянии ненадолго остаться без присмотра.       Покинув торжественный зал, который за это время пропитался ароматом триацинтов, омега решил бесцельно побродить по витиеватым коридорам замка. Он внимательно оглядывался, изучал тонкие узоры, выбитые в белом, словно лед, камне, разглядывал висящие тут и там гобелены, останавливался у портретов и изящных картин.       Его внимание привлекла приоткрытая дверь с небрежно выдвинутой щеколдой. Как будто бы кто-то невнимательный не глядя попытался закрыть дверь изнутри, но у него ничего не вышло.        — Здесь кто-нибудь есть? — поинтересовался омега, осторожно заглядывая внутрь.       Небольшой темно-синий зал пустовал. Увы, в нем никого не оказалось — лишь портреты эльфов, которых он не знал, но которые отличались особенной королевской красой и статью.       «Галерея предков…» — догадался Тэхен, заметив надпись, выгравированную на серебряной табличке. Она почти стерлась от времени, но на ней все еще можно было разобрать имя предыдущего правителя Наянсыка.       Завороженный изящными лицами, глядевшими на него холодно и отстраненно, омега сделал по комнате круг и остановился у одного из портретов.       С холста на него смотрел жизнерадостный альфа, который, судя по добродушной улыбке и светлому открытому взору, был в сравнении со всеми, кто изображен рядом с ним, довольно молодым, еще не познавшим тяготы жизни и уж тем более правления. В его лице угадывались подростковые черты, раскосые глаза повторяли линии тех глаз, что были Тэхену знакомы. Улыбка деснами и легкий прищур наталкивали на мысли о том, кто именно был изображен на этом портрете.       — Вы знаете, что сюда никому не дозволено заходить, Тэхен? Надеюсь, вы не выламывали дверь, чтобы утолить свое любопытство? — раздался позади голос Чимина.       Он показался Тэхену столь громким, что омега невольно вздрогнул, резко обернувшись и устремив на Чимина янтарный взор своих глаз. Даже сейчас, когда тот стоял в паре метрах от него, Тэхен чувствовал исходящую от него прохладу — словно магия продолжала жить в каждой части тела короля Наянсыка, даже если он не использовал ее.       Стало интересно, исходил ли от него самого такой же ощутимый жар?       — Простите мое любопытство, но дверь была открыта. Обычно галереи предков не закрывают от чужих глаз, это ведь гордость для всей династии, — отметил Тэхен, улыбнувшись.       Чимин же в ответ лишь сухо усмехнулся.       — Не в нашем случае. Сюда могут заходить лишь члены королевской семьи.       Он не спешил прогонять Тэхена, а Тэхен не спешил уходить. Снова бросил взгляд на портрет, хотя и ощутил, как холод, исходящий от Чимина, стал ближе. Тот остановился совсем рядом, так же подняв взгляд к портрету, и крепче укутался в свои меха. Словно от одного лишь взгляда на эту картину он начинал мерзнуть.       — Это ваш супруг в молодости? — решился наконец спросить Тэхен.       Чимин впервые позволил себе улыбку в присутствии темного короля — усталую и очень печальную.       — Портреты правителей обновляются каждые двадцать лет. Увы, вы вряд ли найдете хоть одно изображение моего мужа в таком возрасте, разве что в каких-нибудь совсем уж укромных комнатах в башнях замка.        Чимин протянул ладонь, осторожно стерев невидимую пыль с багета. Видимо, кто-то из слуг убирался здесь и не закрыл за собой дверь.       — Он очень похож на Юнги, правда? — совсем негромкий голос Чимина впервые на памяти Тэхена был пронизан такой тоской. Глубокой, всеобъемлющей, бесконечно бередящей незаживающие раны прошлого, — Его звали Чольсу. Мой первенец.       Чимин убрал ладонь и снова укутался в меха покрепче.       — Иногда мне кажется, что я скучаю по нему столь сильно, что хочу встретиться с ним в пантеонах Богов как можно скорее. А потом вспоминаю про Тиена, Тоюна и своего мужа. Они не оценят, если я буду слишком сильно спешить.       — Мне жаль, — тихо проговорил Тэхен, но на удивление это сочувствие — столь искреннее, как ему казалось — встретило лишь сухую и жесткую усмешку.       — Вам не жаль, Тэхен. Не нужно этого. Вы не были с ним знакомы, вы не знаете, с чем пришлось столкнуться нашей семье во время и после такой утраты. Ваше «жаль» — лишь один из многих признаков хорошего воспитания и этикета, но не более того. Ваша жалость никак не преуменьшит нашей боли и ненависти, как бы сильно мы сейчас не хотели перемирия. Мы делаем это для народа, Тэхен. Не для себя. Так же как и вы. Будь воля моего мужа или вашего, война продолжилась бы до тех пор, пока кто-то из них не сложил бы голову в бою. Но к счастью, ввиду нашего положения и мы, и вы вынуждены думать в первую очередь о тех, кого мы ведем за собой, а уже после о себе.       Подобные речи не задевали Тэхена; он в целом понимал, что на то есть множество причин, однако король заблуждался, и он поспешил возразить:       — Вы ошибаетесь. Мой ребенок так и не родился. Увы, силами придворных интриганов я его потерял. Не уверен, что эта боль когда-нибудь утихнет по-настоящему, что однажды она перестанет терзать мое сердце. И пусть она не сопоставима с вашей — ведь вы успели не только подержать своего сына на руках, но и провели с ним бок о бок многие годы, — все-таки я понимаю, как тяжело потерять свое дитя. Поэтому мне жаль, Чимин, даже если мы не были знакомы.       Хмыкнув, Чимин не стал спорить. К тому же о том, о чем рассказал ему Тэхен, не принято было рассказывать первому встречному. Значит ли это, что они, как равные по положению, в какой-то степени могли довериться друг другу? Разумеется, продолжая сохранять определенную осторожность.       — Вы знаете, — прервал его размышления голос омеги с янтарным взором, — я крайне тщательно изучал историю наших государств, уделял особое внимание взаимоотношениям Наянсыка и Чонгонана. Читал про периоды временных оттепелей и серьезных обострений, но все-таки я не понимаю, что случилось, когда на престол взошел Чонгук?       Чимин тихо усмехнулся.       — Позвольте мне вам рассказать, Тэхен. Я поведаю вам историю о том, как я лишился сына, и о том, что произошло после этого.       Омега замолчал ненадолго, словно собираясь с мыслями, а затем сделал несколько шагов назад от портрета, чтобы взглянуть на него издалека.       — Раньше в замке Наянсыка для наследников престола не было столь строгого запрета на выход за пределы стен замка. Сегодняшние наследники не покидают этих стен без сопровождения своих родителей и без серьезной на то причины. Наш Чольсу… Чольсу был первым родившимся принцем за долгие годы, мог по своему желанию отправиться в столицу, чтобы прогуляться по торговым площадям, подать милостыню беднякам, да послушать, что же народ говорит о нем, о его отце. Он крайне любил эти «вылазки в свет», так он их называл. Жаловался, что стены замка давят на него, и мы не могли быть против. Чем ближе наследник к народу, тем благоприятнее будет его правление после.       Чимин мягко улыбнулся, предаваясь воспоминаниям о тех днях, но в какой-то момент его губы слабо дрогнули, их уголки опустились вниз.       — Спустя несколько лет таких путешествий за пределы королевского замка, Чольсу очень уж зачастил с визитами «на волю». Раньше он выезжал по разу в месяц, после — дважды, а под конец своей жизни, мне казалось, что за пределами замка он проводит больше времени, нежели в его стенах. Сколько бы мы ни говорили с ним, ни убеждали, что тому следовало бы больше сосредоточиться на занятиях и учебе, а не играть на улице с детьми бедняков, все было без толку. Чольсу совсем забросил учебу, а это, Юнги, разумеется, уже просто не мог оставить без внимания. Он попытался запереть его здесь, в нашем доме, запретить выходить наружу, но думаете, это смогло его остановить? Этот наивный мальчишка, рискуя своей жизнью, спускался по плющу на отвесных стенах прямиком из своих покоев, словно те странные создания из лесов Бьекана, которых Сокджин называет обезьянами.       Омега снова замолчал. Казалось, чем ближе он был к развязке истории, тем холоднее становилось вокруг. Тэхен желал бы коснуться его ледяной руки, но не позволил себе прервать омегу, который вцепился пальцами в свои одежды так крепко, что костяшки слегка побелели, выделяясь на и без того бледной коже.       — Через несколько месяцев мы узнали то, что я предпочел бы забыть как свой личный кошмар: наш Чольсу, наследник престола и любимец двора и народа, посмел нарушить главную заповедь, один из основных законов Наянсыка: закон, запрещающий кровосмешение. Он тайно обручился с темным эльфом, таким же юным, как и он, который сбежал из своего дома и забрался столь далеко, что его, наверное, даже не пытались искать.       Тэхен поджал губы и вновь взглянул на портрет молодого эльфа, столь сильно похожего на Юнги внешне и, кажется совсем не похожего внутренне. В голове не укладывалось, чтобы сын такого отца пошел на подобное.       — Разумеется, мы были в страшном гневе, но тогда наши сердца еще не успели зачерстветь от интриг, войн и недоверия к каждому, кто нас окружал. Мы хотели разрешить все тихо и мирно: разлучить пару, позабыть об этом глупом венчании, словно его никогда и не было, а омегу отослать обратно в Чонгонан, чтобы он более не смел склонять молодых альф к блуду и нарушению закона, за который полагается смертная казнь. Таким образом мы хотели спасти и репутацию своего единственного наследника, и жизнь такого же юного, но ужасно глупого мальчишки из вашего рода. Но увы, молодое горячее сердце Чольсу не было согласно с таким исходом. Он всегда имел тягу к геройствам, никому не нужным и абсолютно бессмысленным. Прямо как один из его дядей, старший брат Юнги, с которым мы когда-то были дружны.       Чимин присел на небольшую вытянутую банкетку посреди зала. Повествование приближалось к самой тяжелой части истории, что раз за разом, в каждом воспоминании пыталась раскрошить его сердце на миллиарды осколков. И каждый проклятый раз ей это удавалось.       — Он переоделся в простого придворного служку, подговорил кого-то из них отдать одеяния в обмен на мешочек золота, — усмехнулся Чимин, качнув головой, — спустился туда, куда простые слуги предпочитают не спускаться. Он пробрался в подвалы и темницы замка, нашел там того, по ком болело его сердце. Сегодня уже неизвестно, как ему удалось завладеть ключами конвоя, как удалось пройти мимо них, но сделав это, он высвободил юного эльфа и предпринял попытку побега. Увы, их пропажу довольно быстро обнаружили, бросились в погоню во главе с моим мужем, ведь он все еще надеялся на то, что ему удастся защитить и обелить честь собственного сына, что позор никогда не ляжет на нашу семью посмертным клеймом. Их гнали почти до самой границы, и у всех, кто сопровождал короля, был четкий и ясный приказ: не стрелять ни при каких обстоятельствах. Но увы, некоторые настолько желали выслужиться, чтобы снискать благосклонность, что готовы были даже ослушаться приказа. Двое стражников, решивших, что глупую погоню необходимо закончить, выпустили по стреле. Одна пробила омеге шею. Он так и погиб на скачущей лошади, несущей его в Чонгонан, которого он больше никогда не смог бы увидеть. А вторая, шальная, угодила в круп лошади Чольсу. Лошадь взревела от боли, встала на дыбы и сбросила с себя наездника, а после не удержалась и рухнула следом. Всем своим громадным весом.       Губы Чимин сжались плотнее. Он смотрел вперед себя, говоря это, совсем слабо качал головой и источал такую ненависть каждым своим словом, что они вылетали сквозь его зубы, разбивая собой тишину.       — Его смерть была мгновенной, глупой и бессмысленной. Мой сильный муж, подавивший не одно восстание, участвовавший в войнах, рыдал как дитя вместе со мной, потому что справиться с тем горем, что нас обуяло, было невозможно без этих слез. Нам нельзя было хоронить его в королевской усыпальнице из-за того, что он совершил. Мой сын покоится в лесу возле замка. Юнги сам похоронил его с помощью Хосока и не столь давно почившего Арана, нашего военного министра. Никто кроме меня не посещает его могилу, никто кроме меня и мужа не знает, где спит наш Чольсу. Но как вы понимаете, на этом ничего не закончилось, ведь вскоре после этого заболели родители вашего мужа. В Чонгонане началась эпидемия неизвестной хвори, а Чонгуку было столь удобно обвинить во всех своих бедах нас…       Чимин усмехнулся. Он все еще был уверен, что тот темный эльф был подослан если не самим Чонгуком, то его родителями, и сделали они это с целью совратить юного наследника престола, чтобы лишить Наянсык его силы и воли.       — А нам было удобно обвинить его. Ведь темный эльф, Тэхен, имел золотые глаза. Такие яркие, что его взор до сих пор снится мне в кошмарах.       Тэхен на мгновение замер, подняв взгляд на Чимина, и прикусил свои губы. Золотые глаза — не ореховые, не с песочным оттенком, не просто желтые. Золотые. Это могло значить только одно:       — Он был из очень знатного рода, — проговорил Тэхен.       Вокруг них снова повисла тишина.       Чимин мог сидеть вот так часами, смотреть на портрет сына, который он не позволил уничтожить, но он все же встал с места, чтобы посмотреть на изображение своего мужа, обрамленное в раму из белого золота, инкрустированного драгоценными камнями. Портрет нынешнего короля Наянсыка висел на противоположной стороне. На ней располагались портреты лишь истинных правителей, тех, кому удалось сесть на трон.       — Чимин, — позвал Тэхен, понимая, что омега собирается покинуть этот зал и завершить их маленькую беседу.       Зов заставил его остановиться и обернуться.       — Я глубоко убежден в том, что прошлое делает нас всех теми, кто мы есть сегодня, оттого его нельзя забывать. Следует помнить прошлое, чтобы не повторить ошибок, совершенных тогда. Нужно подглядывать за ним осторожно. Подглядывать, но не оглядываться. Те ошибки привели нас всех в сегодняшний день.       Да, это верно. Но отпустить прошлое, тем более столь болезненное, было крайне тяжело.       — Думаю, мы дошли до точки, в которой все устали от ненависти друг к другу. Я тоже устал от нее, но несмотря на это нам всем потребуется время, чтобы выстроить действительно доверительные и открытые отношения. И нам, и вам придется очень сильно постараться, Тэхен. А пока что держите младшего брата вашего короля подальше от моего сына.       Предупреждение, колкое, как острая снежинка, врезавшаяся в щеку в метель, было предельно ясным: Чимин не потерпит повторения истории.       

***

      Бьекан, Гонсонхан       Каждый шаг, сопровождающийся бряцаньем украшений на теле короля, заставлял министров склоняться все ниже и ниже. Казалось, еще немного, и каждый из них приложится лбом к собственным коленям.       Сокджин раздраженно выдохнул, вновь развернувшись посреди зала заседаний, чтобы пройти к своему трону. Попутно он подхватил золотой кубок с белым вином и сделал из него крупный глоток.       — С какого, да простят меня Боги, беса я должен был распинаться пред ними, чтобы доказать свою невиновность?! Вполне очевидная наглость со стороны смертных блох, зарывшихся в каменных землях своего треклятого Бимиля!       Он с грохотом отставил кубок обратно на стол из яркого малахита, откинул полы своих летящих одеяний и сел на трон, подобрав под себя одну ногу и махнув рукой советнику.       — Гвасон, — строго позвал он.       Верховный министр, так и не разогнув спины, поспешил отойти от своего места и подойти ближе к королю, подав ему золотистый свиток.       Он жаждал лично прочесть то, что озвучил советник.

      «Его Величеству, Королю Бьекана, владыке и хранителю священных лесов, Реки Жизни и крови древних Ким Сокджину.

      С почтением и преданностью докладываю: в ходе тайного наблюдения за действиями короля Чонгонана, правителя темных эльфов, установлено следующее: Его Величество король Чон Чонгук заключил перемирие с представителями светлых эльфов, нарушив прежние договоренности и баланс сил; принял приглашение на свадебную церемонию министров Светлого Совета, тем самым подтвердив внезапное сближение Наянсыка и Чонгонана после столь же внезапного перемирия; в частной беседе со своим супругом, Его Высочеством Ким Тэхеном, выразил подозрение, что именно Вы, Ваше Величество, могли способствовать разжиганию конфликта между темными и светлыми эльфами во имя процветания собственного народа, а также счел более небезопасным оставлять в замке Бьекана своего родного брата, Его Высочество Чон Джиуна. Ожидаю дальнейших распоряжений.       

      С неизменной верностью и непоколебимым преклонением пред хранителем наших жизней, разведчик Чхо Хосон»

      — Должно быть, духи смеются над нами… где видано, чтобы дети заключали союзы супротив своего прародителя?! — недовольно зашипел мужчина и прищурился, размышляя.       Лесные эльфы, коих в каждом королевстве, кроме Бимиля, было предостаточно, отосланы не были до сих пор. А значит, и светлые, и темные, хоть и не скрывали своего объединения, а все-таки действовали осторожно, не торопились. Это хорошо, ведь все птички, собирающие для своего лесного владыки сведения, продолжат прочно сидеть на ветках и приглядывать за правителями, а с другой стороны слишком много зеленовласых эльфов оказалось в заложниках.       Несчастный Джанди поспешил спрятать свои пальцы в длинных рукавах одеяний, слишком уж явно они дрожали.       — Пенхва, — позвал Сокджин.       Альфа немедля поднялся и, подойдя к трону, опустился перед ним на колени. Даже главный советник не разгибал спины рядом с Владыкой Леса сейчас, так с чего бы простому военному министру над ним возвышаться?       — Приказывайте, мой Владыка, — он был предан, а его мастерство не знало границ.       Самый сильный воин во всем Бьекане преклонил колено перед эльфом, которому по силе и мощи не было равных.       — Наши разведчики должны быть в Бимиле. Наверняка это мелкие человеческие крысы всему виной. Не вышло рассорить светлых и темных, решили испортить отношения обеих стран с моей. Я не допущу этого. Оправдываться и защищаться перед Чонами и Минами я не собираюсь, но пещерные крысы… даже Река Жизни не пожелала подняться в их земли, чтобы их защищать, а значит, и я не собираюсь. Ты должен узнать, что они замышляют, и помешать им. Если потребуется, я пойду на них войной. Войска должны находиться в постоянной готовности.       Наблюдая за тем, как Пенхва встает и отдаляется, Сокджин думал, что же еще ему предпринять.       — Мы не перестанем с ними торговать. До сих пор наша казна успешно пополнялась золотом темных и светлых эльфов, и мы должны сделать все, чтобы сохранить крепкие торговые отношения и впредь. Но необходимо позаботиться о том, чтобы все лесные эльфы, проживающие на территориях теперь уже, кажется, не слишком-то союзных государств, были в безопасности, чтобы их жизни ничего не угрожало. Об этом следует позаботиться Пенхва и Гвасону. Заседание окончено. Пусть войдет Садахам.       Главный евнух гарема не принимал участия в заседаниях, а потому ждал за пределами зала. Ему необходимо было сообщить Сокджину о крайне щепетильной проблеме, связанной с одним из его сыновей.       Как только все министры наконец покинули зал совета, внутрь вошел Садахам. Альфа тоже не разгибал спины до тех пор, пока правитель не подал ему короткого жеста рукой. И даже тогда он не смел поднять глаз и взглянуть прямо на владыку.       — Ваше Величество, смею доложить, что восьмой из ваших сыновей, Руен, посмел попытаться призвать к себе на ночь одного из ваших фаворитов. К счастью, я вовремя пресек данное действо. Все евнухи, которые были причастны и подкуплены им, наказаны ударами плетью. Я также распорядился о том, чтобы отныне Руен не имел никакого доступа к коридорам близ вашего гарема, и при любой попытке проникнуть в них он будет немедленно отправлен прочь.       Сокджин вскинул брови, окинув Садахама взглядом, и опустил одну из ног на зеленый гранит, отчего вновь послышался перезвон драгоценностей, украшающих тело лесного эльфа.       — Удары плетью? Казните каждого из них, Садахам. Кто по-твоему я в их глазах? Пускай палач при всем дворе снимет кожу с их ног, что пошли против меня, и выколет глаза, что взглянули в сторону денег моего мятежного сына. Передай страже у гарема, чтобы берегли мои цветы трепетнее, чем они берегут собственные головы. А Руену напомни, что правила и законы для всех одинаковы, и если он еще хоть раз попытается позариться на мой гарем, я казню его.       Сокджин откинулся на низкую спинку трона позади себя и протянул к своему советнику руку. Фаворит Владыки Леса, вошедший сюда аккурат после того, как министры покинули зал, тихо и бесшумно поспешил вложить в ладонь правителя забитую табаком трубку и поджечь его, чтобы король смог втянуть в легкие порцию дыма.       — Как прикажете, Ваше Величество, — совсем тихо отозвался Садахам.       Он не сказал ни слова против решения Его Величества, знал, что наследники для его долгой жизни не значили ровным счетом ничего. Их у Сокджина было более, чем предостаточно. Но дело даже не в этом.       Выживет лишь один, самый сильный. В свое время таким оказался Сокджин, но его век однажды закончится, и тогда на трон должен будет взойти тот, кто окажется сильнее братьев, мудрее, проворнее, изворотливее, хитрее. Иному не стать правителем. Сначала из дворца вынесут деревянные ящики с телами, а после все королевство устроит пир на костях. Таковы традиции и нарушать их никак нельзя.       Садахам вышел из зала совета стремительно. Его шаг был тяжелым, в какой-то мере передавал все то раздражение, что копилось внутри. Ему самому несказанно повезло, что он узнал о произошедшем вовремя, иначе на месте евнухов мог оказаться и он сам. Пред альфой распахнули двери слуги у гарема, и он, войдя внутрь, почувствовал, как в нос ударил запах цветов, благовоний и специй. Громкая музыка смешивалась со смехом наложников, гомоном их разговоров и песнями, что ласкали слух.       Он прошел через весь гарем, ловя на себе веселые взгляды молодых омег, что сидели за низкими столиками на цветастых подушках или же на своих низких матрасах для сна. Однако их взгляды совсем не трогали его сердца, иначе бы он не был тем, кем являлся.       — Джухан, — позвал он стоящего у входа в бани евнуха, который немедленно поклонился старшему по положению, — передай страже, что восьмой наследник Руен более не допускается в близлежащие помещения и коридоры. Если он попытается пробраться сюда и станет давить своим положением, Его Величество дозволил немедленно бросить его в темницы и доложить на него. Он будет казнен, если ослушается.       Названный Джуханом поклонился еще ниже, скрывая совсем слабую дрожь в руках и капли пота на своем лице, а как только Садахам отошел в сторону, чтобы пройти дальше и заняться своей работой, быть может, другими приказами короля, выпрямился в спине и направился в противоположную сторону.       Джухан передал приказ быстро и четко, как и следовало эльфу его положения, а затем быстрым шагом прошел к коридору с комнатами для евнухов. В свою он вошел стремительно, влетел как вихрь, и стоило лишь двери закрыться, он громко закашлялся, упал на колени, а тело покрыла еще большая дрожь. Он застонал от боли, чувствуя, что желудок сводит спазмом от рвоты, что кости трещат, перестраиваясь, ломаясь, и подполз ближе к постели, ухватившись за ее край.       Прошло несколько минут, прежде чем тяжело дышащий человек поднял взгляд к своему бледному как мел отражению и крепче сжал зубы. Хаын никогда не думал, что сохранять облик лесного эльфа будет не просто трудно — практически невозможно.       Он пробыл здесь, в стенах замка, в облике евнуха всего несколько дней, до этого наблюдая за каждым из слуг, летая синей птицей по балконам убежища короля. Он выбрал евнуха неспроста — бедное происхождение означало наиболее легкое перевоплощение, а положение при дворе — наиболее близкую связь с теми, кто хранил в своих венах драгоценную кровь. Но раз поддерживать даже такой облик было столь трудно, возможно ли вообще перевоплотиться, скажем, в наследника?       Попробовать бы, да только сил не было.       Альфа скривился, подавив в себе еще один рвотный позыв и, грузно выдохнув, утер побелевшие губы рукой. Кое-как ему удалось встать на дрожащих ногах. Его взгляд метнулся к сундуку, укрытому тканью, который от жары уже начинал вонять — именно там покоилось тело того, чью личину смог примерить на себя Хаын.       Еще немного, и его раскроют, а он все еще не сделал то, для чего явился сюда.       Он собирался отправить своему королю последний подарок, прощальный, самый драгоценный из всех, подаренных ранее. Хаын собирался выкрасть наложника из гарема. Выкрасть и постараться сбежать вместе с ним. И у него даже был один омега на примете. Самый свободолюбивый, непокорный. Этой ночью он пытался сбежать, но сегодня мужчина его еще не видел.       Судя по его речам, кровь мальчишки благородна. Видимо, у этих зеленовласых извергов считается вполне приемлемым отдать уроженца знатного рода королю, чтобы тот развлекал да ублажал владыку.       Сколько Хаын об этом ни думал, он все больше и больше убеждался в том, что варвары вовсе не люди, как принято считать у «благородных и просвещенных эльфов». Ведь у людей, если омега и продает себя альфе, то добровольно и за приличную сумму — такую, чтобы мог себе и перину мягкую позволить, и сытные яства, и драгоценности, и красивую дорогую одежду. А здесь? Бесплатно, но с возможностью получить дар от короля.       Хотя учитывая количество наложников… король и до половины никогда не дотронется.       Его сыновья, его народ, все они были пропитаны жестокостью с ног до головы. Омеги рвали друг друга в клочья за место под солнцем, короли устраивали кровавые обряды, а альфы насильно брали тех, кого желали.       Так ли плохи были люди в своем желании просто жить? Жить, не прячась под землей от холода и голода, жить и не думать о том, что каждый явившийся на свет ребенок может даже не дожить до того момента, как скажет свое первое слово.       Если именно лесные эльфы были прародителями всего и вся, то гонор и ненависть эльфов ко всему живому не была столь уж беспочвенна — это было у них в крови.

***

      Чонгонан, Сольджикан              Прошла неделя с тех пор, как темные короли вернулись в свою обитель.       Зима все еще не отпускала их земли, но и такой суровой, как раньше, уже не была. Вскоре наступит весна. Тэхен, каждый раз проходя мимо окон, тихонько молился о том, чтобы почки поскорее набухли и трава пробилась на поверхность черной земли. И чтобы сад расцвел всевозможными красками и формами.       До чего же он истосковался по весне, по теплому дыханию свежего ветра...       На Севере, в краях, где он вырос, весна начнется совсем уж нескоро, но жизнь в теплых и удобных покоях замка разбаловала его, разнежила. Уже трудно было узнать в омеге того самого северянина.       «А я тебе говорю, за то, что они подали тебе остывший чай, их не то, что выпороть, их сжечь мало!» — продолжал настаивать на своем Саккат, заставляя Тэхена неприлично закатить глаза и шепотом помолиться Богам.       Порой ему лучше не отвечать — иногда это срабатывало, и тогда Саккат замолкал. Может быть, он обижался, но Тэхену на чувства этой капризной души было плевать. В его жизнь именно этот предок не привнес ничего полезного и доброго. Наоборот. Спутал омегу так, что невинные эльфы погибли от его руки.       У юного короля проснулась совесть. Хотя Чонгук и сказал, что ему не следует винить себя, просто Сынгю и несчастные слуги оказались не в том месте, не в то время. И все-таки в душе Тэхена прибавилось груза.       Младшему королю стоило лишь оказаться в поле зрения стражи, охраняющей покой своего правителя, как они синхронно склонили перед ним головы.       — Его Величество ожидает вас, — изрек один из мужчин и отворил дверь перед Тэхеном.       Поблагодарив альфу мягкой улыбкой, Тэхен вошел в кабинет супруга. Здесь ничего не менялось: в камине привычно трещал жаркий огонь, в чашке уже не дымился так и не тронутый Чонгуком чай, а сам король с интересом и глубокой задумчивостью изучал очередную бумагу, даже не заметив, что покой и уединение его прервали.       Тэхену подумалось, что где бы они не оказались, если Чонгук будет рядом с ним, омега сможет назвать своим домом любое место, даже самое неказистое.       — Много работы, Ваше Величество? — улыбнулся Тэхен, — Кажется, проведенная мной аудиенция нисколько не прибавила тебе свободного времени, а наоборот, забрала его. Во сколько ты лег спать прошлой ночью?       Бархатный и уютный голос омеги заставил губы Чонгука потянуться в улыбке. Не передать словами, как сильно он любил именно этот миг, когда Тэхен, понаблюдав за ним, впервые нарушал тишину, и Чонгук понимал, что он не один.       — Как раз-таки потому, что ты столь замечательно справился, у меня и прибавилось работы, Мое Высочество. Иди сюда, — отложив документ на стол, Чонгук похлопал по широкому подлокотнику своего кресла — месту, где сидеть было неприлично, но им обоим слишком нравилось, когда Тэхен занимал его и опирался локтем о крепкое плечо своего мужа.       Так он сделал и в этот раз. Взгляд скользнул по документу, лежавшему на столе, и омега неловко улыбнулся.       Он помнил, как лично расписался под ним и как их новый юстициар, не сомневаясь ни мгновения, оставил оттиск сургучной печати. В тот самый момент Тэхен наконец почувствовал себя нужным и важным, он смог принять самостоятельное решение насчет дела эльфа из народа самостоятельно. Он не был уверен, что поступил верно, сомневался и боялся, но и юстициар, и слова Чонгука сейчас его успокоили.       — Этот эльф сказал, что купцы занимают своими повозками часть их полей, когда добираются к перепутью и разбивают лагеря. Я решил, что это несправедливо по отношению к простым крестьянам. Они годами обрабатывают землю и растят пищу, а повозки портят землю и уничтожают ростки. Поэтому я решил, что будет правильно обязать купцов оставлять повозки за чертой деревень под охраной стражи. Они будут платить за охрану один золотой в день в государственную казну, а после возвращаться и забирать свои повозки, чтобы продолжить путь. Часть этого дохода будет выделяться, чтобы оплачивать охранникам жалование, а другая часть пойдет на развитие самих деревень. Так купцы будут уверены в сохранности своих вещей и смогут не спать прямо на них, а уходить в трактиры и опочивальни.       Альфа кивнул, придержав талию Тэхена ладонью, и поднял на него взгляд.       — Я ведь сказал, что это неплохо. Осталось лишь выделить желающих поработать в столь отдаленных глубинках Чонгонана, — усмехнулся альфа и качнул головой.       Да и купцы вряд ли будут сильно рады подобной новости. Однако один золотой — это даже не сотая часть того, что они смогут заработать здесь, в столице. Обычно подобными мелкими вопросами занимался кто-то из министров, а Чонгук лишь читал и подписывал бумаги; теперь же Тэхен сам изъявил желание помогать ему в таких делах. Да и ему давно пора было начать принимать аудиенции.       «Такую дурость только ты и мог придумать. А что же до купцов? Какая им выгода? Думаешь, они станут разбазаривать свои монеты на подобную ерунду? Будут оставлять товар все там же, а ты и не узнаешь», — вспомнились слова Сакката во время аудиенции.       Тэхен вдруг негромко усмехнулся под вопросительный взгляд Чонгука.       — Так… вспомнилось, что Саккат говорил по этому поводу. Он слишком мелочен для великого предка, наводившего ужас на все живое, — пояснил он, и альфа негромко хмыкнул.       Да, теперь Тэхен мог откровенно поведать, если Саккат начинал говорить в его голове. И Чонгук, признаться, начал немного привыкать. С тех пор как они вернулись, новости о том, что там говорил некогда великий и ужасный Саккат обсуждались ими буднично, буквально за обеденным чаем.       — Как твои тренировки с Донгилем? Ты ведь только что оттуда, верно? — эта тема волновала Чонгука, беспокоила, особенно после того, что произошло совсем недавно.       Он видел, что совесть у Тэхена все же проснулась. После того, как боль от потери ребенка немного притупилась, омега стал исправно посещать молельню, чтобы там попросить у Богов всепрощенья, помолиться об их милости, ведь он не должен был забирать столько невинных душ.       Чонгук ни в коем случае не хотел, чтобы его муж вновь прошел через это.       — Верно-верно. Все замечательно. Я позволил ему использовать более… суровые методы. Он намеренно выводит меня из себя, чтобы я учился контролировать пламя даже во время сильного эмоционального напряжения, — поведал Тэхен. Но ему не хотелось излишне углубляться в это, так что он поспешил перевести тему их беседы, — Зато Саккат почти никогда не замолкает. Пока мы были в Наянсыке, я наслаждался тишиной, а теперь его голос снова и снова вещает о чем-то, путает меня.       — Все, как я и думал. Он — всего лишь маленький и никчемный осколок души. Видимо, это все, что сумело в тебя пробраться. Часть крупнее и большей силы я бы заметил и никогда не допустил бы. В любом случае, чем дальше ты от леса, тем слабее его власть над тобой, ведь вся его мощь покоится там, в моем тумане.       Нежно погладив супруга по спине, Чонгук продолжил:       — Я искал информацию о том, как можно извлечь осколок души, но даже в королевской библиотеке ничего нет. Возможно, Сокджин мог бы с этим помочь, но сейчас я совсем не доверяю лесному народу. Может, однажды мы восстановим добрые отношения, но сейчас я не стану рисковать — тем более тобой.       Юный король ободряюще улыбнулся Чонгуку, замечая, что тот поник, расстроился, что ничем не смог помочь своему мужу.       — Зато ты можешь потренировать меня. Ведь внутри тебя самого немало осколков разных душ, но они не разговаривают с тобой, не пытаются тебя запутать или запугать. Может, и пытаются, но ты им этого не позволяешь. Я тоже хочу так уметь.       Чонгук внимательно взглянул на Тэхена, прищурился, словно раздумывал о его словах, а затем помог Тэхену подняться на ноги и поднялся сам, крепче сжав ладонь мужа.       — У меня у самого не выходило в первое время. После гибели отца не было никого, кто мог бы меня научить этому быстро, и по ночам меня терзали мысли тех, кого поглотил туман. В какой-то момент я думал, что сойду с ума, но к счастью, этого не случилось. Умение заставлять души молчать и говорить лишь тогда, когда это было необходимо в первую очередь мне, пришло со временем, — рассказывая это, Чонгук неспешно вывел Тэхена в середину кабинета, прямиком на мягкий расписной ковер, и под нежную улыбку своего мужа поцеловал его ладонь.       — Быть может, с маленьким осколком у меня получится так же?       — Получится, — кивнул Чонгук и, отпустив руку Тэхена, встал напротив него, — закрой глаза.       Тэхен повиновался словам супруга, смежил веки, чувствуя, как тепло ладони альфы мягко коснулось его плеча, как Чонгук обошел его со спины, обнял талию. Он не видел, как сверкнули золотом глаза альфы, но почувствовал, что под ногами расплылся холод — его супруг выпустил из чертогов своего разума туман.       Все произошло так резко, что Тэхен даже не успел понять. Голос Сакката в его голове раздался столь громко, смешиваясь с голосами и воплями множества других душ, что он распахнул глаза и едва не осел на пол, попытавшись закрыть ладонями уши.       Вся нежная атмосфера, что мгновение назад царила вокруг них, испарилась, рассыпалась, словно карточный домик.       — Чонгук, — паника в его зове была столь большой, что он даже не сразу понял, что крепкие руки по-прежнему касаются его тела.       — Я здесь, — голос альфы прозвучал отдаленно и тихо, словно он стоял не за спиной Тэхена вовсе, — слушай меня. Только меня, ладно? Я буду говорить, а ты вникай. Сконцентрируйся только на моем голосе, ты ведь понимаешь, что я говорю?       Душ было слишком много. Тэхен покачал головой — не выходило уловить нужную нить, но родной голос все же пробивался сквозь чужие крики.       Тэхен не слышал каждого в отдельности, лишь обрывки фраз:       «Так больно… "       «Мне так одиноко!»       «Холодно, отец… Здесь очень холодно.»       «Будьте вы прокляты! Будьте прокляты!»       Тэхен сжал зубы, зажмурился, вновь попытался прикрыть уши ладонями, уже не слыша то, что говорил ему Чонгук, но в голове, среди всех голосов вдруг раздалось особенно громкое, сказанное с пренебрежением:       «Ха! Да он тебя переоценил. Они сплавят твой разум прежде, чем ты успеешь позвать его по имени вновь.»       Тэхен зацепился за голос Сакката, словно за спасительную соломинку. Внезапно стало тихо, лишь его далекий предок продолжал вслух рассуждать так, как это было всегда:       «Тут душ-то по пальцам двух рук пересчитать… раз, два… Семь? Ага, точно не больше. Забавно как Марлон Завоеватель зовет своего отца, которого он же и пришиб. По великой случайности, конечно. Булавой по голове раз пятнадцать. Умора!»       Тэхен проморгался, его дыхание стало спокойнее, и он наконец понял, что Чонгук склонился к нему и внимательно заглядывал в его лицо.       Заметив, что глаза мужа обрели осознанность, Чонгук позвал вновь:       — Тэхен?       — Кто такой… Марлон Завоеватель? — тихо и хрипло спросил омега, а Чонгук, несколько секунд вникая в вопрос, негромко усмехнулся.       — Кого ты слышишь сейчас? Его?       — Только Сакката, — покачал головой Тэхен, на мгновение прикрыв глаза, вновь вслушиваясь в тяжелый вздох в своей голове.       «Значит, еще поживем… Я уж думал, твой муженек решил превратить твое сознание в кисель».       — Он сказал, что ты хочешь превратить мое сознание в кисель, — добавил Тэхен и Чонгук вновь усмехнулся, прищурившись.       — Если бы желал, я бы выпустил пару десятков душ. Они, все семь, все еще здесь. Но ты слышишь лишь одного. Ты знаешь, как сделал это?       Тэхен качнул головой.       Хохотнув — ведь весь вид Тэхена весьма красноречиво говорил о растерянности омеги, Чонгук нежно коснулся губами его лба и вновь заглянул в глаза.       — Ты правильно сконцентрировался, а еще дал волю его духу. Тебе нужно научиться делать то же самое, но со своим разумом. Вспомни тренировки с Донгилем, те самые, где он делает все, чтобы задеть тебя, а ты контролируешь свое пламя. Вспомни свою концентрацию во время этих занятий. Когда они будут сбивать тебя с толку, загляни внутрь себя.       Омега вновь закрыл глаза, показывая, что он готов попытаться снова.       «Проклинаю весь род королевский, чтоб он сгинул!»       «Однажды я смогу освободиться! Однажды мир вспомнит мое имя!»       «Здесь так холодно…»       Все тише и тише. Слова становилось все труднее разобрать, а голос Сакката… он и вовсе не потревожил Тэхена. Как и советовал Чонгук, омега обратился к себе в поисках опоры, силы и спокойствия. Он прогнал из своей головы все, во всяком случае ему так показалось.       «Здесь так холодно и одиноко! — перекривлял Саккат умолкнувшие души, — Тоже мне, жуткие чудовища из тумана. Тьфу!»       — Он снова разговаривает, — вдохнув, Тэхен открыл глаза, — Мне казалось, что я понял, но…       — Не все сразу, Мое Высочество. Ты к себе слишком требователен. Поверь, ты очень хорошо справился для первого раза. Дальше будет получаться только лучше. Просто приходи ко мне в свободное время, я помогу тебе в этих тренировках. А сейчас тебе нужно отдохнуть.       Коротко кивнув, Тэхен прижался длинным острым ухом к груди мужа и закрыл глаза, сосредотачиваясь на биении его сердца. Короткий миг уединения, которое стало слишком редким.       После погибели их нерожденного дитя они, кажется, совсем позабыли о нежности друг к другу. Все эти государственные дела, путешествия, аудиенции, приемы, все это отнимало слишком много сил и времени, да и брат Тэхена, Хансу, который уже заступил на свою новую должность, каждый раз, как оказывался неподалеку, своим ворчанием и нотациями только прибавлял работы обоим правителям, в особенности своему младшему брату, ведь «для чего-то он здесь был нужен».       — А что, если мы с тобой прямо сейчас сбежим отсюда, скажем, в наши покои? — не размыкая объятий поинтересовался Тэхен.       — У меня есть идея получше.       С этими словами Чонгук, крепче прижав к себе супруга за талию, поднял того над полом и направился к своему маленькому тайному кабинету, небольшому убежищу, в котором никто не посмел бы им помешать, даже если день сейчас в самом разгаре.       Лишь оказавшись наедине они припали к губам друг друга, к телам друг друга. Они не жалели дорогих одеяний, стягивая их с тел, касались так, словно изголодались настолько, что больше не было сил проявлять терпения. Но по сути ведь так оно и было. Тэхен скучал. Чонгук скучал еще сильнее.       Чувства накрывали их с головой, стоило лишь оказаться в объятиях родных рук, под долгими и крепкими поцелуями, что хаотично ложились на кожу.       Омега громко выдохнул, издал стон, коснувшись своих губ тонкими пальцами, когда Чонгук нежно уложил его спиной на расстеленные у камина шкуры. Нежные поцелуи, что с каждой секундой спускались все ниже, задержались на плоском животе, над пупком, и вновь спустились ниже. Тэхену пришлось сжать плечи мужа ладонями, потому что даже сейчас, лежа на полу, он почувствовал легкое головокружение от переизбытка чувств, казалось, еще немного, и он точно упадет.       Сильные руки Чонгука, блуждающие по его телу, по длинным и стройным ногам, которые он позволил уложить на свои плечи, не дали бы Тэхену упасть. Ни сейчас, ни когда-либо еще.       Чонгук зачаровал столицу во имя своего мужа, если понадобится — он зачарует весь мир. Каждого заставит склониться к ногам, которые он сейчас целовал.       Тэхен прикусил губы, вновь не сдержав стон, когда альфа коснулся языком его члена, и не осмелился опустить взгляд. Если посмотрит — точно сойдет с ума. В голове сейчас было тихо, ни единого голоса или мысли не тревожили его удовольствия.       Он подался навстречу горячему рту, запутался пальцами в длинных черных волосах, сжав их на затылке и улыбнулся, отпуская себя.       Много всего произошло, но нельзя страдать вечно. Нужно перевернуть страницу печальной главы, вспомнить о том, что есть в мире тот, чья душа любит его безусловно и безоговорочно, вверить себя в его руки, сдаться на его милость. Ведь в них обоих достаточно любви, чтобы защитить друг друга от всех бед, от любого зла. Уберечь, не позволить разбиться.       Истосковавшиеся, их губы не терпели продолжения разлуки, они вновь встретились, нарушая головокружительную ласку. Но Тэхен не жалел о том, что не позволил мужу продолжать задуманное, — о нет, он был крайне доволен собой, когда целовал его так, что не позволял вдохнуть, словно сам желал стать его дыханием.       — Не хочу больше ждать, Чонгук… — шепнул он в любимые губы, но шепот оборвался нежным стоном.       У Чонгука тоже не было сил, чтобы ждать еще дольше, особенно теперь, когда они сорвались, сбили дыхание друг друга. Мужчина, не став снимать одежд с Тэхена до конца, коснулся его нутра, проник в него пальцами, нашел место, позволявшее омеге забывать обо всем на свете.       Даже после пережитого, Тэхен все еще мог наслаждаться, а по мнению Чонгука, теперь он заслуживал этих удовольствий еще больше.       Ласковый аромат магнолии и терпкий любисток кружили в жарком помещении, растворяясь друг в друге. Две родные души наконец-то вспомнили, что они безумно влюблены друг в друга.       Тэхен больше не отпускал Чонгука от себя ни на миг, целовал, и опустив руку вниз, касался в ответ, срывая с губ мужа такие же нетерпеливые вздохи. Огонь в глазах омеги становился с каждой секундой все сильнее и несдержаннее, и Чонгук в тысячный раз клялся, что не видел еще в жизни глаз прекраснее этих.       Ласки были приятными, но даже они не могли удовлетворить их полностью. Тэхен отпустил Чонгука первым, убрал ладонь с его члена и, разорвав поцелуй, под усмешку мужа перевернулся вместе с ним, опускаясь на его бедра, оглаживая пальцами крепкий рельеф его груди и пресса, прикусывая губы.       Чонгук позволял ему вольности, лишь сжал бедра омеги в ответ, пока он, склонившись, начал двигаться, дразнить, целуя его шею. Альфа пальцами чувствовал влагу на ягодицах Тэхена, и от осознания того, насколько сильно он хочет его, желание Чонгука вспыхивало все ярче и ярче, хотя казалось, что больше уже некуда.       Тэхен опустился на его член лишь тогда, когда смог сорвать с губ мужа тихий стон своей игривой лаской. Он и сам застонал, жмурясь, упираясь ладонями в его грудь, чтобы двигаться было удобнее.       Он любил делать это медленно, размеренно, любил чувствовать его в себе и любил, когда Чонгук задыхался в нетерпении, но все равно позволял распробовать каждое движение.       Пока их движения не стали слишком быстрыми и рваными, Тэхен потянул с себя нижнюю рубашку, потому что ему самому нравилось то, с каким вожделением Чонгук смотрел на него, как касался его кожи, как ласкал каждый дюйм кончиками пальцев, заставляя мурашки бежать по спине.       Быть может, им обоим стоило дождаться ночи и не давать друг другу спать до первых лучей солнца, ласкать друг друга в их ложе и никуда не торопиться, но сама мысль о том, что чувства столь сильны, что заставили их сорваться в одно мгновение и не дали даже отголоскам разума пробиться сквозь желание, приводила их обоих в какой-то неописуемый восторг.       Особенно Чонгука, который водил пальцами по плоскому животу омеги, неотрывно наблюдая за тем, как Тэхен откинулся назад в желании доставить им обоим еще больше наслаждения.       Тэхен был до невозможного красивым, даже если его аккуратная прическа немного растрепалась и несколько украшений из нее были брошены куда-то на пол. Особенно с этим нежным румянцем на щеках, жалобно надломленными бровями и чувственно приоткрытыми губами, которые Чонгук поспешил поцеловать, притянув омегу к себе.       Нетерпеливый, он перевернулся с ним и, прижав изящное колено к груди омеги, толкнулся в него резче и глубже, заставляя его подавиться стоном.       Пусть им обоим нравилось, когда балом правил Тэхен, но Чонгуку хотелось больше, быстрее, хотелось напомнить Тэхену, каких наслаждений он лишался все это время. Хотелось показать, как крепко и сильно Чонгук любит его, что в его руках всегда будет именно так: приятно, жарко и безопасно.       Тэхен больше не стыдился своих громких стонов, они слетали с его губ прямо у уха мужчины, опаляя его своим жарким дыханием. Омега, прикусывая острый кончик, с удовольствием ощущал, как кожа Чонгука покрывается мурашками под его пальцами от этого.       Он подавался бедрами ему навстречу, старался не лишить такого же наслаждения своего мужа. Было хорошо, настолько, что сдерживать себя больше не было никаких сил. Омега излился на пресс мужчины, на свой живот, содрогаясь в пике своего наслаждения и чувствуя, как Чонгук заполняет его собой. Тэхен прижал его бедра к себе крепче, обняв их ногами, обняв самого Чонгука так, чтобы чувствовать собственной грудью, как крепко и быстро бьется его сердце.       Они замерли в этом положении надолго, целуя друг друга, шепча о любви, такой крепкой и яркой, какой не видывал Чонгонан.       Лишь спустя долгие мгновения Тэхен смог отпустить от себя мужа, чтобы лечь на его плечо и скользнуть по груди пальцами, рисуя невиданные узоры на взмокшей коже, слушая, как мужчина восстанавливал сбившееся дыхание. Друг от друга было так жарко, что им даже не нужно было накидывать на себя одежду.       — Я говорил с Чимином о прошлом королевств темных и светлых эльфов. Помнишь, я говорил, что набрел на галерею предков в замке Наянсыка? — негромко поинтересовался Тэхен, наконец нарушив тишину.       Чонгук в ответ промычал:       — Мгм, помню. Что-то такое было. Он говорил о своем первенце, — силясь вспомнить подробности произнес мужчина.       Он не придал этому особого значения, ведь не слышал того же, что слышал Тэхен.       — Темный эльф, омега, который пытался сбежать вместе с его сыном… Знаешь, я думаю он был из очень знатного рода. Чимин его так описал… мурашки по коже. Знаешь, что его отличало? — и снова тихое, вопросительное мычание в ответ. — Золотые глаза. Такие же яркие, как у нас с тобой или у очень знатных дворян.       Услышав это, Чонгук наконец прекратил нежиться в объятиях мужа и открыл глаза. Он несколько секунд разглядывал пока еще не расписанный потолок кабинета, а затем осторожно привстал на локтях, чтобы взглянуть на Тэхена.       — Ему могло показаться, — осторожно предположил он.       Тэхен, нахмурившись, присел на полу и потянул на свои бедра одеяния.       — Уж вряд ли. Такие вещи, Чонгук, врезаются в память надолго и всегда безошибочно. Я знаю, о чем говорю, ведь чудно помню глаза и внешность всех тех, кого покарал за измену в еще своем далеком юношестве. Это… остается в глубинах памяти, никак не забывается. Я думаю, он говорил правду, Чонгук.       Альфа молчал несколько секунд, прежде чем опуститься на шкуры вновь и заложить руку за голову.       — Я знаю всех дворян, приближенных к нашему роду, и если то, что ты говоришь, правда… то у рода Мин действительно была веская причина подумать о моей причастности, — негромко хмыкнул он и замолчал.       Мысли не роились, наоборот, выстраивались в четкую и ясную картину. Он не знал о том, что золотые глаза омеги погубили наследника Наянсыка. Это многое могло бы изменить. Но в тем более строгом секрете стоит хранить то, что могло являться правдой. Им не стоило рушить и без того хрупкий мир между их государствами.       И уж тем более о том не стоит знать Вонги, который потерял одного из своих сыновей аккурат около пятидесяти лет тому назад.