Ты обнимаешь нежно...

      — Откуда у вас эта г’итар’а, mein lieber Meister? — интересуется профессор, наклонив голову набок и будто бы любуясь открывшимся ему зрелищем. Мастер думает, что зрелище должно быть, действительно забавное, ведь он стоит на коленях перед огромным шкафом и перерывает его сверху донизу. Ему нужна была конкретная заметка, выписанная из одной из прочитанных книг по древней Иудее: хотел добавить одну параллель в роман, но не уверен в деталях, а профессор так и не приобрел привычку стучать, только насмешливо стукнул тростью несколько раз, уже будучи внутри, отчего Мастер аж подпрыгнул, ударился затылком о полку, и несколько книг попадали с нее. И вот теперь спрашивает про гитару, как будто бы Мастеру есть до нее дело.       — Какая, ко всем чертям, гитара? — раздраженно интересуется он в ответ, высовываясь из шкафа. Успевает мельком заметить, как улыбка пропадает из глаз профессора, и поднимается на ноги.       — Я не вовр’емя? — как-то обиженно интересуется тот, и в глазах такая тоска, что Мастер проклинает себя за несдержанность. — Ich kann einfach später kommen.       Теперь в его глазах что-то такое, как будто бы он вообще больше не придет, если Мастер его прогонит.       — С ума сошли, — Мастеру с трудом удается не быть ворчуном сегодня. — Разумеется, я всегда вам рад. Просто вы меня напугали.       Профессор снова улыбается (все еще через силу, Мастер уже изучил, как двигаются эти губы) и берет его за руку, принимается гладить большим пальцем по кисти, а руки у него почему-то сегодня чуть подрагивают.       — Я пр’осто пр’едстав’ил, как однаж’ды в’и от мен’я вот так отверн’ет’есь, и… — он не заканчивает, но Мастер все понимает, и у него теплые руки, и он принимается ладонь гостя гладить, согревая.       — Плохой день? — Мастер увлекает его к дивану, книги уже забыты. — Что вы вообще сейчас делаете?       — Ч’итаю манускр’ипты, ид’ет со скр’ипом, — каламбурит его гость в ответ и вдруг прижимает Мастера к себе, обвивая за плечи. — Entschuldigen Sie mir, mein Meister, ich bin heute so schrecklich besorgt…       Голос у него снова дрожит, пока он обнимает Мастера. Прижимается ледяной щекой к горячей коже на шее, едва дышит. Долго сидит, не шевелясь, и Мастеру почти чудится поцелуй ледяных губ на шее, но для этого еще слишком рано.       У них странные отношения. Профессор любит напирать на слово “мой” в каждом обращении, и Мастеру иногда кажется, что тот должен быть жутким ревнивцем, но тот совсем не заботится о конкуренции, даже когда как-то вечером, придя слишком рано, сталкивается с Маргаритой. Мастер же ловит себя на мысли, что места себе не находит, если не слышит новостей от своего немецкого друга хотя бы с пару дней. Они часто обнимаются (всегда по инициативе профессора), и тот обожает прильнуть к Мастеру всем телом, но еще больше профессор любит заниматься любовью. Они предаются плотским утехам почти каждую встречу, и солирует всегда Воланд. Мастер не говорит об этом с Маргаритой, но он уверен, что она обо всем знает.       — Was plagen Sie? — мягко, почти нежно спрашивает Мастер, сидя в кольце ледяных рук. — Kann ich helfen?       — Zukunft, — отвечает кратко гость и наконец отстраняется. Теперь у него на лице капризное выражение, тоже хорошо знакомое Мастеру. За этим выражением всегда следует приглашение куда-нибудь: выпить, на прием, прокатиться с ветерком на автомобиле, но сегодня у гостя нет настроения даже на это. Он просто молчит, откинувшись на любимую персидскую подушку и смотрит на Мастера долгим, тяжелым взглядом.       Тот вздыхает, берет Воланда за руку вновь, подносит к губам, одаривает каждую костяшку невесомыми поцелуями. Эта нежность ему самому в новинку, но сегодня, кажется, нужно начинать с нее.       — И что же рисует нам будущее? — он разворачивает руку ладонью к себе. — Что говорят вам ваши линии жизни?       — Что я вас неизбежно потер’яю, mein Schatz.       — Почему же? — Мастер принимается водить кончиками пальцев по его ладони. Сердце внутри ухает куда-то в пустоту. — Вы едете назад в Германию?       — Нет, пока не еду… но таков пор’ядок вещей, mein unschatzbar Meister. Люди… не могут веч’но быть вм’есте, — он отводит взгляд, и Мастеру чудится в этих словах что-то совсем нехорошее.       — Ну вы же не планируете рассказывать о нашей близкой дружбе в тех местах, где не следует этого делать, правда?       — Разумеется, не планирую. Aber machen Sie sich keinen Kopf. Es ist nur meine Sorgen, — резко обрывает он сам себя, и Мастер не выдерживает и хлопает себя по бедру.       — Ложитесь, — почти командует он и, хитро улыбаясь, продолжает, — mein lieber Professor.       Щеки профессора вдруг трогает румянец: он пропадает за одно мгновение, но Мастер уверен, что попал в точку. Тому, кто так часто говорит все эти дурацкие нежности, самому хочется их слышать.       Голова у профессора странно тяжелая, (совсем не как у Маргариты), и когда Мастер принимается массировать его виски, он почти стонет от облегчения.       — Kopfschmerzen? — сочувственно спрашивает писатель, и тот, кто лежит у него на коленях, только закрывает глаза, когда теплые руки принимаются массировать всю голову, делая волосы совсем растрепанными. — Вы могли меня раньше попросить, звезда моя.       Тот жмурится, как большой кот, даром, что не мурлыкает.       — Я вам сегодня почитаю новую главу, — успокаивающе продолжает говорить он, массируя два бугорка на голове (могли бы быть настоящие рога, будь его гость тем, кем хотел бы Мастер его видеть, но это лишь “старая гематома, уже совсем не больно”). — Вам должно понравиться, даже мне наконец нравится.       Его гость осторожно шевелится, а потом садится так, чтобы оказаться в объятиях. Мастер вновь испытывает знакомое странное чувство: время как будто остановилось, и нет ничего, кроме мужчины в его объятиях.       — Так откуда все-таки вз’ялась гитар’а, дор’ог’ой мой? — от этого обращения у Мастера вдоль позвоночника бегут мурашки, и он едва понимает смысл вопроса.       Как в перевернутую подзорную трубу, он видит Маргариту, поющую с этой гитарой в руках любимый романс в залитой солнцем беседке. “Ах, не забыть мне вас, дивные очи”, — и черный локон падал на ее белую шею, и она приподнимала плечо в странной привычке. — “Еще хоть раз увидеть вас”...       — Гитара? Из летнего сна, — Мастер наконец отмирает, — но я сам не играю.       — Хотите, я вам что-нибудь спою? — его гость вдруг оживляется, в первый раз за вечер, и к его лицу возвращается привычная живость, которая ему так идет. — Что-нибудь из… Die Dreigroschenoper Брехта, например. Das Lied von der Unzulänglichkeit menschlichen Strebens, wollen Sie das hören?       — Als ob es nicht genug Dunkelheit ist, — Мастер едва заметно улыбается. — Но вам-то такое нравится, вся эта тьма?       — Пр’едпоч’ли бы услыш’ать неч’то иное? Спеть вам Вер’тинского, Кокаин’етку? — Воланд уже держит в руках гитару, пальцы ласкают струны задумчивым перебором. — Или, быть может, мой дор’огой Мастер’, вы хотите услышать то, что еще не было нигде сп’ето?       — Что? — он вздрагивает от удивления, но его гость только смеется.       — Я знаю одного композитора в Гер’мании, он пишет, как вы говор’ите, “в стол”… Написал музыку к стихам Цв’етаевой. Вам понрав’ится.       У него ловкие пальцы. Они пляшут на струнах, приоткрывая Мастеру завесу тайны, и ему странным образом чудится, будто нет еще никакого композитора, и еще никто не писал этой музыки, но Воланд перебирает струны и поет этим хрипловатым, чуть встревоженным голосом жгучие строки про редкость встреч закатными часами и не-гулянья под луной. Он отчего-то упускает строки про церковную тишину и адовый огонь — но Мастер этого совсем не слышит, а слышит только нежную песнь струн и совершенно неприличный немецкий акцент в картавой, рокочущей букве “р”.       Когда он смолкает, все свечи, кроме одной, гаснут, и Мастер оказывается у него на коленях вместо гитары, расстегивая треклятые тугие пуговицы на рубашке и осыпая его лицо поцелуями.       Воланд лежит под ним, глаза безумные от тянущей страсти, белая кожа без единого волоса будто сияет изнутри.       — За солнце не у нас над головами, — шепчет Мастер и поцелуями спускается вдоль его живота вниз. Брюки профессору сейчас совсем ни к чему и это франтоватое иностранное белье — тоже. Сейчас ему нужно только расслабиться, и Мастер принимается за ласки, языком касаясь белых бедер, поднимаясь все выше и никак не давая того, о чем его молит пьяный от страсти взгляд гостя.       — Я сделаю вам хорошо, — успокаивающе шепчет Мастер. — Сегодня я обо всем думаю, мой дорогой. Доверьтесь мне…       У него слишком много слюны сегодня, и его рот невыносимо влажный, когда губы смыкаются у основания члена, но профессор только издает нетерпеливый вздох, стоит Мастеру чуть лизнуть его.       Мастер двигается умело, ловко: он уже проходил это в гимназии в школьные годы, когда все казалось забавою, но теперь ему вовсе не забавно: от адреналина кроет голову, и он сам возбужден настолько, что даже притормаживает.       — Хочу, чтобы ты взял меня, — шепчет профессор вдруг, голос у него звучит куда ровнее, чем у Мастера сейчас, — чтобы я мог это запомнить.       Мастер хочет спросить, зачем профессору это запоминать и зачем думать о расставании, когда им так хорошо, но тот поворачивается так, что у Мастера не остается слов, и он тянется сначала пальцами, а потом всем телом туда, куда зовет его Воланд.       В голове взрываются фейерверки, а перед глазами пляшут какие-то яркие пятна, бросая тени на высокие лопатки профессора, и Мастеру чудятся шрамы, а потом ему уже ничего не чудится, потому что остаются только вздохи и полустоны, и профессор вдруг шепчет его настоящее имя, и Мастер не знает, откуда он его взял, но это уже не важно, потому что все тонет в каком-то жарком мареве, и если так выглядит ад, то он готов вечно гореть.

***

      Остаток вечера проходит куда спокойнее: Мастер читает новую главу вслух, Воланд пьет вино. Они делят очередной заказанный из ресторана ужин, и Мастер в очередной раз задумывается, где именно Воланд достает все эти устрицы, закуски, морепродукты, но тот так соблазнительно облизывает красную икру с ножа, что у Мастера немного мутнеет в голове, и он вновь не спрашивает.       Они идут спать уже сильно за полночь, причем Воланд говорит, что он еще немного посидит, а когда Мастер просыпается посреди ночи от странного звука, то на мгновение ему кажется, что профессор едва слышно плачет (чего, конечно, не может быть), но тот только успокаивающе шепчет: “Спи, мой дорогой”, и Мастер не в силах распахнуть веки более.       Наутро они, как и всегда, ни о чем личном не говорят.