немерено

Среди людей часто говорят о том, что холодные руки свидетельствуют о горячем и добром сердце. Но, наверняка, люди говорят так лишь о себе подобных. Они всегда все хорошее себе присваивали, плохое на других скидывая, во всех грехах обвиняя. Такая, может быть, была у человечества природа — делить все на темное и светлое. И почему-то это единой мыслью стало у всего живого. Настолько деление такое приелось, впилось, въелось под кожу, отравляя. Даже демоны, казалось, в собственную черноту поверили, забывая о том, что они когда-то любить умели. Быть рядом с кем-то хотели. Но все это далеко в прошлом осталось, покрывшись слоем толстой пыли. Сейчас никто из них любить и не думал, зубы в агрессивных ухмылках оскаливая. Холодные руки означают горячее сердце. Его отец эту фразу повторял часто, имея в виду что-то, кажется, недосягаемое. Непонятное для юного Мобэй-Цзюня, который спросить более подробно не решался до конца самого. А потом это уже и не обязательно стало, превратилось в выученный, но совершенно бесполезный слоган. Чем холоднее твои руки, тем горячее отзывается твое сердце. Но сколько он себя помнил, его руки всегда обжигающим даже мертвых холодом отдавали — будто бы огромная ледяная глыба, а не опаляющее своим огнем сердце у него было. В его душе, никогда не греющему органу внутри тоскливые сонаты завывая, всегда вьюга бушевала, покрывая инеем все, что туда случайно забредало. От этого Мобэй ничего раньше не любил — не видел ни в чем смысла, до лучших времен тлеющее воспоминание замораживая — не чувствовал ничего. Его существование со временем зациклилось лишь на вещах абсолютно ненужных, но, казалось бы, важных. Сражения, да бесконечное, будто бы ложное правление — банально сказать — выживание. От которого внутри все выло еще более тоскливо, отвращение истинное вызывая. Пришлось и от этого вскоре избавиться, под коркой ледяной чувства последние скрывая. Так он и жил, с каждым днем стену сверкающую вкраплениями инея все сильнее и сильнее возводя. Ведь тепло его так и не показало себя, оставляя руки Мобэя холодными до дрожи всего живого, а душу его — пустырем заснеженным со статуями ледяными. Им видеть света без кокона твердого никогда не случится. Пока рядом с ним причина в себе что-то новое пробудить не появилась, хаотичным движением все устои ломая. Неожиданно так. И ни капли не ласково. Обжигающе. Только вот не холодом, давно под кожу въевшимся. А теплом, огнем незнакомым таким. Хоть и слабым, заметным еле-еле — о него все равно обжечься получалось. И до дрожи в кончиках пальцев раздражало это нечто неизвестное — непонимание в злость выливалось, далеко не случайно оставленными синяками на теле Шан Цинхуа распускалось, будто бутонами цветов изо льда сотканных. А тот принимал каждый удар покорно, морщась от боли, содрогаться заставляющей, но ни звука не издавая. Словно чужому холоду каждый раз к своему теплу обжигающему позволял прикоснуться специально, кончиками пальцев кровоподтеки оглаживая. С самой первой их встречи у Мобэй-Цзюня в душе поменялось что-то — заметил он это не сразу, к вьюге воющей слишком долго не обращаясь. Не было смысла в ней, да и внимание она, что удивительно уже потом показалось, не привлекала. Просто компания человека этого, глупого такого, пусть и местами забавного, перекрывала любой шум внутри. Тепло уже обжигающим не было, а холод таким отталкивающим не казался — они теперь исследовали друг друга, сменяя защиту и нападение на прикосновения неожиданно ласковые, изучающие. Шан Цинхуа, будто бы огонь тот самый, сам вглубь заснеженной пурги забрался, насквозь собой тело демона пронизывая. Присутствие его, когда молчаливое и задумчивое, а когда достаточно шумное и раздражающее, непривычно нужным стало. Мобэй о него ладони свои согревал, зависимость поистине зверскую проявляя. Только вот просто рядом существовать огонь не может. И, когда он потухать начинает, сколько его раздуть не пытайся, он, ничего для существования не получая, затухнет вскоре, в воздухе заснеженном тонкой струйкой дыма растворяясь. Мобэй-Цзюнь в одиночестве среди льда остался, свою зависимость в тепле отрицая до последнего. Он верил слепо, что к прошлому образу жизни вернуться сможет, как сладостный сон все произошедшее между ними забывая. Но вьюга больше не пела свои песни печалью наполненные. Более того, когда понимание достигло его — снега утихли уже, а внутри что-то просыпаться начало. Давно замороженные чувства с головой окунуться заставили в озера образовавшиеся, а сквозь снег первые ростки свои нежные листья показали. Душа Мобэя цвести начинала, словно солнцем опаленная медленно-медленно разгорающимся сердцем. Когда обжигающее кончики пальцев тепло вновь рядом с ним появилось, крепко-накрепко прижимаясь своими щеками к его ладоням холодным, Мобэй-Цзюнь, кажется, ту глупую и бессмысленную фразу из детства понял наконец-то, взглядом потеплевшим будто бы улыбку озорную внутри себя запечатывая. Но теперь это не ледяная статуя была, а распустившиеся на дереве разросшемся листья. У него руки холодные были, с кончиками пальцев в любви окрашенными, и горячее сердце, в котором любви теперь было теплее и мягче. Там она в своём белоснежном белье тихо-тихо от счастья плачет. Ведь она вновь расцветет. Ее точно на них обоих хватит.